Дыши со мной

      Он наслаждался ее беспомощностью. Он дышал ею. Пусть она не поняла еще, но каждая страничка, что она переворачивала в поисках ханахаки, приближала ее к нему.       Он не мог отказаться от их недовечеров в библиотеке. Слишком сильные эмоции. Слишком много боли.       Он пропускал ее разочарование через себя, когда она хмурила брови, не найдя в очередной книге ответов. Кажется, это была уже четвертая книга. За этот вечер.       Он умирал, когда она аккуратно облизывала кончик пальца, чтобы перевернуть страницу. Так и хотел сократить эти чертовы двадцать метров между ними и дать ей облизнуть кое-что повнушительнее. Член, к примеру.       Он внутренне застонал, когда она подняла глаза на него. Он не успел отвести свои в сторону. Да и не хотел.       У нее был такой возбужденный взгляд, будто они думали об одном и том же.       Да, Ромашка, потерпи. Уже скоро.       Их битву взглядов постоянно нарушал Рон, который всегда все портил.       Сначала Нотт думал, что ему кажется все это.       Что это игра воображения.       Ревность.       Зависть.       Но нет.       Ромашка недовольно морщилась, когда Рон, в знак приветствия, сжимал ее острую коленку.       Ну, таковы правила, Ромашка. Вы поцеловались три дня назад в Большом зале, на глазах у всех.       На моих глазах.       Кажется, я тогда умер. Снова.       Но вы теперь пара.       Терпи, Ромашка.       Но только попроси, и я вырву ему руки с корнем.       Никто не смеет тебя касаться. Принуждать.       Никто, кроме меня.       На языке тяжелый привкус. Практически металлический. Его кровь.       Побросал свои вещи и убежал. Чтобы валяться на полу, скрючившись в позе эмбриона. Чтобы искусать губы в кровь, сдерживая стоны. Чтобы с благодарностью принимать любовь.       Он и не думал, что любить – это так больно.       Убежал. И снова не увидел, как она проводила его долгим взглядом. Задумчивым. Таким же глубоким, как она сама.       – Гермиона? – Рон потряс перед ее лицом ладонью, привлекая к себе внимание. – Где ты летаешь?       И она, в который раз, не смогла ответить, где тонет.       Ему нравилась эта игра. Нравилась до боли. Он бы играл всю свою жизнь в нее. Вот только ему осталось недолго. Мадам Помфри дала ему неделю – максимум две. Но Теодор видел по лицу Снейпа – слишком оптимистично.       Ему выделили койку в Больничном крыле и огородили от окружающего мира. Но он ходил на все занятия, не показывая и вида, что с ним что-то не так.       Он самый обычный умирающий мальчик.       И пусть.       Практически всегда его рука была перевязана ее платком. Конечно, рана уже тысячу раз могла затянуться, но Ромашка сама его коснулась. И каждый вечер он сдирал кожицу. Чтобы облизнуть ранку. Чтобы снова перевязать платком.       А еще этот платок хорошо скрывал мелкую зеленую поросль на ладони. Пока еще скрывал.       Но Теодор чувствовал, что легкие не справляются. Каждый вдох был небольшой победой, плевком в лицо смерти. Каждый выдох приносил боль. Он чувствовал себя куском растения, участвующего в фотосинтезе.       И его солнцем была Гермиона Грейнджер.       Если она была его Ромашкой, то он был ее подсолнухом – всегда следовал за ней.              Снова ноющая боль в груди. И даже в спине. Все тело ломит. И Теодор этим восхищен – столько раз его кости ломались, столько раз рвались связки, а он держится молодцом.       Закашлялся. Очередной приступ. Опять выплюнул пару алых лепестков. Незаметно сунул их в карман.       Когда в следующий раз поднял глаза – не поверил им. Грейнджер стояла напротив и протягивала ему стакан с водой.       Типичная гриффиндорка.       С благоговением принял стакан из ее рук, слегка задержав пальцы на ее нежной коже.       Черт!       Мимолетное касание, а он уже потек, как девчонка какая-то.       Интересно, она знает, какой властью над ним обладает?       – Спасибо, – его голос хриплый, но совсем не от кашля.       – Да ладно тебе, – улыбнулась Гермиона и заправила выбившуюся прядку волос за ухо. – Если бы не я, то Мадам Пинс бы подошла.       – Люблю нарушать правила, – улыбнулся он.       Язык нащупал во рту очередной лепесток, и сейчас Теодор игрался с ним во рту. Смаковал. Как и беседу с Гермионой.       – Я присяду? – спросила она.       Господи, да. Можешь даже на член. Он джентльмен, даже привстал в твоем присутствии.       – Конечно.       Молчат. Конечно, они ведь разные. Не о чем разговаривать. Если только о погоде.       Но есть другой язык. Язык тела. Язык жеста.       Ох, Ромашка! Я бы тебя сейчас разложил на столе и зачитал бы до дыр.       – Можно узнать, в какой книге ты вычитал о ханахаки? – покраснела, спрашивая.       Да, нелегко ей было признать, что она что-то не нашла. Ведь библиотека – это ее владения. Как рыба в воде.       – А какие ты уже смотрела?       И она перечислила, загибая пальчики и хмуря лоб. И все ее старания мимо, потому что он и слова не понял. Просто слушал, что она что-то говорит. Просто наслаждался ею.       – Но я так и не поняла, что это, – грустно закончила она. – Ни малейшего понятия, что это.       – Это очень красивая легенда, – начал Теодор. Говорить было больно. Не хватало воздуха. А еще она была так близко. Кажется, их колени соприкасались под столом.       Господи, дай сил не умереть сейчас.       – В старые времена, когда магия еще не была подвластна смертным, а миром правили боги…       – Как красиво! – воскликнула Гермиона, придвигаясь ближе, чтобы лучше его слушать. Он говорил слишком тихо. И казалось, что с каким-то одолжением.       – На свете жили настоящие друиды. Не старцы, как их принято рисовать сейчас, а настоящие друиды. Зеленоволосые мужчины. Рыжеволосые красавицы.       Он задержал взгляд на ее каштановых волосах. В свете вечернего солнца, что пробивался сквозь окно, ее волосы отливали именно рыжим. Практически красным. Как хорошее вино.       Как же хотелось ее пригубить.       – И друиды оберегали своих женщин. Никто не мог не только их касаться, но и смотреть на нимф. А нимфы, в свою очередь, никогда не видели мужского тела.       Он был готов кончить только от одного ее взгляда. Каким заинтересованным он был. Черт, он бы не выпускал ее из кровати, если бы она все время так выглядела. Просто бы забаррикадировался и наслаждался ею.       – Но однажды смертный юноша заблудился в лесу. Никто не знает, как так получилось, но он забрел на поляну, где спала молодая нимфа. Нагая, как и было создано природой.       Ох, Ромашка. Почему я представляю тебя на ее месте?       – Он заверил ее в искренности своих чувств и сорвал самый ценный цветок на той поляне.       – Какой?       – Ее девственность.       Она покраснела, а Теодор облегченно выдохнул. Чтобы этот Уизли не позволял себе, Гермиона все еще невинна. Почти, как нимфа.       И Нотт чувствовал себя тем юношей из легенды, что развращает прекрасное создание.       – Она думала, что это любовь. Она вывела его обратно, к смертным. Он обещал вернуться.       – Он ведь вернулся? – прошептали ее губы.       Не будь наивной, Ромашка.       – Шло время. Она ждала. Его по-прежнему не было. Но рос ее живот, а в нем – доказательство ее измены. И друиды уже не могли не принять меры.       – Что они с ней сделали?       – Ее ждала смерть.       – Бедная, – качает головой Гермиона.       Да, Ромашка. Даже в твоих любимых книжках не живут долго и счастливо.       – Но она говорила о любви, и старейшины прониклись ее болью. Они дали им шанс. Месяц. Месяц, чтобы он вернулся за ней.       Месяц – максимальный срок для ханахаки. И месяц Теодора подходил к концу.       – Она не могла покинуть свою поляну, поэтому пела. Пела целыми днями, чтобы ветер донес ее голос для любимого. Пела днем, чтобы птицы повторяли за ней в каждом уголке земли. Пела ночью, чтобы волки ей подвывали.       – А он?       – А он не слышал. Он был влюблен в другую.       – Как грустно!       Ты даже не знаешь насколько, милая.       – И вот наступил день ее казни. Прилюдно, чтобы другим нимфам было неповадно. Но в ночь перед собственной казнью она родила ребенка. Намного раньше положенного. Этот ребенок не выжил бы. Не должен был. Но нимфа обратилась к луне, что повелевает на небе, и та ей помогла.       – Как?       – Она окутала ребенка холодным светом, заключив в свои смертельные объятия. Девушку не нашли. Но на утро в том месте, где она была прикована, появился цветок. Обычный белой цветок – символ чистоты и ее невиновности. Символ первой любви.       Чертова Ромашка.       – Что за цветок?       Думай, малышка, думай. Тебе как нельзя лучше знать, что это. – И раз в сто лет цветет тот цвет, Луною полной освещен, Предвестник бед, Для юноши, что не влюблен. Таит пыльца его смертельный яд, Что раз в сто лет, Глаза его манят, И оставляют след. Раз в сто лет Она придет за ним. И соберет букет, Что ей необходим. Но если его сердце пусто, Она свой дар ему протянет. И это будет грустно, Ведь за месяц он увянет.       – Что это?       – Пророчество.       – Красиво.       И так больно, Грейнджер.       – Но он искал ее. Когда его первая жена умерла, он искал ту нимфу, с которой провел лучшую ночь в своей жизни. Он узнал всю ее историю. И умер от горя, сойдя с ума.       – Так ему и надо, – вырвалось у Гермионы.       – Каждый день он просил прощения у солнца, что видело ее слезы. Каждую ночь он просил прощения у луны, что оберегало ее сон. Каждый день он чувствовал ее присутствие рядом.       И Теодор страдал также.       – И каждый год, летом, он видел поля с ее прощением.       – Как?       – Ромашка.       Гермиона вздрогнула. Что-то промелькнуло в ее глазах, она даже приоткрыла свой рот, чтобы что-то сказать, как Рон снова все испортил.       – А я тебя везде ищу, – он смачно ее чмокнул в щеку, оставляя влажный отпечаток.       Он снова умер. Лучше бы он умер.       – Что ты делаешь… с ним? – было видно, что Рон подбирал более щадещее слово-синоним к “Пожирателю”.       Спасибо и на этом.       – Мы просто… – замялась Гермиона, – занимались.       Жаль, что не сексом.       Приди ты на полчасика позже, как знать, чтобы ты мог увидеть, Уизли.       – С ним?       – Я прекрасный собеседник, Уизли, – Нотт собрал свои вещи в сумку.       Ромашки было сегодня очень много. Буквально через край. И если он сейчас не сбежит, то она догадается, что это не просто легенда.       Всему свое время, милая.       Он снова исчез, буквально растворился в дверном проеме, а она снова смотрела ему вслед своим тягучим шоколадным взглядом.       Кажется, Рон Уизли догадался, в каких облаках летает Гермиона.