Дыши со мной

      Она была возбуждена до предела. И она не понимала причину. Даже книги не приносили ей такого возбуждения, как мысли об одном слизеринце.       Что с тобой, Гермиона? Неужели потекла от хорошенькой легенды?       Так просто?       Она потрясла головой и крепко зажмурилась.       Нотт улыбнулся, глядя на нее.       Да, Ромашка. Это жизнь. Твоя любимая трансфигурация, а ты горишь. Горишь моим огнем. Сгораешь для меня.       Он довольно цокнул языком. Еще немного, еще чуть-чуть. Для счастья так мало надо.       И жить тоже осталось мало. Он уже даже внешне напоминал мертвеца. Кожа приобрела не просто бледный оттенок, а какой-то землистый. Сквозь нее были видны ниточки синих сосудов. Единственные яркие пятна на его теле. Ну и глаза, конечно, – они по-прежнему пылали лихорадочным, маниакальным блеском.       Он видел, как она сама искала с ним встреч.       Мать его женщина, это жарче любой самой смелой эротической фантазии – она сама искала с ним встреч.       А он игрался. Ему было уже нечего терять. Все настолько запущено, что можно наслаждаться последней агонией.       Он перестал заниматься в библиотеке. Он видел, как ее это выбило из колеи.       Один ноль в его пользу.       Он чувствовала ее взгляд на своих скулах в Большом зале.       Два ноль, Ромашка.       Она нервничала на совместных занятиях со Слизерином. Раньше такого не было. А еще ее парень так странно на него смотрел.       С натяжкой, но три ноль.       Он вылетел пулей из кабинета в числе первых и слышал, как ее каблучки стучали следом. Но он был быстрее.       Детка, четыре ноль.       А еще сегодня было девятнадцатое сентября. Ее день рождения. Насмешка судьбы – но и его тоже. Они даже родились в один день. Жаль, что нельзя умереть также.       Наверное, тут ничья. Но у Тео было хорошее настроение, поэтому пять ноль в его пользу.       Нумерология. Такой скучный предмет, если быть честным. Все эти руны, планеты, позиции.       Вот есть хорошая поза – она раком, он сзади. Но тут такого не преподавали. А жаль. Тогда от желающих на факультатив отбоя бы не было.       Но сейчас их было так мало, что всех объединили в одну группу – Гермиона, он сам, индианки Патил с Браун, пару девочек с Рейвенкло и Эрни МакМилан.       Он понимал, что он тут забыл, но Эрни? Неужели тоже девочек кадрить сюда пришел? Но тут же кроме Гермионы никого не было.       Он подумает об этом позднее.       Прозвенел звонок, и пока все не спеша скрипели стульями и складывали записи, Нотт уже вышагивал по коридору.       Ее быстрые шажочки отдавались эхом в этом же коридоре. Как же хотелось остановиться, развернуться и прижать ее к стене, наслаждаясь смесью страха и возбуждения.       Он мог бы сделать ее день рождения особенным. Свой день рождения.       Чтобы не случилось, главное, не останавливаться. Он просто не сможет держать себя в руках. Так хотелось ослабить галстук, туго завязанный по самую шею. Нельзя – там раны.       Ни одна сила на свете не сможет его остановить. Ни одна, кроме…       – Теодор! – ее голос звонко разнесся по коридору.       Не останавливаться.       – Теодор!       Через пару минут коридор наполнится студентами, спешащими на ужин. Две минуты.       Продержись, слабак.       – Тео!       Замер, как вкопанный. Обернулся. Надо убедиться, что это точно к нему. Он ведь не единственный Тео на свете.       – Гермиона, – кивнул он.       Так близко. Буквально напротив. И в этот раз между ними ничего нет. Только одежда.       Жаль.       – Ты убегаешь от меня?       Ромашка, это не бегство, а тактическое отступление.       – Нет, конечно, – сдержанный ответ. Ладонь зачесалась – растения в нем начали активную жизнедеятельность.       – А я вижу, что ты уже четыре дня меня избегаешь, – выпалила Гермиона на одном дыхании.       Что она сказала – четыре дня? Так мало. Она все время у него перед глазами. Время для него измеряется не днями, а спазмами.       Стоп, что?       Сказанное ею долго пробивалось сквозь него. Но прямо в сердце.       Листы пергамента, что он держал в руках, упали на пол с тихим шелестом.       Не сговариваясь оба опустились на пол, собирая их.       Так близко, просто непозволительно.       Самая лучшая боль на планете.       Их руки встретились, потянувшись за последним листом. Оба замерли.       Жара и холод. Осень и весна.       Она не отдернула руки, а он просто не мог оторваться. Еще одна ласка, случайно украденная у нее.       Чье сердце так гулко стучит? Его или ее?       Он не знал. Просто его пульс разрывал вены, стуча за двоих.       Вот оно что – одно сердцебиение на двоих.       Ты хотел что-то сделать.       Ты обещал.       Ты старался.       Давай!       – Гермиона? – по-прежнему не убрал руки.       Оба встали, придерживая руку друг друга.       – С днем рождения, – выпалил он.       А в следующую секунду его губы разбились о скалы ее губ.       Где-то далеко кричали чайки, отдавая эхом в его голове.       Или его внутренний монстр наконец-то получил желаемое.       Мало. Чертовски мало.       Мало времени. С секунды на секунду коридор наполнится студентами.       Листы снова разлетелись по сторонам, ненужные никому.       Руки были свободны, и он ждал, что она его оттолкнет.       Пощечину.       Он ждал пощечину, и с благодарностью подставил бы вторую щеку.       Но она лишь шагнула к нему.       Черт!       Это он должен был прижать ее к стене.       Но наоборот даже лучше.       Он был нежным. Осторожным. Сам с себя был в шоке.       Но держал страсть в ежовых рукавицах.       Его уверенные губы настойчиво ласкали ее трепещущие. Его твердый язык уверенно очерчивал их контур. Не рискнул пугать малышку, углубляя поцелуй.       Не сегодня.       Сегодня он уже разведал территорию.       Он было в штаны не кончил, когда Гермиона позволила своим рукам заскользить вдоль его.       Малышка, аккуратнее на поворотах. Я не святой.       Это произошло слишком быстро. Он не был к этому готов. Она резко разорвала поцелуй, и он почувствовал пустоту. Будто кто-то украл у него половину себя.       А еще он почувствовал прохладу.       На ладони, что была забинтована ее платком.       Должна быть забинтована ее платком.       Но она уже сорвала его и во все глаза смотрела на предательскую ромашку.       Слишком коварный маневр для гриффиндорки.       Слизерин тебя ждет, детка.       – Теодор, – только и смогла сказать она.       – Это просто цветок, Гермиона, не бери в голову, – сам нагнулся и собрал все свои бумажки.       – Но он растет прямо из твоей руки!       – Бывает, Грейнджер! – он попытался пройти мимо, но она его остановила.       – Это ханахаки, да? – смотрит сквозь него, но прямо в душу. Блуждает по его лицу, ища подтверждения своей догадки. Но все время возвращается к его рукам. – У тебя есть еще раны?       – Мне пора, – он снова хочет обойти девушку, но та опять преграждает ему путь.       Детка, ты меня провоцируешь. Я сумасшедший и скоро умру, меня не пугают последствия.       – Где я могу прочитать об этом? – не сдается Гермиона.       Он думает. Если она стала играть в его игру, то нужно рассказать Ромашке правила.       – Загадки колдомедицины, – прерывисто бросил он, – пятый том, страница триста девяносто четыре.       И он смог уйти. Она сама шагнула в сторону, пропуская его.       Сбежал, не оглядываясь.       Пулей вылетел во внутренний дворик.       К черту ужин. Он сыт любовью.       Кожа горела в местах, где она его касалась. Нотт думал, что она сейчас снова треснет, но нет – спасительное жжение, целительное тепло.       Прошел мимо хижины Хагрида, чуть дальше, практически дошел до Запретного леса. Там были те, кто уродлив, как он. Уродливы телом, но не душой.       Они не заставили себя долго ждать. Тут же закружились и спустились с небес.       Фестралы.       Целый табун.       Самые уродливые лошади на свете. Еще и крылатые.       Нотт не понимал, почему такому убожеству дали крылья.       Но они были слишком умны. Слишком осторожны. Практически, как люди.       Теодор любил смотреть на их умные морды, обтянутые черной кожей. Он видел в их черных глазах свою судьбу.       Он тоже не выбирал, в кого влюбиться. Только поэтому он уродлив.       Хотя его ребра, как и их, угловато выпирали. Ноги тоже казались слабыми, но по-прежнему выдерживали его вес.       И не только его, если подумать. Он прекрасно помнил, как первый раз коснулся ее в библиотеке.       Ну почему это именно Гермиона Грейнджер? Вокруг столько девушек – красивых и не очень, а он влюбился в нее.       Он даже не смотрел на нее. А вот после пятого курса она запала ему в душу, буквально проникла в каждый атом тела. И этим летом он дошел до безумия. До его последней стадии.       Что ж, он все равно не знал, на чей чистокровный и наманикюренный пальчик должен был натянуть колечко на выпускном.       А теперь и вовсе было все равно – первый месяц шестого курса – последний.       Нет, Гермиона была красива. Умна. Она дала бы фору любой чистокровной девушке. Хотя это неважно. Сам Теодор не страдает предрассудками.       Настолько не страдает, что летом встречался с девушкой. Обычной. Человеком.       Не сложилось, но он пытался. Та была умна не по годам, очень начитанна. И до скрежета в зубах правильной. Такая же как Грейнджер, только не Грейнджер.       И он не мог.       Зачем ему жалкая пародия, когда в сентябре будет неповторимый оригинал?       Конечно, он много думал о том, а есть ли у него шанс.       Но шанса нет.       Потому что это вопрос времени, когда Уизли бы завалил ее на лопатки. Или поставил бы на колени.       Неважно. Ведь больно одинаково сильно.       Чисто гипотетически, она могла быть с ним из жалости. Она ведь гриффиндорка, разве альтруизм у нее не в крови?       Но ханахаки не обманешь.       Будь у них больше времени, он бы ей понравился. Они бы вместе преодолели стереотипы. Она бы влюбилась. А его любви хватило бы на обоих.       – Какое уродство, – уронил Тео.       – Они не выбирали, какими родится, – раздалось за его спиной.       Он обернулся, вздрогнув.       – Полумна, – поздоровался он.       – Теодор, – она даже знала его имя.       Она встала рядом. Не сзади, а сбоку. И боковым зрением он видел ее напряженный силуэт.       Он был уродом и приходил сюда посмотреть на себе подобных. Но что она забыла тут? Она же была ангелом с Рейвенкло. Так говорил Блейз, и Тео ему верил на слово.       Разве он может упрекать друга, когда сам влюбился в принцессу с Гриффиндора?       – Ты тоже их видишь? – спросил он, потому что молчание было чересчур громким.       – Да, как и ты, – она была удивлена его вопросом. Она по жизни выглядела удивленной.       Нет, не так. Она была воздушной и удивительной.       – Кто?       – Мама, как и у тебя, – ответила Полумна.       И снова это молчание. Но это молчание было громче шепота. Громче самого отчаянного крика.       Они не выбирали, какими родиться.       Как и ты.       Все было предначертано.       И от судьбы не сбежишь.       Он чувствовал себя уродом, изгоем.       Он был наполнен тьмой, которая хлестала через край.       Он так боялся засосать Гермиону в свою черную бездну, но оказывается, свет можно встретить даже во тьме.       Полумна Лавгуд – белокурый ангел – указал ему на это.       Даже в ней была тьма.       Значит, Теодор был еще не потерян.       – Спасибо, – поблагодарил он. Улыбнулся. Искренне. Второй раз за сентябрь.       И ушел, заставляя девушку загадочно смотреть ему в спину.       Удивительно, но уже вечер, а боли все нет.       Нащупал пульс, чтобы убедится, что жив.       Жив.       Затянулись раны. Удивительно, но они выглядели старыми. Будто утром он не валялся в луже крови.       Губы еще приятно кололо от прикосновения чужих губ.       Странно, но Ромашка не пахла ромашкой. Даже не шоколадом или медом.       Она пахла свободой. Чем-то новым, свежим.       Она пахла утренним рассветом и росой.       Жаль, что он понял это на своем закате.       Взгляд зацепился за рыжую макушку.       Уизли. Желудок скрутило в тугой узел. Он был слишком счастлив.       Так глупо и грязно, но Теодор юркнул следом за Уизли в туалет.       Поттер тоже там был.       Подозрительно. Это же девчонки ходят стайками в туалет, парни так не делают.       Хотя кто знает, что у этих гриффиндорцев в голове. А Поттер вообще поехавший на голову.       Зашел в кабинку. Что дальше?       – С Невиллом я уже поговорил, – донесся голос Уизли. – Его не будет в комнате. Как и Симуса.       – Но я ни с кем не встречаюсь, мне негде будет переночевать, – возразил Гарри.       Рон рассмеялся. У Теодора внутри что-то оборвалось. Наверное, очередная важная ниточка в сердце, что заставляла глупый орган работать.       – Ну, подцепи кого-то на вечеринке, – советует рыжий. – Ты же Гарри Поттер, любая скрасит тебе ночь.       – А это точно на всю ночь?       – Ну, я не хочу никуда торопиться. Надо сделать все красиво, – Рон даже причмокнул от предвкушения.       – Лучше бы ты ей книгу подарил, честное слово, – как-то грустно обронил Поттер.       Нотт на секунду проникся грустью Гарри.       – Ну сколько можно уже обниматься по углам? Мы ведь взрослые люди, она должна это понимать. А тут она будет такая красивая, в платье, ну знаешь, все девчонки ведь наряжаются на праздник. Я тоже костюм надену.       – Без подробностей, пожалуйста, – Гарри закрыл уши руками.       Нотт тоже.       Раздался слив воды, затем хлопнула дверца рядом. Гриффиндорцы помыли руки и вышли.       А Нотт задыхался.       Умирал.       Захлебывался собственным горем.       Сегодня его Ромашке помнут лепестки.       Тело содрогнулось в спазме, и Нотт отхаркнул несколько лепестков. И кусочек легкого.       Все. Последняя стадия. Пациента нельзя реанимировать. У пациента пустота под ребрами.       Он пережил это. Небольшая победа над собственным телом.       Игра началась, Ромашка.       Если сегодня ты станешь женщиной, то уже завтра ты станешь моей женщиной.       Моей.       Приятный спазм скрутил тело непозволительно приятной судорогой.       Кажется, он становился мазохистом, но ему это нравилось.       До боли.       Этой ночью он кончит себе на живот, выхаркивая ее имя кровавыми лепестками.       Время стало отсчитывать секунды назад.