Дыши со мной

      Она бежала по коридору. Куда угодно, лишь бы подальше от Больничного крыла. Лишь бы подальше от этого Нотта.       Слезы непроизвольно вытекали из глаз, и она пыталась их аккуратно промакивать уголком мантии.       Самое отвратительное начало выходных.       Когда он сказал, что есть пара вариантов, она подумала, что ей, возможно придётся, сварить какое-то сложное зелье, возможно, даже пожертвовать свою кровь, или же провести несколько бессонных ночей над книгой, но он…       Потрясла головой, словно хотела забыть все это. Но понимала, что это навсегда останется в ее памяти.       Портрет с Полной дамой с грохотом закрылся за ее спиной, когда она пулей влетела в гостиную Гриффиндора. Щеки были красными, но не от быстрой ходьбы.       Казалась, на нее не просто смотрели, а в наглую пялились все, кто присутствовал в гостиной – человек десять, но Гермиона передернула плечами.       Слишком липко. Даже грязно. Она и Нотту сказала, что она не такая. А он лишь сильнее сжал руки на ее коже в ответ, словно проверял порог дозволенности.       – Где ты была? Я ждал тебя всю ночь! – Рон первый подошёл к ней и сразу же начал возмущаться.       Даже не заметил, что она расстроена.       Конечно, она ведь Гермиона Джин Грейнджер, и все считали, что она может расстроиться только из-за оценки, но контрольных еще не было и пока что не намечалось.       Значит, нет повода для грусти. Наивные. Тут человеку плохо. Теперь двум.       – Я переночевала у Луны, – ответила девушка, не давая себя поцеловать.       – Тогда этой ночью ты осталась без сладкого, – он щелкнул ее кончиком пальца по носу. – Но ничего, я что-то придумаю на сегодня, – и подмигнув, он вышел из гостиной.       Страх. Гермиона чувствовала страх и никак не могла это объяснить.       То, о чем говорил Рональд – естественно. Так и должно быть у пары, но она была не готова к этому. Каждый раз, когда он позволял себе чуть больше, по позвоночнику пробегал холодок, заставляя девушку вздрогнуть и отстраниться.       Вспорхнула по лестнице и громко хлопнула дверью. К ее радости, соседок по комнате не было. Сорвала с себя вчерашнюю одежду, словно пыталась сорвать кожу.       Да, впереди два выходных, и можно одеться поуютнее. Но Гермионе было привычно в школьной форме. Белая блузка с бордовым галстуком и юбка. Единственное послабление, которое она себе разрешала на выходных, это чулки. На выходных, вместо колготок, она носила тёплые чулочки. И ей это нравилось.       К слову, не только ей.       И сейчас она почувствовала себя немного лучше, когда облачилась в привычное. Но по телу почему-то била мелкая дрожь, и чтобы успокоиться, она завязала галстук потуже.       Совсем, как Нотт.       Тут же сорвала его и опустилась на кровать, сжав виски пальцами, словно тисками, стараясь удержать пульсирующую в голове боль.       – Все что угодно, – прошептала Гермиона, и первой его коснулась.       – Есть пара вариантов, – немного подумав, ответил Теодор.       Ох, детка, он даже не думал. Просто старался совладать с эрекцией от своих фантазий.       – Разреши тебя коснуться, – просит он.       Только потрогать. Пока что.       – Ты хочешь меня потрогать? – переспрашивает она и хлопает своими карими глазами.       Ох, в точку, Ромашка. Ты такая трогательная, что я тебя бы трогал и трогал.       – Очень, – судорожно выдыхает он.       Она смотрит на него и не может понять его странную просьбу. В чем подвох?       – Разреши тебя коснуться, – практически умоляет он.       Она неуверенно кивает и буквально чувствует, как ему полегчало только от разрешения.       Он поднимается с кровати и протягивает ей руку, помогая встать.       Обходит девушку по кругу, и в конце второго круга замирает у нее за спиной.       Видит ее мурашки на шее, когда опалил ее своим дыханием, нагнувшись, чтобы наполнить легкие ею.       Не торопится. Смакует. Наслаждается тем, что боль отступает. Созерцает прекрасное.       – Ну коснись уже, – не выдерживает она напряжения.       Рассмеялся. Хрипло. А потом положил руки на ее плечи, точно перекладывал с себя груз ответственности.       Она дрожала, как и он, когда его руки плавно заскользили вниз.       Переплел пальцы с ней, и она вздрогнула еще раз, ощутив, какие грубые у него теперь руки из-за мелкой поросли.       Это было странно. А еще ей было это вновинку. Смешанные чувства.       Но это не мешало ей наслаждаться ситуацией.       Она наслаждалась тем, как его пальцы уже скользили по платью, пересчитывая косточки позвоночника.       Выгнулась, когда ловкие пальцы задержались на талии.       Какая-то часть хотела, чтобы пальцы спустились ниже и сжали ягодицы – Гермиона была уверена, что и это у него получится лучше, чем у Рона.       Но он джентльмен – руки не перешли черту.       И у Гермионы вырвался вздох разочарования. И это не укрылось от Нотта, который впитывал каждый ее выдох.       И пусть руки не опустились ниже, но пальцы уже поглаживали живот сквозь тонкую ткань.       Затем одна рука стала скользить вверх – ребром прошла между грудью и несильно сжала горло.       Он пытался держать себя в руках, но это было сложно, когда его руки были на ее теле.       Еще немного, и прямо в рай. Но тело горело, подсказывая, что его ожидает иной путь.       Его отрезвил стон. Ее стон, который сорвался с губ, когда он чуть сильнее сжал пальцы.       – Я не хотел, – он испугался, что сделал ей больно. Ненароком.       Быстро развернул ее лицом к себе.       – Все хорошо, – поспешила заверить Гермиона.       Нотт не мог поверить своим глазам – лёгкий румянец на щеках и шее, и явно не от его рук, сбивчивое и тяжелое дыхание, ее колышущаяся грудь. И глаза – особенно глаза – такие живые и возбужденные.       Черт, джекпот!       Детке нравятся плохие мальчики. Так стереотипно, если честно.       – Тебе легче? – спросила она.       – Намного, – он вытянул вперёд руки, вверх ладонями, показывая, что они снова нормальные. Просто как будто в ожогах, в травмах, но человеческие.       – Я так на тебя влияю? – не верит девушка.       Ее палец чертит какой-то узор на его ладони, а он хочет, чтобы этот рисунок навсегда отпечатался на его коже, словно татуировка.       А еще очень хочется взять ее ладонь и приложить к паху, чтобы она наверняка поняла, как именно на него влияет.       – Даже не представляешь, как сильно.       – Как ты это скрывал? – она внимательно осматривает его.       Видно, что болезнь его подкосила. Почему же никто не заметил?       – Ну, Блейз тоже знает, – нехотя признался Тео.       И Гермионе стало легче от этой новости. Что хоть кто-то, но поддерживает его.       – Я имела ввиду, почему ты раньше это скрывал, а вчера оказался в Больничном крыле? – улыбнулась девушка.       Потому что тебя вчера лишили девственности, детка. И заметь, это был не я.       Но он был слизеринцем. А это значит, все ради себя.       – Я просто слышал, какой подарок тебе Уизли подготовил, – сказал и опустил глаза в пол. Но все равно увидел ее взгляд.       – И ты… И у тебя случилось обострение? – пыталась она взять себя в руки.       – Каждый раз, когда вижу вас вместе, – честно признался Теодор. – Но вчера… Прости, но это выше моих сил. Я это не контролирую.       Она поджала губы. Она и не знала, что Рон, оказывается, такое трепло. А потом сердце предательски екнуло, ведь он сказал, что придумает что-то на сегодня.       А он увидел ее заминку. И его сердце тоже неприятно екнуло, но по другой причине.       – Думаю, тебе лучше уйти, – его настроение резко поменялось, и от Гермионы это не укрылось.       Неужели она снова сделала что-то не так?       – Я хотела помочь, – очередная попытка оправдаться.       – Уже помогла, спасибо, – видел непонимание в ее глазах, но не мог ничего поделать. – Мне правда лучше, но тебе стоит уйти.       – Почему?       Потому что он слишком жалок.       – Потому что ты не захочешь на это смотреть, – слишком резко бросает он. Но может себе позволить, ведь это именно его кости ломаются в агонии.       Она с ужасом смотрела, как на его белой рубашке разрасталось пятно. Красное.       Он всегда терпел это в начале, но сейчас не стал – расстегнул несколько пуговиц, обнажая слишком белую кожу. Гермиона с ужасом смотрела, как он вырвал из собственной груди три цветка.       Чертовы ромашки.       – Ждёшь, пока я тебе букет подарю? – огрызнулся слизеринец.       Он не простит себя за то, что огрызнулся. Но боль заставляла его показывать свой характер, который он подавлял в ее присутствии. Зверь рвался наружу и требовал дать выход боли, причинив ее кому-то другому.       И к его ужасу, это была Гермиона.       – Я помогу, – прошептала девушка.       Альтруистка.       Он рассмеялся с ее наивности, а потом резко закашлялся. До слез.       А она действительно была альтруисткой, раз все это время была рядом, держала за руку и что-то говорила своим нежно-напуганным голосом.       Это были лучшие двадцать минут в его жизни.       – Хочешь, я покажу тебе магию? – вымученно улыбнулся он.       – Ты думаешь, я еще что-то не знаю о ней? – улыбнулась она в ответ.       – Не боишься испачкаться? – протягивает ей ладонь.       Думал, что побрезгует, но она вложила свою маленькую руку в его ладонь. Он тут же приложил ее ладонь к своей коже.       Это было мучительно-сладко – управлять ее рукой, вести ее. Она такая ведомая в его опытных руках.       Сначала она смущалась от этого контакта, он это видел по красным кончикам ее ушей, но потом с интересом смотрела.       С интересом.       На него.       Ведь он ходячее пособие.       Раз в сто лет, как ни крути. Будет что детям рассказать.       – Они… затягиваются, – с трепетом произносит девушка. – Тебе правда легче, – улыбается она.       А могло быть просто отлично, если бы ты переместила руку ниже. Тебе бы это тоже понравилось, Ромашка.       – Почему они снова?..       – Мы говорили о тебе с Уизли, – прерывистосто сказал Тео, чувствуя, что кожа снова начинает гореть.       Цветы в его душе опять искали выход, но ладонь Гермионы их еще сдерживала.       – Каждый раз, когда ты нас видел, то…       – Да, цвел.       Сухо. Больно. Отчаянно и беспросветно.       – Мне так жаль, – она была искренней. – Я попробую, чтобы ты…       – Спасибо, – улыбнулся слизеринец.       Не долго осталось. Но спасибо и на этом.       Я придумаю что-то на вечер – и Гермиона снова содрогнулась.       – Но когда пойдут слухи – это не моя вина, – шепчет она.       Слухи?       Во имя Мерлина, о чем ты, Ромашка?       А потом понял. Точно. Она же провела ночь с Уизли.       – Уходи, пожалуйста.       – Я хочу помочь.       Ты меня убиваешь, Ромашка. Медленно и мучительно.       – Чувствуешь? – он перемещает ее ладонь. Прямо на сердце. – Чувствуешь?       И она чувствует, как под ее пальцами трепещет его сердце. Как отчаянно отбивает ритм. Как цепляется за жизнь.       Она обязана его спасти. Это ведь несложно – просто его касаться.       Даже приятно.       Обоим.       – У тебя кровь, – спохватилась она.       Действительно, треснула губа, и алая струйка уже пересекала подбородок.       – Мелочи, – отмахнулся он.       И не врал – одно ее присутствие притупляло боль.       Да, кожа меньше зудела.       Нет, было только лишь больнее.       У него это получилось вчера, и он думал, что снова сможет.       Это было важно, как вдохнуть полной грудью.       Это было важно, как глоток воды в пустыне.       Недосягаемо и невозможно.       Но она была рядом.       Терять было нечего. Наверное, это эйфория, но он был уверен, раз получилось однажды, то и сейчас снова получится.       Она негромко вскрикнула, когда он сократил эти ничтожные миллиметры между ними. Снова его тёплые губы на ее.       Определённо, эйфория.       Но в этот раз он практически сразу же получил пощечину.       Отступил назад и смотрел на свою разгневанную богиню.       Определенно, стоило упасть на колени и молиться на неё. И он бы с удовольствием бы опустился вниз и нашёл бы покой между ее ног, но ее взгляд, метающий стрелы, еще удерживал от очередной глупости.       – Я не… – не мог соврать. Потому что хотел.       – Не хотел? – подсказывает девушка.       – Да, – выдыхает слизеринец.       Но почему-то именно она виновато улыбается.       – Нет, я соврал, – быстро произносит Теодор.       Она непонимающе смотрит на него.       – Да, я лжец, но я этого хотел. Я этого хочу. Мне это нужно, – делает шаг к ней, но она поспешно делает два назад. – Я тебя не обижу, просто…       – Нет, – категорично произносит Гермиона.       – Но ты ведь здесь, – обезоруживает ее всего одной фразой.       Она и не заметила, как он уже снова сократил расстояние между ними, и его пальцы обвили ее запястья.       – Я не такая, – шепчет Гермиона.       Конечно.       – Тогда зачем ты тут? – горячий шепот у самого ее уха.       Отступать некуда. И Гермиона чувствует себя последним человеком на Земле, но делает то, что обещала не делать.       – Снейп начисляет мне очки за наши встречи, – страшные для него слова срываются с ее губ.       Больно. Невыносимо.       Возможно, даже обоим.       Острая боль прямо в сердце. Что это? Ее слова или же цветы решили поразить последний орган?       – Сколько? – он прикрывает глаза. – Цена твоего присутствия, – поясняет юноша, когда не услышал ответа.       – Неважно.       – Знаешь что, Грейнджер? – его глаза распахиваются. – Ты такая же. Ты именно «такая», Гермиона Грейнджер.       – Не такая, – возражает гриффиндорка.       – Никогда сюда больше не приходи, – задыхается.       – А как же…       – Убирайся, – срывается с его губ.       – Я просто хотела помочь, – жалкая попытка оправдаться.       – Тебе не кажется, что стало только хуже?       – Я не хотела.       – Убирайся, – полушепот, полурык. Отчаяние.       А она не уходит.       А в нем теплится надежда, что это что-то значит.       – Почему же ты не уходишь? – все замирает в ожидании ее ответа. Даже воздух.       Она должна была сказать, что ради него. Что что-то есть.       – Ты меня держишь, – просто сказала она, кивая на его руки, что по-прежнему стискивали ее запястья мертвой хваткой.       Лучше бы соврала, Ромашка.       – Больно, – только и мог сказать он.       Его пальцы выпустили из плена ее руки, которые она тут же принялась растирать, бросая на него какие-то неопределенные взгляды.       Но не уходила. По-прежнему тут.       И от этого становилось только больнее. Будь прокляты эти гриффиндорцы со своим благородством и желанием помочь.       Было больно, но надо было помочь ей уйти – он чувствовал, как мелкая поросль уже царапает горло.       – Ты хуже, чем просто «такая», Гермиона, – она вздрогнула. – Ты делаешь это за оценки, за баллы.       – Замолчи, – шепчет девушка.       – А ты хорошенько убедилась, что не продешевила? – он делает шаг вперёд, намеренно пугая ее.       – Не подходи, – вытягивает Гермиона руки перед собой.       – Боишься?       – Ты не в себе.       Именно, детка. И даже не в тебе.       Резкий выпад в ее сторону, и вот она уже прижата к его телу. Он намеренно крепко прижал ее, чтобы она почувствовала.       И она почувствовала.       Нотт улыбнулся и разжал руки, давая Гермионе свободу выбора. И она сделал так, как он и думал – храбрая гриффиндорка сбежала.       – Именно этим все закончится, если ты снова придёшь, – прокричал он ей в спину.       Лучше пусть вообще не приходит, чем появляется тут из жалости.       И вот она сидит в своей комнате и пытается проанализировать все то, что с ней произошло. Злится на саму себя, на Снейпа и, конечно же, на Нотта.       Дала себе обещание, что больше никогда не поднимется в Больничное крыло к нему – ее образ жизни не должен меняться только потому, что в нее угораздило влюбиться слизеринцу.       А еще она не понимала, почему он ничего не делает. Если она ему так нравится, то почему он так мало с ней общается? Почему не уделяет ей чуть больше внимания?       Если бы она знала.       Но она все равно оправдала его, а не себя – ведь он умирает. И все из-за нее.       Остаток субботы прошел в тумане. Кажется, она сделала домашку, приняла участие в каком-то споре, наблюдала за партией Рона и Гарри в волшебные шахматы.       Но словно в тумане. Мысли упорно возвращались к Теодору Нотту.       Практически отчаянный вздох вырвался из груди.       Его слишком много.       Падма и Парвати под вечер появились в их комнате, которую они делили на троих.       Гермиона попыталась вернуться в привычную колею.       – Сегодня суббота, девочки, – улыбнулась Грейнджер, – в какую игру будем играть на этих выходных?       Но индианки лишь переглянулось.       – Не сегодня, – улыбнулась Парвати.       Гермиона наблюдала, как соседки по комнате куда-то собираются. Что-то подсказывало, что это не просто так.       – Ведите себя тихо, – напутствовала Падма, выходя с сестрой из комнаты.       По позвоночнику прошёлся холодок. Но Гермиона попыталась себя успокоить, и практически у нее вышло забыться, погрузившись в книжку.       Но ураган по имени Джинни смел эту плотину – между паникой и спокойствием.       – Ты еще не готова? – ахает подруга, плюхаюсь рядом с Гермионой на кровать.       – К чему? – Грейнджер даже не делает попытки понять происходящее.       – Так ты же вчера осталась без подарка, – заговорчески подмигнула Джинни. – Так что давай, сходи в душ и жди, – Уизли не давала вставить и слова, все говорила и говорила.       И Гермиона сама не заметила как, но уже стояла с пушистым полотенцем под дверьми ванной старост.       Она снова убедилась, что Рон Уизли – трепло. Она ему устроит!       Тем не менее, она приняла ванну. Пар забирал с собой немного переживаний и уносил все это ввысь потолка.       Самая долгая ванна за всю ее жизнь – практически два часа. Очень не хотелось возвращаться в Башню Гриффиндора. Но куда ей идти?       Хогвартс такой большой, но маленькая гриффиндорка не могла найти себе места.       А еще она злилась на Джинни. Подруга должна быть на ее стороне, но почему-то потакала брату. Предательница!       – Предательница! – вслух воскликнула Грейнджер, когда разглядела, что еще ей подсунула Джинни.       Эта ночнушка была слишком откровенна для Гермионы Грейнджер.       – Я ведь не такая, – Гермиона приложила руки к пылающим щекам.       Почему она все время делает то, что от нее ожидают? Она не знала.       – Я не такая, – снова повторила Грейнджер, но чуть громче.       Был только один человек, который мог ей помочь.       В эту ночь Гермиона Грейнджер не вернётся в Башню Гриффиндора. Снова.       А еще она снова нарушит обещание, данное самой себе. Снова.