И что-то важное между

Сидели тихо-ровно, керосинили, потом позвонил Саня. Косу первому. Напомнил, где все будет, пошутил, что быстро и небольно, как у зубного. Вите — через минуту. Не знал, что они вдвоем и обмывают витину новую квартиру на Якиманке. Витя вздохнул, зажал плечом трубку, сделал Косу знак, чтобы не таскал винегрет с его тарелки. Нарезал по комнате круг. Когда проходил мимо, Кос ухватил ему хлястик халата, потянул. Витя остановился. Шатнулся. Дакнул трубке. Положил Косу на голову ладонь — и ей ничего не сделал, подержал просто. Кос поворошился в салате, обдышал рюмку — и все с витиной ладонью на маковке, как дурак. Саня отключился — громко треснула линия. Витя убрал руку, ушел к себе. Сел. Из мебели ему успели привезти только кровать и ковер, поэтому ели на полу, как дикие люди. В белой пустой комнате. С незашторенным окном. — Ну че там? — спросил Кос. Витя взял вилку, повертел. Ответил: — Все то же. Сокольники, крестики. Выловил из банки кильку. Потряс, положил на крышку — ждать, пока обтечет. Расправил завернувшуюся газету. Кос видел, что слова ему подпирали уже язык — и куда только жрачку будет класть. Вздохнул: — Давай, расчехляй свое разумное-вечное. Витя сделал лицо. — Да иди ты. — Поскреб щеку. — Я же все понимаю. Оно ведь не ради Ваньки, там у Шуры свербит легальность, одобренность эта сверху. В своем деле мы все правые, только правда, получается, тоже своя, частная, а хочется ее как-то… Усилить. Страна ему в этом щас не поможет, страны-то толком нет — значит, бог. Хотя с ним тоже вопросы, конечно. Сунул вилку в рот, подтолкнул банку к Косу. Кильки качались там тупые и слепоглазые — Кос брать не стал. Витя выпил рюмку, постучал себя по груди, икнул. Заговорил снова, ускользающим каким-то голосом. — Вот папа мой, да. Папа до Берлина дошагал, ты сам в курсе, он эту свою карту всем сует, даже газовикам. Пять лет на фронте, только шрам остался — от осколка. Всю жизнь с красным флагом, горнила трудовые, аля-улю, а тут выдал недавно, что войну под богом прошел, поэтому так. Повезло. Ну я ему типа: а до войны ты под кем тогда дошел? А брат твой, ну мой дядька, — они погодки, вместе служили — че, свернул куда-то не туда, если подорвался? — А он че? — спросил Кос. Хотя спрашивать не хотелось. Что-то в этом было — от чужой замочной скважины. Витя зашелестел целлофаном, переставил тарелки. — Да ниче. Отмахнулся. Пока, говорит, у тебя все наполовину, потом допетришь, что не надо, как в аптеке, взвешивать. Ерунда, в общем. Вот у македон… помнишь, у товарищей древних греков, было богов — тыща. Сколотили пантеон — очень удобно, бог на каждый чих, только успевай просить и быков резать. И где они все щас? — На Олимпе, — ответил Кос, плеснул себе. — Греки же. Если Витя доставал откуда-то несчастных своих македонян, или звал Саню Шурой, или перекрикивал радио — делалось ясно, что скоро конечная. — Уел, — согласился Витя, длинно помолчав. — Академик. Кос помотал головой — от виска к виску перекатался свинцовый шарик. — Не я. Витя подлез под руку с рюмкой — будто это был тост. Чокнулись, хлопнули хором. Кос сдвинулся по стене ниже — выключатель давил в лопатку. Витя разрубил кильку надвое. Сказал: — Знал бы Юрий Ростиславич, куда нас с утра потащат, у него бы — кто там, бля? — Циолковский с красного угла отвалился. — Не узнает, — сообщил Кос. — Они отделом умотали в Буковель по путевке, лыжню мучать. — И сложил углом салфетку. — Вот тебе че за разница, сильно жмет? — Мне, в целом, побоку, — пожал плечами Витя. — Чем бы другие не тешились и тэдэ. Я от коллектива не отрываюсь, даже если коллектив че-то такое делает… Знаешь, Шура захотел в Сокольники забашлять — и забашлял, и я ему обстряпал это дело. По расходной статье через «Курс-инвест». Чисто, как в больнице. — Это весной когда? — смутно припомнил Кос. — До карусели июньской с деньгами? Сам-то он сильно за котлом не следил. И в офисе появлялся наскоком: в наружной Москве всегда находились человечки, с которыми просили по-хорошему поговорить, и обувные коробки, за которыми просили съездить. Витя покивал. — Ага. Лям почти. В офис потом открытку прислали, с благодарностями. От прихода, ты прикинь? Типа такую реставрацию отгрохали, спасибо, дай вам бог того и этого. Смешно. В храме Кос был раз — мелочью семи лет, и не в храме даже — а в часовне на кладбище, и вынес оттуда свечные только дрожащие огни, но иконы представились сразу — ангелы разные и Богоматери. Темные, грустные квадраты в тяжелых рамах — ошкуренные и залаченные на бабки с хорошего таджикского кокса. И Кос хмыкнул. — Завтра постоим всем кагалом, — продолжил Витя, — потерпим, потом в рестик — там на Русаковской какой-то открылся, вроде, неплохой, девочки поют опять же. А ты же вообще привычный, второй крест заимеешь, будешь как… Кос не дослушал, посмотрел в окно — вместо некупленного пока телика. Там канал был один и по нему шел снег. Густой, вьюжный, как из сказки или из температурного сна. Приложил к рубашке ладонь — от кармана справа. Крест он набил после Мухи, а про Муху не говорили даже по пьяни. Витя знал еще с восемьдесят девятого — чуйка у него, что ли, сработала, или он всегда ближе всех стоял и больше всех видел, — но молчал, а Кос знал, что он знает — и молчал тоже. Витя звякнул бутылкой. Перегнулся, ткнул ей в плечо: — Ну че ты загрузился-то, о высоком думаешь? — Ага, — кивнул машинально Кос, — о телебашне Останкинской. Забыл совсем про что трепались до саниного звонка: про дела? про октябрь? еще что-то из типового набора? Витя вздохнул. — Тебе, Кося, надо больше пить. От думалки, говорят, помогает. — Тебе помогает? — спросил Кос. — Иногда, — сказал Витя. Посмотрел вниз, себе на колени. Кос забрал у него новую рюмку. Из нее отглотнул. Пили армянский какой-то коньяк — дорогой страшно, искристый на донце. Кто-то когда-то Вите подарил, может, в счет крыши. Получилось вряд ли — малодающие руки Витя обтяпывал до локтей. Помолчали. Ветер подсвистывал в раму. Кос перещелкал пальцы. Витя стучал рюмкой об пол — и поднимал ее снова и снова, мерно, как по часам. Потом спросил: — Доедать будешь? Я тут набрал всякого, а зачем — не знаю. Кос поглядел сначала на газету — на кильку эту на ней, на салаты какие-то в пленочках, заливное, нарезку, блины, на виноград — внезапный и кругло-розовый, потом на Витю. Витя сидел, откинувшись на стену затылком, с рыжим уже пятном на лбу и повернутой щеке, и обдирал коньяку этикетку. Колени у него были все в бумажных катышках — словно заоконная метель нашла его и засыпала, как Москву, тоже. — Не хочу че-то. Правда. Витя помял лицо: от переносицы к виску. Сказал: — Ну и не надо. Посидели еще — немного. Снег не кончался, хотя по радио обещали ясно и без осадков на весь день — и падал, падал. Кос прикинул, ободняет ли к завтраму — решил, что нет. Ехать придется по заторам, если бог — великая санина инвестиция, не захочет на них, вот таких, попялить и не разведет небесные свои хляби. Потом Витя поставил коньяк на газету — прямо на Белый дом. Отлепился осторожно от стены, начал подниматься. Волосы упали ему на лоб, Витя их сдул. Встал и качнулся — земля его за ноги, как в той песне, не держала. Раскинул руки, зевнул. Люстра светила ему прямо за головой — смотреть было больно, Кос сощурился. Новая квартира все-таки Вите шла: высокие эти потолки, дверные стекла. Витя опустил голову. — Я, короче, это… — Ужрался, — подсказал Кос. — Заебся. Идешь спать. Витя пил долго, хмелел — медленно, со вкусом, и разматывало его всегда под самый конец. Осенью Кос притащил ему — и себе — оставленные Фариком пол-грамма, был уверен почему-то, что разделят и это, а Витя не оценил: мало для него оказалось кайфа, если накрывает сразу. — Да, — просто согласился Витя. Снова сел на корты, поморгал, прикрыл кильке крышку. — Убрать нужно, чтобы не провонялось. — Я уберу, — сказал Кос. — Еще посижу и уберу. Витя на него оглянулся. Совсем уже осоловелый — держался за ковер ладонью, а глаза были трезвыми. Прозрачными. Будто сквозь одного Витю смотрел другой. Кивнул: хорошо. Наклонился — Кос наклонился тоже. Витя постучал ему пальцем по лбу и вздохнул. Поднялся, перешагнул через косовы ноги и ушел. Не в койку, конечно. Кос послушал, как он идет через всю квартиру в прихожую и щелкает там замками — проверяет. Как возвращается, спотыкается о порожек в ванной, шумит водой. После этого сделалось тихо. Кос допил с витиной рюмки, ее потом повертел. Рюмки были его новосельным даром — двенадцать штук, разрисованные городами-героями. Золоченые по краю. Витя пил почему-то из Мурманска, а в Москву складывал килькам головы. Коньяк пошел вдруг туго, встал в горле. Кос расстегнул рубашке пуговицу — верхнюю и под ней. Зачем остался — сам не понял, с детства ведь не любил, когда один. Стукнуло памятью: на ночь мама ставила лампу на пол, рядом с кроватью, отворачивала в стену и там появлялся желтый от нее кружок, лампа горела неровно, кружок дергался, как живой, и мелкий Кос пялился на него с распирающим ощущением общего какого-то довольства, пока не засыпал. Теперь вместо желтого кружка получался белый квадрат — с единственным ковром и люстрой комната выглядела, как выставка. В останкинской однушке висели свободные плечики в шкафу, здесь из своего был только Витя. Темнело по углам. Громко падал снег. Шло безымянное время — часы Кос оставил в пальто. Спать не хотелось, но за ушами гудело, как в щитке. Может, от коньяка. Сложил друг в друга тарелки, рюмки эти. Пособирал в ладонь раскатившийся виноград. Взял газету за уголки, поднял ее и себя. Наступил на рассыпанные по паркету бумажки, они, конечно, все прилепились к носкам. Коленом открыл дверь, шагнул в коридор. Оттуда надвинулись тени. Как кильки — без голов. Несколько штук — одна, три, пять. Черные. Кос открыл рот и даже почти спросил у них: а че вы…? Пока не вспомнил, что это витины костюмы, которые Витя ебанистическим каким-то образом поцеплял на двери, потому что шкаф ему не привезли тоже и потому что «ну висят и висят, есть не просят, тебе мешает разве». Сказал: емана! И потряс головой. Дошел до кухни. Сбросил в мойку тарелки. Открыл зимний холодильник — закашлялся: дунуло в лицо декабрем, дырка в плитке была уже вся забита снегом. Подвинул обледенелую водку, рассовал из еды остальное. Забрал пустой коньяк, пахучую рыбную банку, и в темноте задел зазубренным краем ладонь. Обвернул все газетой — между строчек светилась бумага. Снова прошел сквозь костюмы — они болтались вдоль коридора, шуршащие и неприкаянные. Очень тихо отвернул замки. На этаже горела бледная лампочка. Мусоропровод стоял раззявленный, Кос кинул в него все, что было, и бутылка разбилась на том конце трубы. Наверное, на счастье. Кто-то курил наверху, на седьмом, Кос поднял голову — увидел в пролет только тапчатые ноги. Решил пойти у них стрельнуть, чтобы не возвращаться в квартиру. Обошел лифт. Шагнул на ступеньку. Мужик в спортивном ходил по площадке, как по плацу. Туда-сюда. Армейский, — решил Кос. — Подпол какой-нибудь. Не удивился вообще. Витин новый дом был сталинской семиэтажкой, такой, номенклатурной, и Витю одно время это страшно веселило. В первый раз до квартиры поднимались пешком, Витя шел задом-наперед, тыкал пальцами: тут парторг бывший живет, а на пятом — секретарь ГУУРа, цветник, бля, нации, у половины, поди, папочки с нашими мордами на столах, а теперь будут со мной в фойе ручкаться, как собственник с собственником. Постучал по перилам. Мужик обернулся. Он был весь седой, как ватой обшитый, даже брови белые. Если действительно подпол — то в глубокой такой отставке. Кос вытащил сигарету — последнюю. — Можно…? Мужик дал ему зажигалку. Кос ей пощелкал — прикурилось не сразу. Мужик смотрел, наклонив голову. То ли задумчиво, то ли ему схватило сердце. Кос вернул зажигалку, сказал: — Ага. Мужик молча отвернулся к окну. Кос его даже понял: в такую погоду, в сонный этот, замерший какой-то час, он тоже не хотел расплескиваться на разговоры. Спустился обратно, на свой — витин, то есть — этаж. Приоткрыл за витой решеткой форточку, под нее встал. Стекло облепило снегом, но кое-где через него пробивались огни с автострады. Проехала, слабо повизгивая, неотложка — и вся мимо, в центр. Гулко вздохнул мужик сверху. Эхо упало в пролет, шлепнулось где-то в фойе, и дом продолжило заметать в тишине. Зачесалась ладонь. Кос поглядел: закровила царапина от банки, маленькая такая ерундовина. Вытер об рубашку. Прижал пальцем. Подумал потом: ну сколько можно ныкаться-то, от чего. Затушил сигарету — на побелке осталась темная точка. Свет в квартире не включил. Заново разулся, положил Вите в пальто ключ. В ванной подставил отяжелевшую голову под кран, вытер стекшее за шиворот. Сходил за трубкой в белую комнату. Завернул в соседнюю. С пола тикал будильник. У стены жались друг к другу коробки, Кос покидал на них вещи: брюки, рубашку. Наощупь дошел до кровати. Витя спал на правой своей стороне, на боку, открыв широко рот. Кос лег к нему под одеяло, тихо, чтобы не будить. Повернулся спиной. Ткнулся щекой в подушку, потер крест. Долго почему-то не мог пригреться. Чувство было такое — неудобное, надоедливое, будто что-то забыл. Витя подхрапывал. Потом замолчал, но лучше бы не. Кос собрал под одеяло ноги. Закрыл глаза — открыл — закрыл. В сон упал, как в воду. И во сне тоже шел снег, только наоборот. Снизу вверх, черный. Хлопьями на светлой подложке. Очнулся — когда хлопнула далекая дверь. Потрогал ладонью рядом — уже остыло. Витя по жизни плохо спал, иногда вставал среди ночи — обходил квартиру, курил, потом возвращался. Кос растер лицо, вспотевшую шею, сглотнул клубок в горле. Полупил в потолок. После черного снега рябило в глазах, как после снюханной дорожки. Решил заснуть снова, примял подушку. Перекатился на середину. Витя зашел нетвердо, зевая. Снял на ходу халат. — Где гулял? — спросил Кос. Подержал одеяло. Витя даже вздрогнул. — Постоял на балконе. Залез в кровать, холодный, голый. Сунулся к плечу носом. Кос лег ему на голову щекой. От Вити пахло мылом и зимней улицей. — Как там, метет? — Метет, — кивнул Витя. — Ночь перед Рождеством, бля. Покрутился, устраиваясь. Кос спустил руку вниз, взялся ему под коленом и переложил ногу к себе. Витя вздохнул, рассовал локти, накрылся одеялом с головой. Кос покашлял в кулак — и опять. — С утра витаминку выпей, — глухо сказал Витя. — Нам еще у Беловых в пятницу отмечать. И стих — все, кончился завод. Кос пощурился. Второй раз засыпать было как-то проще — мозг еще не отошел от прошлого сна, не загустел в черепке обратно. Завертелись сначала цветные картинки: лампа, витины костюмы, мужик с седьмого, давленый виноград, оградки боксерского ринга, дрожащее стекло, потом выключили и их. Сделалось тепло, гулко. Вывернулся из-под одеяла к утру. Прикрылся ладонью от фонаря, попал локтем в решетку кровати. Заполошно пропикал будильник. Пришлось лезть в себя заново, бить по кнопке. В комнате стояли сизые восемь утра. Светилась под закрытой дверью щелочка. Кос сел, спустил ноги. Отлепил волосы с лица. Подошел к окну, отодвинув коробки. Двор был белый, тихий, засыпанный снегом по бордюры. Не качались липы, не выезжали машины, только в аллее скребла лопата. Вот и все. Воскресенье. Надел носки и шагнул в коридор. Там горел свет, в кухне тоже — и играло радио, и лопалась пена в мойке. Лежала на перевернутом Севастополе таблетка ремантадина, Кос сунул ее под язык, и она загорчила. Посмотрел зачем-то в кухонное окно: двор повернулся боком, такой же нехоженый, мирный. Торчала между крыш Спасская звездочка. Витя нашелся в ванной. Чистил зубы, чесал под животом. Многостаночник. Заметил Коса, подвинулся, освободив полковрика. Кос зашел ему за спину, спросил: — Видел, там опять погода летная? Витя кивнул, сплюнул в раковину. Потянулась изо рта тонкая белая нитка. Витя стер ее языком. Кос запустил ему руки под развязанный халат. Витя под ним был все еще голый, а без всех своих цацек будто голый вдвойне — без кожи, хотя часто их даже в койке не снимал. Его цепку Кос иногда наматывал ладонью и так держал, пока трахались — Вите от этого прямо башку уносило. Посмотрел в зеркало. Витя уже убрал щетку в стакан и тоже смотрел, наклонив набок голову. Под глазами у него синело — от недосыпа, от армянского коньяка, волосы за ухом были мятые и вились, Кос задел их ртом, приложился потом к затылку, к ямке этой под ним. Смял халату рукав, провел Вите от горла до рыжей дорожки над членом, оставил внизу ладонь. — Космос. Кос поднял лицо. Витя в зеркале щурился. Халат стек ему с плеча, лег складками, как в разнообразных натюрмортах. — Че ты? Не хочешь? Витя помотал головой. Губы у него дрогнули. — Нет, сегодня еще успеваем. Завтра уже не положено будет, сам понимаешь. Верхи новые — правила старые. Вскинул руку, тнул пальцем в небо — буквально. Хекнул. — Ты бы рот закрыл, — предложил Кос, когда проморгался. Отнял щеку от витиной маковки. — А, Пчёлкин Витя. С чего тебе смешно-то? Еще и лепишь из нас каких-то этих… …блаженных спидозников с Плешки, кружевных пидорасов, трагических всяких диссидентов, которым до нынешнего июня выдавали заочно по пятилетке на грудь. — Да ладно, — сказал Витя. Развернулся. — Зато какое у тебя было лицо. Взял Коса за локоть. Сам поцеловал и долго не давал себе ответить, лез языком, зубами даже, Кос положил ему на шею ладонь, подержал. Витя задал им направление — тычком под колено, вывел из спичечной этой ванной, наступая на халат. Встали под коридорную лампу, к полосатым обоям. Задели комнаты дверь. Костюм на ней дрогнул — коричневый, серьезный, и не упал, только скосился на плечиках. Витя вздохнул. Кос прижал ему пальцы к бедру, потрогал с изнанки, где было безволосо и горячо, ниже, Витя расставил ноги. Обжевал рот. Шлепнул Косу по животу резинкой трусов, понаблюдал, как Кос из них выкручивается. Обнял член ладонью. Прищурился. Под лампой он был весь — золоченый. — Иди сюда, — позвал Кос. — Иди. Витя подшагнул, ткнулся лбом в плечо. Кос убрал его руку, взялся сам. Себе взялся тоже. Два члена в ладони — выходило не очень удобно, медленно слишком, но все равно. С кухни брякнуло высокой нотой радио. И замолчало — как-то сразу. Кос смигнул — скучились и распались полоски на обоях. Втянул шумно носом. Витя вскинул голову. На виске у него была родинка — Кос забыл, что она там есть, зацепился взглядом. Сделалось пусто — внутри, и звонко от этой пустоты. — Подожди, — попросил Витя. Он загорелся уже плечами, шеей. — Давай так. И развернулся — снова. Кос шагнул за ним следом, к стене. Витя свел ноги, оглянулся. Кос притерся ему к заднице членом, толкнулся — раз-другой, просунул руку под грудь, навалился еще. Приложился губами за ухом, начал какую-то мелкословесную ерунду. Витя додрачивал себе, и кусал рот, и его колючий халат царапал Косу подбородок, и его родинка дрожала у Коса перед лицом. По-олимпийски, конечно, не вышло. Кос успел раздышаться, когда Витя завел назад ладонь, положил ему на бедро, и кончил, крупно дрогнув плечами. Кос его подержал, погладил по животу. Потом разлепились. Витя вытер пальцы об халат. Отвел ногу — и вытер тоже. Чистую сторону отдал Косу. Обернулся совсем — синева под глазами будто бы стала меньше, выцвела. Сказал: — Я быстро сполоснусь, потом ты. Да? Кос кивнул: не вопрос, чей здесь дом. Витя хмыкнул, убрал ему припотевшие волосы с лица. Нажал пальцем на крест, подержал, как кнопку звонка — закрыто-открыто. Отступил. Хлястики халата проволочились за ним по полу до самой ванной. В комнате с коробками Кос собрал вещи, перебросил их в ванную — на сушилку. Вытащил из стакана витину бритву, протер в зеркале пятачок — не ехать же к богу урюком. Намазал мылом над губой. Поскреб. Витина тень горбилась рядом, за шторкой — и ей на башку громко извергалась вода. Потом ушла с маленьким полотенцем на плечах, братски оставив большое, и Кос занял ее место. Открутил кран похолоднее — заплакала конденсатом плитка. Постоял так просто, под лейкой, послушал монотонный этот водяной шум, посмывал с шеи мыло, пересчитал кольца на шторке — тринадцать штук. Вспомнил про время — что оно-то идет и без часов. Потоптался на коврике, раздергал брюкам стрелки. На вдетой рубашке, над ремнем, нашел рыбной царапины след. Невидный совсем, если не знать — и ладно. Пока шел в кухню, заровнял на двери коричневый костюм. Уже пахло кофейной заваркой. Витя стоял — зачесанный и при галстуке, у окна, держал двумя пальцами блин. Смотрел во двор. В последнюю из кружек Кос наплескал себе кофе из ковшика. Оглядел пустые шкафчики. — Сахар только у соседей, а? — Неправда, — сказал Витя, — есть и поближе. Потряс рафинадной коробкой, как бубном. Кос ее взял, раздвинул салаты и винограды, сел на подоконник. Подолбил рафинад вилкой. Витя с великим тщанием жевал свой блин — его все-таки подмучивало. Икра ссыпалась с другого блинного конца на блюдце. Капала в мойку вода. Бестолково шарила фарами по потолку чья-то машина. — Подбросить до храма? — спросил Кос. Хотя помнил, что на неделе уже два раза приезжали вместе в офис и уезжали — столько же, и больше не надо. Витя поднял глаза. Помотал блином. — Сегодня Виталя подъедет. Заберет. Уже звонил доложиться, говорит, вся Москва — как тундра, только что олени не бегают и чукчи с палками. Виталя — это была их с Саней находка. Он пришел с Максом, его отмыли-откормили, сняли с него налик, сняли с него кепку, под ней оказался золотой для руля человек, которого Саня щедро Вите передарил. Косу тоже кого-то там подогнал — Кос отнекался. Чужие в тачке его всегда как-то напрягали. — И когда? — В пол-десятого. — А щас че по времени? Витя сунул ему к лицу руку. Кос взял ее за запястье, повернул часы за ремешок: девять без пяти, скоро выдвигаться. Греть мерс, стоять в обязательной пробке на Садовом — собирать, в общем, букет издержек жизни. Хлебнул пока кофе. Перебрал винегрет в подложке — свекла за ночь свернулась в колечки. Вспомнил: — Ты кресты наши отдал Филу? Брали потому что в ювелирке на Цветном — Витя себе золотой, Кос — серебрёный, с основательной — на века — цепью, а потом узнали, что такие надо заранее святить. Чтобы принял бог и все обязательно стало хорошо. Угодно, правильно. Витя кивнул: ага, Фил раньше всех подскочит — ребят по местам строить, и отдаст кому нужно. Радио поменяло голос. Кос сморгнул. Витя дотянулся и переключил, сделал новую волну погромче — мотив был симпатичный. Подмычал, попросил: — Расскажи, о чем поют. Кос прислушался. Песню не узнал, но пели ранние Депеши — точно, и почище, чем на рваных фарцовщических кассетах. Которые Кос врубал на всю квартиру в пику бате, привезшему легальных пластинок с польской командировки. Женскую шубу он тоже оттуда привез — и Кос тогда первый раз узнал, что есть такое существо, как Надька. — Про время, дорогу, и у кого-то лица не рассмотреть… Прямо, знаешь, че-то наше, есенинское. Теперь красная тень, на-на, нью лайф, и эта лайф повторяется и течет, и заново создается. Вроде красиво. — Нормально, — серьезно кивнул Витя. — Уже спасибо, что не новости. Забрал у Коса кружку, допил сам — самое густое и черное. Песня докрутилась до конца, началась новая, нерусская тоже. Ее послушали просто так, и за ней другую, потом Кос хлопнул ладонью по подоконнику, встал. Обдернул брюки. Оглянулся в окно — там просветлело и притушили фонари. Маленькое утро израстало в большой ясный день. — Ты все, поехал? — догадался Витя. Обтер масляные пальцы — один за одним — об салфетку. Смял ее, бросил в кружку. — Да надо бы, — сказал Кос. Поворошил ему зализанные волосы на затылке — Витя этого страшно не любил. — Пойдем, проводишь. Оделся быстро. Пальто, ботинки. Часы оставил в кармане. И с галстука булавку. Весили они, конечно, немного — грамм двести земных, даже в аэропорту получалось перейти с ними рамку, а аэропорт ведь был тоже — типа как низкий старт в небеса, только с другой логической стороны, а Кос все равно снял — ну просто. Витя стоял и смотрел, и дал напоследок полпачки Самца. Сказал: ну давай там, аккуратно. Потер глаза. Кос ушел, заматывая на ходу шарф, потом вернулся. Взял Вите щеку в ладонь. Витя хекнул, поднял плечо. Постояли с секунду — и распались. Витя остался звякать замками. Кос вызвал лифт. Проехал дом насквозь, шагнул в фойе. Даже было странно: во вторник еще запирал на продымленной лестнице однушку в Останкино, сегодня уже шел мимо лепнин и консьержки в стеклянном кубе. Нью лайф, как есть. На крыльце поднял голову — размытый кружок луны поглядел в ответ. Подышал — без теснения в горле. Нашел мерс среди одинаково белых машин, срезал к нему через площадку, и нечищеный, обледенелый между клумб снег трескался и засыпался в ботинки.