арбузные мармеладки

«Я хочу убить себя я хочу убить себя я хочу убить себя», — шёпотом читает мантру Сонхун, сидя на коленях и прижимаясь расцарапанной грудью к оголённым бёдрам. Он закрывает покрасневшее лицо ладонями, пока давится слезами. Солёный раствор проедает кожу — щёки горят под мокрыми дорожками едкой жидкости. Веки опухают, а раздражённые глаза острыми лучами режет зенитное солнце, выглядывающее из занавесок. Не лицо. Один сплошной кровоподтёк. Румянец твой — химический ожог. Сонхун сглатывает сопли вместе с вырывающимися криками и царапает отросшими ногтями шею с разбросанными на ней последствиями сегодняшней ночи. Чешется, будто обмотана колючей джутовой верёвкой, елозящей по чувствительной коже. Пак открывает рот и с громким всхлипом делает глубокий вздох, пытаясь максимально расправить рёбра, — воображаемая удавка уменьшает диаметр и сжимает трахею. «Пожалуйста», — тянет Сонхун и смотрит на себя в зеркало, встроенное в дверь его шкафа. Сквозь пелену он видит в отражении, как на него смотрят два стеклянных шара, обтянутые животной плотью. Лопнувшие капилляры молниями бегут по жёлтым белкам, в зрачках чёрная сырая земля выкопанной могилы. Запах юношеского геля для душа отдаёт нотками гниющего мяса. Это диета, на которую Сонхун не хотел садиться. Мучения, на вкус похожие на запёкшуюся кровь и свежий струп, плавно вошли в рацион — Пак не заметил, как вода в стакане стала желчью. Сонхун похудел и вместе с весом потерял вещи, которые не хотелось терять: привязанности и доверие. Со временем он начал понимать, что происходит с ним. Но обыкновенное осознание проблемы её не решает, так же и знание механизма работы двигателя не заставляет машину двигаться. Выстроенные логические цепочки изменялись с потоком информации — модели поведения оставались те же. Та же обида, та же злость, та же ненависть. Только теперь с пониманием, почему именно эти чувства господствовали над ним и как слаб он был по сравнению со своим гневом. Чувствовать боль — это (не)осознанный выбор. Сонхун выбирает грустный сюжет, будто альтернативных вариантов не существует и на полках, кроме драмы, ничего не стоит. Мужества дать себе право на счастье не хватает, а брать ответственность за свои страдания Сонхун не готов, хотя страдать, выскребая вилкой крики из опухшей глотки, он любит. Сонхун ложится на спину, расправляя хрустальный позвоночник. Жарко — мокрые от пота лопатки липнут к линолеуму. Умирающее тело, на которое он с трудом натянул боксёры, валяется на полу около шкафа. Гематомы на коленях и засосы, оставшиеся после ночи с Джеюном, трупными пятнами разбросаны по юношескому телу. Опарыши ползают внутри Сонхуна, проедая в его плоти ходы, забивающиеся мушиными яйцами — он ёрзает по полу и продолжает царапать себя, выковыривая из своего тела личинки, которые, по ощущениям, уже начинают лезть из его ноздрей. Тело не коченеет — наоборот, начинает нагреваться. Комната Сонхуна, которую родители Пака до сих пор называют «детской сынишки», стала похожей кремационную камеру. Давай, Сонхун, надо одеться. На нижней полке шорты и футболка. На верхней — пачка лезвий. Сонхун поднимает голову и расслабляет шею. Затылок ударяется об пол, в голове звон церковных колоколов на погребальной церемонии. Он делает это снова. Потом ещё раз. И ещё раз. Некогда твёрдая поверхность поглощает тело, как зыбучие пески или вязкие болота, в которых трупы не сумевших выбраться существ опускаются вниз, знакомясь с дном. Атмосферное давление аномально высоко поднимается. Над Сонхуном висит не столб смеси кислорода и азота, а железобетонная плита, которая уже начинает прижимать парня, вдавливая его в пол. Сонхун оборачивается на рабочий стол, выискивая спасение. Канцелярская резинка. Верная товарка, сопровождающая все нервные срывы и истерики. Она, вместе с тонкими резинками для волос, оккупировала комнату парня. Сонхун держал одну в кармане куртки, ещё несколько в портфеле и спортивной сумке. Они лежали в шкафчиках, под подушками, на навесных полках. Даже ножки стульев были обмотаны ими на случай, если сил доползти до рабочего места не будет. Он тащит по полу своё тело до стола и открывает нижний ящик, наполненный всяким хламом и фантиками от арбузных мармеладок. Костлявая рука со следами зубов на предплечье вытаскивает тоненькую канцелярскую резинку. Она была любимой: отсутствие мягкой хлопковой прошивки вокруг резины и маленькая площадь сечения увеличивали болевые ощущения. Сонхун надел резинку за левое запястье. Поддень резинку двумя пальцами. Оттяни на максимально возможную длину, до упора, пока резина сама не прекратит растягиваться, и… Отпусти. Сонхун рыдает и открывает рот в немом крике. Спазм бежит от макушки до пяток, искривляя тело юноши. Сонхун отрывает поясницу и таз от пола, липкие от пота лопатки трут линолеум. Пак пинает воздух и скулит от боли, выгибаясь дугой. Резина ударяет по нежной коже, оставляя красную полосу сожалений о прошлом и страхов о будущем. Кровавый браслет окантовывает запястье, демонстрируя доминирование страданий над сознанием Сонхуна. Пак думает, что ему этого мало. Оттяни и отпусти. «Я, блять, ненавижу себя. Я ненавижу себя», — читает пред(по)смертную исповедь Сонхун и хнычет, как ребёнок, забитый отцом. Тело с вздымающейся грудью продолжает бессмысленно валяться — труп некому забрать, его никто не ищет - это ложь Оттяни и отпусти. Сила притяжения тянет спускающуюся из уголков рта слюну на землю, по тому же маршруту бежит пот со лба. Жарко. Щёки красные, как после ударов. Пак оборачивается к зеркалу. «Я кто, блять, такой?» — Сонхун видит в отражении уже синеющую тушу с кукольной внешностью и пустыми глазами. «Красивый кусок мяса» Оттяни и отпусти. Сонхун проделывает это раз тридцать. Запястья горят пламенем кремационной печи. Бурые ленты, окольцевавшие его тонкую руку, ноют от пыток. Сонхун смотрит на свою руку и думает, что она похожа на свиную кожу. Перед глазами мёртвые, отхлёстанные прутьями свиньи, свисающие с крючков в морозильнике мясной лавки. Сонхун увидел эту картину, когда ему было семь лет. Мать пошла с ним в магазин и, пока она выбирала отбивную, сын сбежал. Ребёнок удивленными глазками смотрел на дверную вывеску «Холодильная камера» и удивлялся, как холодильник может быть размером с целую комнату. Открыв тяжёлую железную дверь, он увидел подвешенные поросячьи трупы, с которых на пол стекала кровь. Пак всегда вспоминает увиденные раны и засеки, оставленные топором на свиной коже, когда балуется с резинками. Оттяни и отпусти. «Да что за хуйня, — гнев выскальзывает изо рта Сонхуна, с парня стекает в три ручья. Он пытается вспомнить, сколько градусов установил на регуляторе комнатной температуры. — Там же всего +25» Оттяни и отпусти. На ум приходит тюбик искусственной крови, которую он покупает для таких шалостей издевательств над своей плотью. Он много чем занимался: держал лёд в зажатых кулаках, царапал себя и щипал, рвал на себе волосы, но ничто не приносило такого удовлетворения, как канцелярская резинка и киношная кровь из магазина для гримёров. Оттяни и отпусти. «Горячо, — у Сонхуна по лбу бежит пот. — Почему так горячо?» Сонхун выдавливает на своё запястье бурую консистенцию. С цветом прогадал: хотелось артериальную кровь, а тут венозная. Пигмент жидкий, но гуще, чем настоящая кровь. «На смазку похожа», — подумал Сонхун, когда впервые использовал это творение гримёрского искусства. Сейчас он открывает уже десятый тюбик. Кровь начинает стекать вниз по запястью, Сонхун оттягивает резинку напротив слегка онемевшего участка кожи, куда прилетело больше всего ударов (тут боль ощущается острее), и отпускает её. Мокрый шлепок раздаётся в комнате, кровь разбрызгивается по предплечью, несколько капель прилетает на лицо скулящему парню. Пак борется с желанием слизать её и прокусить себе руку. По его подбородку течёт слюна, он проводит тыльной стороной ладони по нижней челюсти, смешивая сгустки слюны с кровью. Сонхун снова чешет шею — рядом с воображаемой джутовой удавкой красуются влажные бурые следы. Оттяни и отпусти. Сонхун невесомо ведёт по руке двумя пальцами, размазывая кровь от запястья до плеча. Он повторяет очертания бегущих вздутых вен, представляя, что искусственная кровь настоящая и запястья болят не из-за ударов жёсткой резины. Пак рассуждает, что будет, если в открытую рану залить киношную кровь, и выдавливает из тюбика ещё несколько миллилитров. С него начинает капать, кровь попадает на бёдра и живот. «От чего умру быстрее: от заражения крови или от её потери?», — Сонхун представляет в голове, как он делает надрез на бедре и вливает туда целую упаковку искусственной артериальной. Оттяни и отпусти. Температура скачет до потолка на жёстких перинах сонхуновой кровати. Парню кажется, что ртутный столбик скоро пробьёт крышку комнатного термометра, хотя красная полоска выше +25 не поднимается. Сонхун садится, опираясь спиной на тумбочку около рабочего стола. Капли крови, нашедшие покой на бёдрах юноши, начинают стекать вниз, когда Сонхун немного поджимает дрожащие колени. Он не может отвезти взгляд от красного шоу, создатели которого передали ему, зрителю, даже запах: в искусственную кровь подмешали ароматизатор с металлом. Он наблюдает, как кровь бежит по нему и как она попадает на его боксёры; часть бурой жидкости затекает в просветы между кожей и бельём. На светло-серой ткани растекаются пятна крови, на пахе чувствуется лёгкий холодок от мокрого белья и начинающего поддувать из окна ветерка. Сонхун твердеет. Истерия сменяется нарастающим напряжением. Раздражённый взгляд неудовлетворения падает на пах. Юноша снимает с себя замызганные боксёры — на резинке остаются следы окровавленных пальцев. Ртуть в термометре поднимается на несколько миллиметров выше; деревянная тумбочка, на которую спиной опирался Пак, начинает гореть под ним. Сонхун берёт тюбик с кровью и выдавливает остатки на свой член. Густая слизь, которая обычно оседает на дне упаковки, сейчас медленно стекает по головке. Сонхун растирает бурую жидкость по длине и, наращивая темп руки, надрачивает себе. «Несъедобная», — с сожалением думает парень с внутренним желанием слизать с ладони предэякулят, смешанный с кровью. От рванных движений кровь брызжет на бритый пах; предплечья, на которых уже успела высохнуть старая кровь, вновь блестят бурыми каплями. Вверх — вниз, вверх — вниз. Сонхун кончает, смотря на себя через зеркало. Белая жидкость контрастирует с измазанными кровью ладонями юноши. Пак снова стекает на пол и смотрит на свои руки: «Кровь с кончей — это, наверное, вкусно». Он вытирает ладони о боксёры и снимает с запястья резинку, запуская её в своё отражение. В душ - потом отсыпаться.