Белиал

— Зинаида, ну, что это такое? Держите же арфу нормально! — фыркнул чернявый паренек, тряхнув отросшими до середины спины патлами. — А Вы, Василий, готовы? Вижу-вижу, что готовы, гармошка что надо! — и вдруг как заорал: — Иван-дурак ты гребаный, где твоя балалайка?! Ва-а-анька, прости, господи, как тебя мать-то не утопила? — Так, это, Бонифаций Фёдорович, утопила ведь при рождении, — скромненько улыбнулась Зинаида Павловна. — Ванька здесь, на моих руках-то, и вырос. — Сочувствую, Ванька, сочувствую, — вздохнул Бонька, покачав головой. — НЕ РВИ СТРУНЫ, ДОЛБОЕБ! ИЛИ, МОЖЕТ, У ТЕБЯ ДРУГАЯ БАЛАЛАЙКА ЕСТЬ?! НЕТ?! ТАК НЕ ХРЕНАЧЬ ЭТУ, ОБАЛДУЙ! Иван вздрогнул и зарыдал. Бонька пихнул его локтем в бок, подальше от их скромной компании. — Герасим, как Ваши тарелки? Готовы? Замечательно! И… Раз! Два! Три! Бонечка замахал руками на манер дирижёра, и их небольшой оркестр заиграл что-то неясное, но хоть заиграл, и на том спасибо. А, когда дошли до нужного места, парень наконец включился в процесс: — Полюбила парня я, Оказался без хуя! Нахуя мне без хуя, Если с хуем дохуя?! — Браво, Бонифаций Фёдорович! Браво! — заорал Ванька, остервенело хлопая в ладоши. — Вы лучший! Лучший! — Спасибо, Вань, — лучезарно улыбнулся Боня, растрепав свою шевелюру. — Впрочем, ты единственный наш фанат, да ещё и умственно отсталый… Ну, ничего, мы только недавно дебютировали — всё ещё впереди! Правильно я говорю, Василий? — Правильно, Бонифаций Фёдорович, конечно, правильно, — с умным видом покивал дедок, простой русский алкаш, попавший в это тухлое местечко, только потому что каждый раз, как ему давали мелочь на пузырь, говорил: «Да хранит тебя господь!». Бонечка вновь тяжко вздохнул и уставился вдаль, на окружающую обстановку. Ну, обстановка была так себе, честно сказать. Всё прекрасные сады да сады. Всё, что ни попросишь, есть. Все добрые, милые, правильные, богоугодные. Но, суки, пялятся на них, как на… как на мусор! Как на ошибку природы! Скучное, отвратительное место, где и заняться нечем! Боня, пребывая здесь уже третий год, за всё это время успел найти только четырех нормальных людей. Зинаиду Павловну, монашку, что втихую подсыпала своим юным ученицам какую-то дрянь типа афродизиака, а потом продавала их на аукционе богатым дядечкам. В Раю она оказалась, ровно потому что была монашкой. Ваньку-дурачка, которого утопила мамаша при рождении, а, как известно, все крещёные детки автоматически попадают в Рай, ибо грехов понаделать не успели. Герасима, католического священника, который не стесняясь потрахивал маленьких мальчиков из приходских, но, опять же, попал в Рай чисто за то, что был священником. И Василия, алкаша, но про него уже рассказали. Бонечка умирал со скуки. Бонечка умолял, чтобы его хоть в Ад уже закинули, лишь бы свалить из этой душниловки. Куда угодно, даже на рудники, даже в сам Коцит, даже в анус кому-нибудь залезть. Всё не так ужасно, как пребывание на Небесах! О, Бонифаций тысячи раз проклял себя за то, что был вполне хорошим человеком при жизни! Надо было быть мразью, последним мудаком. Ох, если бы он знал, что всё так обернётся… Как бы то ни было, просьбам его никто не внимал. Все души и ангелы, в общем, вообще все, кроме его компашки, старались обходить его стороной и принимали за умалишенного. Нет, был, конечно, один кадр среди ангелов… Тот ещё зануда. «Бонифаций Фёдорович, сквернословить — грех!» «Бонифаций Фёдорович, осуждать — грех!» «Бонифаций Фёдорович, лгать — грех!» «Бонифаций Фёдорович, имейте советь: не ссыте на Галину Ивановну!» Зануда он и есть зануда. Первое время этот ангелок раздражал, а потом до Боньки кое-что дошло. Этот ангел был единственным, кому не плевать. Единственным, кто хоть что-то чувствовал. Единственным, кто жил, а не существовал. Впрочем, об этом попозже. Бонечка помнил свою жизнь в мире людей. Помнил и страшно тосковал. Ну, как можно было упасть в овраг, рядом с которым проходил миллионы раз? Он же эту территорию знал, как свои пять пальцев! Такая глупая смерть! Такая глупая!.. А ещё Бонечке говорили, что здесь, в Раю то бишь, он оказался не сразу, мол, сначала его по ошибке забросили в Ад, и там он пробыл больше года. Правда, этого Бонечка не помнил. Иногда ловил себя на том, что тоскует по чему-то или по кому-то, но эти мысли не особо выбивались из общей массы. Бонечка, если быть честными, натурально подыхал. Медленно, но верно, день за днем гнил изнутри. Пытался себя развлекать с помощью своей компашки. Это помогало, но ненадолго. Боня притворялся даже для самого себя, что все хорошо. Хорошим ничего не было. Какой-то отдушиной являлся только тот придирчивый ангел. Что-то было в нем… такое знакомое. Что-то, что грело. **** — Миша-а-аня, — лениво протянул Бонька, не открывая глаз. — Я знаю, что ты здесь. Явись же, свет очей моих! — тихонько фыркнул со смеху и услышал лёгкий шелест листвы. — А вот и ты. — Я же просил не называть меня так, — обиженно пробурчал русый ангелок с крупными шелковистыми локонами, как у барашка, ей-богу. — Михаэль. Я Михаэль. — Ага. Михаэль. Окей, Миш, я понял. — Бонифаций!.. — Ну-ну, не злись. Лучше скажи, что происходит. — Ничего не происходит, — хмыкнул ангел, сложив руки на груди. — Кроме вашего отвратительного концерта, ничего не произошло. — Не такой уж он и отвратительный. Это хорошая частушка. Народное творчество, вообще-то, культурное наследие! — Боня артистично зажестикулировал, а следом кротко улыбнулся. — Что происходит, Михаэль? Я же вижу, что что-то не так. — Зрение проверь или сразу голову, раз видишь то, чего нет. — Лгать — грех, а в нашей ситуации ложь вообще не уместна. Все ангелы резко пропали, а если кто-то из них и появляется, то сразу куда-то спешит. Единственный ты вдруг пришёл. Ко мне пришёл. Михаэль раздражённо цыкнул, нервно взлохматив волосы на затылке: — Ничего от тебя не скроешь, Бонифаций Фёдорович. — Ты просто врать не умеешь. На лице всё написано. — К нам… кое-кто пожаловал. Кое-кто, кого очень не желают видеть в пределах Небес. — И как это связано со мной? — Он объявился, чтобы проведать тебя. Узнать, как ты поживаешь, — ангел заметно отвел взгляд, будто что-то скрывал от него. Что-то, видно, очень важное, раз ему было стыдно за то, что хранит это в тайне. — Попросил передать, что есть одно существо, которое безумно тоскует по тебе. И сказал, что в долгу перед тобой, поэтому если пожелаешь чего-то, то он всегда будет рад это исполнить. — Интересно, что же я такого сделал, раз сам Люцифер в долгу передо мной. — Откуда?!.. — Мишаня аж отшатнулся, ошалело смотря на него. — Откуда ты узнал?! — Ну, не так много личностей могут проникнуть в Рай просто так, забавы ради. А если это ещё и личность, которую здесь видеть не желают… Это по-любому демон. Очень могущественный демон. Понятное дело, первым на ум приходит Люцифер. Я предположил, а ты лишь подтвердил мою догадку, — Боня снисходительно улыбнулся, попытавшись придать лицу безмятежности, но не вышло. Он был слишком серьёзно настроен, чтобы ещё и притворяться. — Так, что же я хорошего сделал самому Люциферу? — Ты помог осознать ему одну вещь, после чего он обрёл счастье. — Так они с Лёликом помирились?! — возбужденно взвизгнул Бонька, аж заерзав на месте от нетерпения. — Конечно, помирились. Никак отлипнуть друг от друга не могут, — отмахнулся ангелок и вдруг замер. Замер и он. Боня не мог сказать, кто такой Лёлик. Боня не знал, почему сказал это. Боня совершенно не понимал, почему ощутил прилив радости, когда узнал, что какой-то Лёлик помирился с Люцифером. — Ты… — прохрипел Михаэль, подбирая слова. — Вспомнил что-то? — Паренек отрицательно мотнул головой, бездумно пялясь куда-то в даль. Мишаня помолчал с минуту, прежде чем вновь заговорить: — Ты правда был там счастлив? — Откуда я знаю? — тихонько отозвался Бонечка, устало прикрывая глаза. — Наверное, да. Иначе с чего бы я почувствовал себя таким счастливым, когда ты сказал, что Люцифер помирился с Лёликом. Кто… кто этот Лёлик? — Дражайший возлюбленный Люцифера. — Вот как… Я думал, Люцифер вместе с Лилит. — О Боже мой милостивый, не смей сказать это при Лёлике, — испуганно затараторил ангел. — Лилит и правда была любовницей Люцифера долгое время, но, когда у него появился Лёлик… Лёлик по кусочкам скормил её душу каким-то растениям. — Любовь… это хорошо, — улыбнулся Бонечка, а по лицу вдруг скатилась одинокая слеза. — Я вот всю жизнь мечтал найти свою, а теперь… Боже… Сижу в этом гнилом местечке, один, совсем один. — Бонифаций… — растерянно пролепетал Михаэль, не уловив причины такой резкой перемены настроения. — Я никогда не хотел быть сильным, Миш… Но Небеса… они буквально вынуждают становиться мразью, я… я всегда хотел найти того, кто станет для меня опорой, а я стану таковой для него, но… Миш… как ты всё ещё живёшь здесь? Как ты терпишь всё это? — Это мой долг. — Нет у тебя никакого долга. В этом мире есть только ты и твоё счастье, поэтому дам тебе совет, Миш. Вали отсюда, пока не стало поздно. — Это невозможно… — сдавленно прошептал ангел, вперив взгляд в пол. — Если бы это было невозможно, ты бы не спрашивал у меня, счастливо ли я жил в Аду, — печально усмехнулся Бонифаций и махнул на это дело рукой. — Прости. Я не хотел нагружать тебя своими проблемами. Но подумай, пожалуйста, над моими словами и, когда определишься, чего хочешь на самом деле, скажи мне, ладно? Михаэль молча кивнул и, видно, надолго ушёл в задумчивость. **** — Василий, я Вас умоляю, ну, будьте же аккуратнее! Вы чуть кончик не обрезали! И что было бы тогда, Вы хоть представляете? Нам бы пришлось делать всё заново! — Извиняюсь, уважаемый, — махнул сверху кепкой Василий. — Направляйте, али чего. — Зинаида Павловна! Отставить! Нам нужны оба яйца! Оба, понимаете? Лучше вот здесь вот подравняйте чуток и отложите уже секатор в сторону! А Вы, Герасим, не отлынивайте! Обойдите его со всех сторон, посмотрите, везде ли всё ровно. У Вас же глаз-алмаз на такое! — Бонечка утер тыльной стороной ладони пот со лба и придирчиво уставился на работу. Результат вполне удовлетворил, но оставался ещё один завершающий шаг. — Тише ты, Ванёк, не спеши! Осторожно, осторожно поднимайся! ОСТОРОЖНО, КОМУ ГОВОРЮ, ПРИДУРОК! А ЕСЛИ УРОНИШЬ?!.. Боня так и застыл с открытым ртом. Иван-дурак зарыдал, лестница с Ваньком покачнулась и завалилась назад. Белая краска выпала из рук умственно отсталого, и расплескалась на всю их работу. Парень прикрыл глаза, делая глубокий вдох и выдох. После падения воцарилась гробовая тишина. Даже райские птички наконец заткнулись, конкретно пересравшись. — Ваня, — замогильным голосом начал Бонифаций, — беги. Ванёк, хоть и был дураком, среагировал тут же. Подорвался с земли и рванул куда подальше, сверкая пятками. Бонечка тяжко вздохнул, понимая, что до идеала им всё-таки дойти не удалось. Поднял взгляд на громадный дуб, крону которого они всей компашкой обрезали весь день до совершенной формы мужского полового органа, и не смог сдержать смеха. Изначально планировалось добавить чуток белой красочки на верхушку, что, мол, кончил всё-таки, но теперь там не просто «кончил», там уже «взорвался». Воображаемый обладатель этого члена наверняка подох от такого мощного оргазма. Боню всё несло. Ржал как умалишенный, наконец придумав предысторию сему памятнику культуры. — Бонифаций Фёдорович, голубчик, Вы как? — беспокойно спросил Герасим, невесомо коснувшись его плеча. — Это… это шикарно, — гордо провозгласил Боня, указывая на их коллективное творчество. — Шикарно, я вам говорю! Так и оставим! Василий, весь в белой краске, Зинаида Павловна и Герасим странно покосились на него, но ничего не сказали. А Бонечка скатился уже в истерику. Задыхался, давился смехом, закрывая рот ладонью. Умереть-то — не умер бы, но ничего хорошего не произошло бы, продолжи он в таком темпе. Спасла чужая тяжелая ладонь, легшая между лопаток. Припадок разом прекратился, а от спины по всему телу распространилось расслабляющее тепло. — Михаэль, — кривовато улыбнувшись, прохрипел паренек. — Благодарю Вас, сударь, что спасли раба своего, Бонифация. — Хватит ёрничать, — раздраженно цыкнул ангел и махнул рукой в сторону его компашки, без слов говоря тем сваливать. — Что вы опять устроили? Это… этот разврат… да еще и в священном месте… — Миша натурально скривился, брезгливо отведя взгляд. — Отвратительно. — Ну, вот вечно ты только о плохом думаешь. Это мемориал в честь Онана Рукоблудова, умершего от оргазма, — приобретая оскробленное выражение лица, пролепетал Бонька. — Страешься тут, добро делаешь, а в итоге… Лишь бы обосрать, ей-богу. — А… — Михаэль растерянно захлопал ресницами. — Прости, я… я думал, ты опять дурачишься и… — Не нужно, Миш. Всё, что надо было, я уже понял. — Но… Подожди, я не хотел обидеть тебя… — Мишаня… Всё плохо, знаешь об этом? Даже ребенок в эту чушь не поверит, а ты даже не усомнился. Тебя бы к людям на пару лет… Ух, вернулся бы таким, что мать родная не узнала бы. А, точно, у тебя же нет матери… Ну, в общем, ты понял. — Я и так живу среди людей, — обиженно пробурчал ангелок, уже привыкший к постоянным обманам Бонифация, а оттого переставший так сильно реагировать на них. — Это… В Раю не люди. Нет, в смысле, люди, конечно, но… Другие. Настоящее человечество в миллионы раз интереснее этих набожных ребят. — Это грешный мир. — Если бы люди никогда не грешили, то до сих пор жили бы в пещерах. Михаэль, видно, хотел что-то возразить, даже рот уже открыл, но так и закрыл, не обронив ни слова. Как-то расстроенно поджал нижнюю губу и отвернулся. **** — Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день, — тихонько пел себе под нос паренек, вырезая бумажечку. А между тем взгляд его всё чаще отрывался от дела, поднимаясь до не так уж далеко происходящей сцены. Зинаида Павловна, тучная женщина лет сорока пяти, крепкая, такая, что и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт, в общем, настоящая русская баба, кокетливо поправляла пряди волос с заметной периодичностью и даже похихикивала от забавных ухаживаний. Впрочем, ухажера у Зинаиды Павловны была аж два: Василий и Герасим — и оба вели за руку прекрасной дамы ожесточенную борьбу. Василий заметно выигрывал за тот счёт, что был «нашенским», то бишь обычным русским мужиком. Но Герасим, католик из Гейропы, что умер, если память не изменяет, году так в 1860-м, вёл слишком сладкие речи, от которых наша Зиночка просто таяла. Ну, женщины любят ушами, это правда. Василий был упорен и шёл до конца, впрочем, как и Герасим. Василий уже бывал женат и вполне хорошо изучил женщин, а вот Герасим, при жизни будучи любителем детских мальчишеских попок, в этом плане заметно проигрывал, да и Зинаиде факт экс-голубизны ухажера тоже как-то не нравился. Но Герасим был умен и по-своему очарователен. Ну, а Василий… Ладно, не будем оскорблять бедного алконавта… В общем, были у каждого и достоинства, и недостатки. Но Зиночка-то, по сути, никого выбирать и не планировала. Ей было приятно такое внимание, и она по полной им наслаждалась, пока была такая возможность. Бонька смешливо фыркнул и вернулся к своим делам, высыпая на бумажечку неопределенную субстанцию ровной дорожечкой. Посмотрел так задумчиво, подравнял и скрутил косячок, аккуратно придерживая, чтобы ничего ненароком не вывалилось. Покрутил, повертел и чиркнул спичечкой, поджигая дальний конец. Импровизированная самокрутка тихо затлела, и Боня, не скрывая довольной лыбы, с удовольствием приложился к ней губами. Закашлялся, правда, страшно, причём мгновенно. Человеком он был некурящим, а уж такую экзотику да без фильтра… Бонечка поначалу попутал. Потушил «сигару» и долго хмуро рассматривал её со всех сторон, будто выбивал их неё извинения за причинённый ущерб, не меньше. Впрочем, самокрутка почему-то молчала и извиняться никоим образом не желала ни под какими угрожающими взглядами. Боня оскорбился до глубины души, но «подругу» не бросил. Вздохнул поглубже и вновь подпалил окурок, чтобы уже с большей осторожностью сделать короткую тягу и снова закашляться, благо, не так сильно, как впервые. Дело, в общем-то, заметно продвигалось, чему наш герой был несказанно рад. Ей-богу, целый год сушил этот блядский опиумный мак, спасибо одноклассникам-дебилам, которые когда-то по приколу рассказывали технику заготовки. Высушил. Зачем, правда, и сам не особо понимал. Наверное, чтобы вновь взбунтовать против небесной системы. Все его бунты, к сожалению, так и не принесли плодов, то бишь ангелочки и остальные райские жители просто закрывали на это глаза, но Бонифаций не сдавался. Вряд ли кто-то хоть раз курил опиум в Раю, поэтому Бонечка намеревался стать первопроходцем, коим, впрочем, и так был во всех своих здешних начинаниях. Бонечка никогда не был хулиганом, да и желания такого не возникало, но именно здесь им стать просто пришлось. А между тем парень более-менее попривык. С трудом докурил свою самокруточку и устало повалился на зелёную-презеленую траву. Ну, не было здесь пожухлых жёлтых сорняков. Не Россия, конечно, не Россия… Сначала, честно сказать, было плохо. Даже не так, нет, совсем не так. Было НАСТОЛЬКО хуёво, что Бонька зарекся курить всякую дрянь. Валялся на земле и тихонько скулил, держась за голову, пока его штормило во все стороны. Ужасно тошнило, голова кружилась и болела, что-то громко звенело в ушах, а всё тело будто полыхало. Хреново было Боньке, хреново, но в какой-то момент агония прекратилась. Не сказать, что это произошло сразу, за секунду. Нет, предварительно Бонифацию удалось забыться беспокойным сном, а уж после, немного погодя, и все симптомы сошли на нет. А снилось-то что… Снилась темная-темная комната, сквозящая леденящим ужасом. Бонька оглядывался по сторонам, но разглядеть, как бы ни хотел, ничего не мог. Это была не просто темнота, она была… другая. Непроглядная, густая и вполне ощутимая. Тяжёлая и холодная, пугающая, липкая, противно обволакивающая каждую клеточку тела. Сон был неприятный, и, сказать честно, Бонечка желал лишь побыстрее проснуться. А следом пошло ещё хуже. Из мрака посыпались множество теней и закружили вокруг него, зашептали на таинственном языке. В дальнем, самом тёмном углу, что-то зашевелилось, и он наконец увидел его, хозяина. Ангел. Или, вернее сказать, главенствующий демон. Бонечка знал, всё знал, всё понимал. Боялся страшно: в горле стоял удушливый ком, а сердце отбивало чечетку. Но всё прекратилось в один момент, как только полоска света разрезала помещение надвое. Бонечка почувствовал явное облегчение и что-то ещё, что-то, похожее на безграничную нежность, затопило его с головой. И даже вид мужика, который, безо всяких сомнений, пугал, почему-то показался самым прекрасным зрелищем на свете. Сердце вновь зашлось, но уже не от страха. А потом неизвестный мужик с самой отвратительной и одновременно прекрасной внешностью его поцеловал. Не так, как целуют любимых, совсем не так. А как… как блядь какую-то, но впечатлений это почему-то не испортило. Как бы то ни было, на этом моменте сон и оборвался. Бонечка не проснулся, нет, однако продолжения сюжета так и не наметилось. **** Бонечка продолжил практиковаться каждый день. И если первые несколько раз ещё хреновило, то в один момент перестало совсем. И Бонечка наконец понял, зачем же людям нужны наркотики. Это… это была такая эйфория… забытье, когда не волнует ничто. И особенно Боня понял, зачем людям наркотики, уже потом, когда действие опиума прошло. Потому что накатило так… как не накатывало никогда до. Он впервые ощутил всю безнадежность своего положения. Апатия, депрессия, что ли, какая-то и полное разочарование в мире, в жизни. Больше не хотелось даже существовать. Такое вот состояние длилось несколько часов и прошло только на следующее утро. Ну, как сказать, прошло… Прошло, да не совсем. В принципе, терять-то ему было нечего, поэтому… Боня продолжил. Подсчитал свои запасы и понял, что хватит минимум на пару месяцев. А дальше… дальше будь, что будет. Своей компашке не рассказывал, Михаэлю — тем более. Незачем им было знать. Изначально затевавшийся бунт перерос в кратковременное утешение его страждущей души. Да и вообще бунтарская деятельность застопорилась, ибо не хотелось делать хоть что-либо после чудесной самокрутки. Изменения в его поведении, понятное дело, были замечены и компашкой, и Михаэлем. Однако первые предпочли не вмешиваться, ожидая, когда сам всё расскажет, а Михаэль спросил и не один раз, но это вовсе не значило, что он ответил. Он лишь лениво цыкал на каждый вопрос о его состоянии, чего вполне хватало ангелу, чтобы заткнуться на некоторое время. Так продолжалось с месяц. Зинаида Павловна всё строила глазки обоим ухажерам, Василий с Герасимом всё старались обогнать друг друга на нелёгком поприще любви, Михаэль наконец перестал докапываться до него, а все остальные обитатели Небес спокойно выдохнули, избавившись от его выходок. Всё… наладилось. Наверное, наладилось. Впрочем, прошедший месяц ознаменовался одним событием. Бонечка, что уже стало привычкой, валялся под их недавним хуёвым во всех смыслах деревцем. Валялся, находясь где-то там, в другом измерении, где не было насквозь прогнившей, райской системы, не было всепоглощающего одиночества, засасывающего в себя целиком и полностью словно чёрная дыра, не было… ничего. Ничего в его мыслях не было, и как же это было прекрасно… Однако добровольное уединение нарушили, что не стало особым удивлением. Явился Михаэль во всей красе. Смерил его беспокойным взглядом (волновался за него, и Бонька считал это даже милым), вздохнул так тяжко, будто собирался сообщить смертельный диагноз, и неуверенно позвал его: — Бонифаций. Бонечка лениво поднял глаза до ангельского лица, этим действием выражая участие в предстоящем диалоге, и только тогда ангел продолжил: — Ты просил меня подумать над… над тем, хочу ли я здесь оставаться… — Ты решил? — неожиданно серьезно спросил Бонька, приподнявшись на локтях. Михаэль кивнул, опустил голову, рассматривая изумрудную зелень под ногами, и тихонько прошептал: — Не хочу… На добрую минуту воцарилась тишина. Боня задумчиво прикусил нижнюю губу, вновь улетая куда-то в свои мысли, пока Миша выжидающе пялился на него. Но вскоре парень всё же подал голос, ставя ангела в тупик: — Мне нужен Люцифер, — Боня окинул ошарашенный вид Михаэля насмешливым взглядом и чуть улыбнулся. — Ты же можешь с ним связаться, правда? — М-могу, но… — Вот и замечательно. Скажешь, что это насчёт его должка. — Ты?.. — Да. Определился. Ангел приоткрыл рот, силясь что-то сказать, но слов не нашёл, поэтому глупо закрыл его обратно и кивнул, поймав на себе тёплый взор карих глаз.