Шоколадница

Затворив за собой дверь успевшей осиротеть квартиры, Руфи устало прислонилась к стене и долго приходила в себя, наслаждаясь такой желанной тишиной. Из-за окон на кухне не доносилось ни единого звука — день только начался, и народу на улицах было не слишком много. А тех, кто припозднился, солнце разогнало по офисам. Стрелка кухонных часов медленно, но неумолимо ползла к одиннадцати. Идти на работу Руфина не видела никакого смысла. Казалось проще позвонить и сказаться больной — выпрашивать отпуск ради уже прошедших похорон было бы глупо. Да и на работе никто не знал, что жизнерадостная директорша кого-то похоронила. Подчиненные Руфины — говорливые весёлые девушки — охотно делились друг с другом подробностями личной жизни, но начальница к ним никогда не присоединялась. Руфи утерла лоб мокрым запястьем и в который раз за утро поправила длинные волосы. Прямые, тёмно-каштановые — почти горький шоколад — они изящно, наискосок, прикрывали половину покатого лба и ниспадали почти до пояса. Брун говорила, что она с этой прической похожа на зефир в шоколаде. От одного воспоминания о таких комплиментах Руфину начинало мутить. Машинально она потянулась вглубь сумки, которая так и висела у неё на плече — но нащупала только липкую бумажку обертки. Стограммовой плитки хватило, чтобы заснуть на жёсткой кровати в тетушкиной спальне и не свалиться в голодный обморок по дороге домой. Немногая энергия, которую давал шоколад, испарилась ещё когда Руфина у подъезда копалась в сумке, разыскивая ключи. Но на корне языка до сих пор держалось противное кисловатое послевкусие, совсем недавно бывшее приторной сладостью. В желудке урчало безумно, до тошноты. А есть совсем не хотелось. Пицца с шоколадом, брошенная и неаппетитная, осталась на своем месте — на низком столике у кровати в её розовой девичьей спальне. Шоколадный крем застыл в бетонный монолит и покрылся белым налётом, тесто, ещё вчера свежее и упругое, выглядело чёрствым. На одном куске остался отпечаток зубов. Пакет с миндальным молоком опасно вздулся. Остановившись у столика, Руфина глубоко вдохнула. Чья-то жёсткая рука скручивала ноющий желудок в тугой узел. Угол комнаты потонул в чёрно-зеленом пятне, и девушка поспешно опустилась на кровать. Очнуться со сломанной ногой после обморока совсем не хотелось. Сидеть было немного легче, и голова уже не так кружилась. Экран телевизора затягивал прямоугольной пустотой, как чёрная дыра. Остатки пиццы выглядели не сильно лучше окаменевших булочек госпожи Ланзо — к горлу Руфины подступил ком отвращения. Нервно сглотнув, она прикрыла глаза и двумя пальцами взяла твердый сухой треугольник. Можно было бы выбросить никуда не годный десерт, но Руфи просто не могла так поступить. Она должна была доесть. Чтобы не повторить участь того мальчика, о котором сквозь слёзы говорила госпожа Тэгнелл. Тесто ломко хрустнуло на зубах, колотый арахис расцарапал нёбо сотней стеклянных крошек. Шоколадная паста почти не таяла — девушке показалось, будто она жуёт парафин. Куски сухого теста застревали в горле. Миндальное молоко, щедро сдобренное коричневой краской и ароматизатором какао-бобов, отдавало кислятиной. В другой раз Руфи сварила бы на нём горячего шоколаду, но сейчас не могла найти ни сил, ни желания подняться с кровати. Пелле никак не мог оказаться в санатории. Первый из оставшихся ломтей тяжело рухнул в желудок, скукоженный судорогой голодной тошноты, и Руфине сделалось ещё хуже. Подкисшее молоко — взвесь из муки, масла, шоколадного порошка и миндальной отдушки — опасно и гневно бурлило в животе. Руфи знала, что какой-то жутко опасный яд пахнет миндалём. Она вспомнила. У Пелле был братик. Ходил в школу, когда они начали встречаться. Кажется, первый или второй класс. Руфи его ни разу не видела, хотя Пелле водил её в гости к своим родителям. Познакомиться. Может быть, младший Тэгнелл в тот день сидел на уроках. Или спрятался в своей комнате. Чего ему интересоваться девушкой брата. К тому же, лицо Пелле от одного упоминания об этом ребёнке делалось кислым, словно просроченная сметана — из скупых, брошенных сквозь зубы фраз Руфи догадалась, что родители не спросили её тогда ещё любимого, хочет ли он младшего братика. Пелле, никогда не слышавший отказа и избалованный вниманием родителей, принял появление нового человека за немыслимое оскорбление своего величества. Брата он ненавидел. Наверное, родители это чувствовали — раз Пелле гордо признавался, что его ни разу не просили понянчить ребёнка. И Руфи, которую подруги называли душечкой и лапочкой, ненавидела ни в чём не виноватого малыша вместе с любимым. Она ведь не знала, каково это — иметь брата или сестру. А Пелле о своих злоключениях всегда рассказывал с хватающим за душу артистизмом, как и полагается звезде. И теперь его братик лежал в санатории с болезнью, о которой в столице не полагалось говорить вслух. Об анорексии знали, но умалчивали, чтобы не нарушать сытое благополучие горожан. Вот Руфи после слов госпожи Тэгнелл и чувствовала себя так, будто её окатили холодной водой. Говорить о том, что твой родственник похудел до полусмерти, было позорно, неприлично — тем более незнакомому человеку. Но госпожа Тэгнелл сказала. Выходит, она не забыла, с кем встречался её старший сын двенадцать лет назад. Но зачем эта добрая женщина тогда делала вид, будто не узнала Руфину? Руфи отпила ещё молока и взяла следующий ломоть. Спальня выходила на север, и даже в самые ясные дни казалась мрачноватой. Теперь же от косого отсвета, золотившего фасад дома напротив, хотелось зажмурить глаза и закрыть их ладонями, чтобы погрузиться в безупречную обволакивающую темноту. Увы, Руфине предстояло доесть десерт. Исполненные брезгливости глаза, похожие на два жареных каштана, скользнули по тарелке прищуренным взглядом. Тянуться каждый раз к столику было слишком тяжело — мешал развалившийся на коленях живот. Руфи с девичества привлекала внимание окружающих гротескно женственными грушевидными пропорциями, однако за двенадцать лет килограммы сладостей приблизили её фигуру, занимавшую больше двух третей кровати, к бесформенной горе мягкого жира. Один неловкий рывок — пухлые пальцы вцепились в край тарелки и переставили её на живот. Раньше, будучи немного стройнее, Руфина ставила посуду на обширные бёдра, как на подносы, порядком удивляя шарообразных подруг. Помнится, Урсуле, коллеге ещё по «Сладким облакам», столик заменяла грудь. Но то была грудь поистине колоссального объёма. Руфи больше ни у кого не видела столь потрясающего декольте. Порой объём бюста коллеги погружал Руфину в полный почтения страх — поди, в таких грудях и задохнуться можно, если прильнуть покрепче. Урсула лишь усмехалась на восторги молоденькой коллеги. А однажды и вовсе призналась Руфине, что завидует её маленькой груди. Да, груди в привычном понимании у Руфи не было — просто ещё одна складка жира, которая перетекала под мышки и сливалась с рулонами плоти на спине. Зато наклоняться или обнимать кого-нибудь она не мешала нисколько. Вот только обнимать было некого. Подруг не осталось, зато вырос живот, свисавший к коленям двумя массивными складками — девушке каждый раз стоило огромных усердий заправить в брюки нижнюю, чтобы было не так трудно передвигать ноги. Многие знакомые, пересевшие на скутеры едва ли не со школьной скамьи, часто спрашивали Руфину, как ей с таким весом удаётся ходить. В ответ девушка пожимала плечами и застенчиво улыбалась. Ведь её друзья никогда не стояли за прилавком в кондитерской по двенадцать часов и не знали, каково целый день разносить угощения по столикам и убирать за посетителями. Сейчас Руфи не находила повода гордиться собой — за несколько лет, что она просидела в кресле директора «Шоколадницы», мышцы, которыми она когда-то хвалилась, растаяли и потерялись в слоях колышущегося сала. И пусть даже на все эти килограммы Руфина могла купить любые сладости мира, собственные изобильные формы её нисколько не радовали. В отличие от новой девушки Брун, панически боявшейся похудеть, Руфина не умела наслаждаться собой. Да и смысла не видела — лишний вес причинял ей скорее страдания, чем удовольствие. Будь у них в городе бумажные деньги, девушка рассталась бы с этими складками без всякого сожаления. Но банкноты и монеты отменили, когда Руфи было восемь, и возвращать не собирались. Жители столицы и нескольких мелких городков поблизости были довольны жизнью, как никогда. А даже если у денег, которые даже люди за пятьдесят до сих пор называли «новыми», и были какие-то недостатки, то горожане легко с ними мирились. Лишь бы и дальше наслаждаться любимой едой без опаски, что им испортят аппетит желчными замечаниями. Руфи откинулась на плюшевые подушки — розовые, как и всё в её принцесской спальне. В желудке от этого плавного и осторожного движения забулькало и заурчало, и девушка сморщилась, когда взгляд её нечаянно упал на пакет с молоком. Да, его точно нужно вылить. Боясь, как бы ей не сделалось худо от просроченного молока, Руфина уложила руку на живот — там, где глубоко под слоями бережно накопленного сала трудился над едой измученный желудок. Рука, белая и пухлая, чем-то походила на меренговый рулет со сливочным кремом — фирменное блюдо «Сладких облаков». Короткие пальцы, все в ниточках перетяжек, утопали в податливом жире. Прикасаться к себе девушка не любила — мягкая бесформенная плоть была такой приятной на ощупь, что делалось немного противно. Когда её касались руки Брун, Руфи не испытывала такого омерзения. Наоборот, была готова растечься горячей лужицей от наслаждения. Да даже когда Пелле с необычной для него нежностью разминал ей живот после плотного ужина. Руфина неотчетливо помнила их встречи — все они проходили в обжорном кумаре. Пелле боялся испортить себе имидж отношениями с фанаткой, которая по столичным меркам относилась к презренной категории «тощих», и на каждом свидании закармливал её до отвала. Один раз он скормил Руфине целый торт — громадный, в три яруса. И этот вечер до сих пор не изгладился у Руфины из памяти. — Я не уверена, — пробормотала Руфи, не сводя испуганного, но искрящегося восторгом взгляда с шоколадной громады, которая едва уместилась на столик возле дивана, где они лежали с Пелле. Вернее, он удобно развалился на подушках, а Руфина кое-как пристроилась у него между ног, уложив голову на гладкое, мерно вздымающееся пузо. Подушка вышла мягкая, но Руфину все равно мучал дискомфорт — в желудке. Ведь торт она уже ополовинила. И хотя шоколад Руфи любила безумно и была готова поглощать его килограммами в любом виде, желудок у неё был не резиновый. Но Пелле в это упорно не верил. И настойчиво держал у губ любимой полную ложку чёрного бисквита с кремом и глазурью. Руфина не утаивала перед ним своей любви к шоколаду. А Пелле этим пользовался — и угощал Руфину её любимыми сладостями, с каждой встречей всё глубже всаживая в её сердце сахарную иглу. — В меня правда столько не влезет, — пробормотала Руфина, отворачивая голову. Говорить в полный голос она не могла — набитый желудок подпирал лёгкие, и все слова звучали вымученно и беспомощно. — А ты просто не проверяла, — мурлыкнул Пелле, отложив ложку, и подцепил подол её футболки. — К тому же, я вижу, что эти брючки тебе тесны. Если бы ты их расстегнула… — томно намекнул он, и, приобняв оцепеневшую Руфину свободной рукой, потянулся в застёжке её розовых джинсов. Пелле-то давно разделся, а вот Руфина не решалась даже расстегнуть пуговицу. Молния вжикнула, и Руфина выдохнула сквозь зубы — железный обруч, сжимавший ей живот, словно отомкнулся. На белой коже осталась красная вмятина. Пелле осторожно прикоснулся к ней пальцами. Больно не было, но Руфи все равно отвела взгляд. — Я как-то и не ожидал, что раздеть тебя будет так просто, — хихикнул он, растирая красную полоску и заодно с ней — вздутый, почти твердый живот любимой. — А ты, оказывается, просто ещё не настолько растолстела. Руфи слабо улыбнулась неуклюжему комплименту. Когда она приехала в столицу, в ней, нежно-пухленькой и невысокой, было всего шестьдесят. Сейчас, стараниями Пелле и некондиционных сладостей в кондитерской, она приближалась к семидесяти. Девушку другого типа эти десять лишних кило сделали бы пухлой, с пышной шеей, округлыми руками, сочными складками на боках, обильными бедрами и массивным животом, ещё достаточно упругим, чтобы не свисать вниз. Но если объемы бёдер Руфины ещё могли порадовать глаз, то на тонкие руки и плоскую грудь своей фанатки Пелле старался лишний раз не смотреть. По столичным меркам она всё ещё оставалась тощей. — Ну что, появилось у тебя ещё местечко? — спросил Пелле, закатав ей футболку до самой груди, чтобы нарисовать кончиками пальцев маленькие круги на растянутой коже. Руфина лишь болезненно сморщилась — действия Пелле не дали ничего. Стало только чуть-чуть полегче дышать. Но от одной мысли, что Пелле не остановится и заставит её доесть торт, у Руфи снова спирало дыхание. — Торт очень вкусный, но я правда не могу, — беспомощно пискнула она и в знак извинения нежно провела по складке на бедре Пелле. Бёдра у него были мягкие и пышные, как у девушки — но и весил парень не в пример больше Руфины. Пелле хмыкнул, и его рука, обойдя круглое пузико Руфи, скользнула ниже, между расстегнутой молнии, и заползла ей в трусы. Руфи сморщилась, чувствуя, как жёсткие мозолистые подушечки жадно рыщут по её скользким складочкам, и зажмурилась. Это не она, это не с ней. Она любила Пелле, но в такие моменты начинала его ненавидеть. — А если я сделаю вот так? — прошептал он, легонько касаясь средним пальцем твёрдого бугорка. Пелле давно заметил, что так Руфина реагировала не на его ласки, а на шоколад — но предпочитал думать, будто именно его касания доставляют девушке такое удовольствие. Не хотел делить пальму первенства с какой-то там сладостью. — Пожалуйста, прекрати, — попросила она, но так тихо, что Пелле не услышал этих слов за собственным тяжёлым дыханием. Руфи стиснула зубы, и всё её тело, которое сейчас больше всего жаждало покоя или максимум нежного массажа, сжалось в трусливом оцепенении. А палец Пелле медленно подобрался к узкой щёлочке в самом низу и остановился у её края. Эту часть Руфи не любила — когда палец Пелле, толщиной с хорошую сосиску, без предупреждения входил в её лоно, девушка была готова завопить от боли. Обычно её предусмотрительно затыкали мармеладкой или зефиром, но сейчас у Руфины не осталось выбора, кроме как собрать дрожащими губами бисквит с ложки. Расплатиться резью в животе за случайный вопль Руфине совсем не хотелось. Она с трудом проглотила кусочек приторно-сладкого торта, заменявший кляп, и, зажмурив глаза, понадеялась, что Пелле не достанет ничего пострашнее. — А теперь? — произнёс он сквозь зубы, приоткрывая края нежного лона, плотно сомкнутые страхом. Руфина закусила гладкую изнанку губы — но боль там, внизу, всё равно была сильнее. К счастью, Олле всегда коротко обрезал ногти. Руфине нравилось, когда он легонько массировал самые края чувствительного входа — но Пелле не любил долго мяться на пороге. И никогда не опускался до того, чтобы ласкать её языком — Руфи не знала, как это, но Брун, которая уже встречалась с девушками, как-то раз прошептала ей на ушко. К боли в желудке прибавилась другая — совсем нестерпимая. Тихие протестующие вздохи Руфины редко Пелле останавливали. Казалось, парню доставляло удовольствие видеть, как его пухленькая девушка застенчиво постанывает, обхватив вздувшийся, твёрдый от съеденного живот, и, прикрыв глаза, дышит тихонько-тихонько, чтобы не резануло в желудке. Выждав немного, пока Руфина придёт в себя после нежеланного вторжения, Пелле принялся ласкать её уже по-другому — очень нежно, лишь бы не растрясти. Покрывал осторожными поцелуями покрасневшие веснушчатые щёчки и влажный от испарины лоб. И пока Руфина приходила в себя, млея под близостью любимого, стянул с неё джинсы вместе с трусиками. — В прошлый раз у тебя были трусики с вишенками, — усмехнулся он, приспуская тугую резинку ей на бёдра. Руфи слабо улыбнулась — каждый раз Пелле отпускал неловкую шутку про то, что бельё у неё тоже розовое и скорее девчачье, чем сексуальное. Она наконец-то смогла свободно дышать. Но в этот момент, который Пелле определял не иначе как шестым чувством, перед носом Руфи появилась пастилка в шоколаде. В другой раз Пелле хитро улыбался, когда Руфина не смогла сдержать радостного визга при виде фондю — глубокой миски, доверху наполненной горячим растопленным шоколадом. Руфи до сих пор помнила привкус деревянных палочек, на которые накалывала маленькие пухлые зефирки, кружочки бананов и сочную клубнику. В тот вечер Пелле, кажется, съел лишь несколько ягодок — лучшим десертом он считал щёлочку между бёдрами Руфины. Он часто подшучивал над любовью девушки к сладкому, и в припадках нежности, столь редких для него, называл Руфину «сахарной куколкой». Да, в те вечера Руфина чувствовала себя счастливой. А сейчас, отстранённо глядя на медленно вздымающийся живот, почувствовала, как по щекам медленно стекают две солёные струйки. Машинально Руфи слизнула их и подумала, что они должны быть сладкими. Ведь Брун говорила, что вместо крови у неё шоколад. Три оставшихся ломтя глядели на Руфину с бесконечным упрёком, словно в переплетениях черных и белых потёков глазури вдруг появились сердитые лица. Но доесть их Руфи не могла, как бы её не терзала совесть. Слишком чёрство. Слишком сладко. Слишком нездорово. Слишком много шоколада. Пора это прекращать. Заставить себя подняться с кровати оказалось легче, чем Руфина думала — грузное неповоротливое тело скользнуло по шелковистому покрывалу к краю, и небольшие ступни уверенно встали на пол. Руфи по привычке оперлась на столик, но самая весомая и обширная её часть всё ещё оставалась на кровати. Другая бы на этом этапе уже сдалась и провела бы вечер в постели, однако Руфи всегда считала себя упорным человеком. А то, что она не могла найти в себе воли отказаться от сахара — так на это у неё были оправдания. Встряхнув головой, чтобы отогнать назойливую совесть, Руфина всё-таки выбросила остатки пиццы и спустила молоко в безразличный зев слива. Словно гора свалилась у неё с плеч при виде опустевшего блюда. Руфи даже забыла про свои бесчисленные, как у белочки, запасы шоколадных шариков, пакетиков со смесями для выпечки и коробок какао-порошка. Только что рыдавшая, она преисполнилась несокрушимой уверенностью человека, который в два часа ночи, напившись кофе перед сном, загорается непреодолимым желанием сделать что-то со своей жизнью. В свежей футболке, сохранившей запах вишнёвого кондиционера, Руфи ощутила себя легче, хотя желудок по-прежнему уныло урчал, намекая, что было бы неплохо положить в него что-нибудь повкуснее и посытнее пустых калорий, замаскированных под конфеты и печенюшки. Теперь она была готова выйти в люди. Ненадолго — за покупками. Свежая еда в холодильнике закончилась, а возиться с готовкой девушка не любила. Куда проще было подзаправиться шоколадом. Да, вредно, но Руфина привыкла питаться одними какао-бобами, как весёлые умпа-лумпы из её любимой сказки. К тому же, шоколадка с клубничной начинкой, которую Руфи обнаружила в обычно до отказа забитом ящике буфета, оказалась последней. Что ж, тогда она просто обязана доесть. А начать новую жизнь можно и завтра. На мгновение зажмурившись от наслаждения, Руфи всадила зубы в плотную, чуть подтаявшую плитку. Вот чего ей не хватало всё утро. Сюда бы ещё чашечку горячего шоколада… Но Руфи, на ходу жуя долгожданную сладость, уже торопилась — насколько это получалось с её объёмами — в прихожую, нацепить кеды и поскорее покинуть дом. Настроение взмыло на небывалую высоту, и будь Руфи худенькой, то вприпрыжку сбежала бы вниз по лестнице. Увы, уже больше десяти лет ей приходилось ходить медленно, осторожно и на очень небольшие расстояния. Иначе в груди спирало дыхание, а ноги, искаженные свисающими складками до полного безобразия, принимались ныть, готовые подломиться. Двенадцать лет назад Руфина без малейших усилий ходила за продуктами пешком, чуть ли не лучась под недоумевающими взглядами в спину — в столице двигаться на своих двоих было не принято, а редких пешеходов до обидного часто принимали за бедняков. Но людей, не боявшихся тратить калории на низменное прямохождение, с каждым годом становилось всё меньше. Тротуары пустовали, а на переполненных дорогах толклись автобусы и автомобили. Сегодня стоять в пробке не пришлось — благо одни уже давно трудились в офисах, а домохозяйки коротали день дома, подъедая запасы еды, заботливо оставленной им нежными супругами. Большинство семей в столице жили именно так — даже Брун с её новой девушкой. Брун работала поваром в стейк-хаузе — несколько лет работы в «Сладких облаках» навсегда убили в добродушной брюнетке любовь к сахару. А её новая…— хотя какая новая, Юстина жила с Брун семь лет как — занимала какую-то канцелярскую должность. Но должность была такая, что любая ленивая домохозяйка, которая поглощает пищу дни напролёт, была бы полезнее обществу. По крайней мере, домохозяйки приносили продуктовым магазинам и фастфудницам неплохую выручку. Так думала Руфина, выруливая на полупустую стоянку перед супермаркетом. В выходные, когда она обычно ездила за покупками, здесь яблоку некуда было упасть, и Руфи, пока искала свободное местечко для своей розовой машинки, могла на нервах заточить целый пакет мини-сникерсов. Сейчас же мест для парковки оказалось хоть отбавляй, но девушка, чья радость поутихла, как только смятая обертка от шоколадки канула в бардачок, лишь подъехала поближе к навесу с тележками — чтобы не идти далеко по жаре. Красный столбик ртути в термометре подползал к двадцати пяти градусам, но для Руфины, закутанной в тёплую шубу собственных жиров, погода тянула на все тридцать. Наморщив невысокий лоб, она хмуро сощурилась на по-летнему высокое, густо-голубое небо — сколько же ещё терпеть эту адовую жару? Климат в столице стоял ласковый, и жаркие дни обычно держались чуть ли не до середины октября. А жариться на солнышке никто из жителей столицы не любил — ну, кроме самых худых. Хотя… тот младший брат Пелле вряд радовался солнцу. Он, наверное, ничему уже не радовался. Тем более пирогу с клубникой, который Руфине доверчиво показала госпожа Тэгнелл. Руфи не знала, почему продолжает о нём думать. Но каждый раз при мысли о нём — человеке, про которого она ничего не знала — сердце покалывало странное чувство неловкости. Публики в супермаркете оказалось не больше, чем машин на стоянке — как девушка и предполагала, ненавистные ей молодые домохозяйки. Руфина всего лишь наклонилась взять корзинку — закупаться на неделю вперёд она не собиралась — как одна такая чуть не протаранила своим скутером её задний фасад. Руфи медленно разогнулась, смыкая пальцы на ручках корзинки, и через плечо метнула самый презрительный, злой и испепеляющий взгляд, на который только было способно её миловидное круглое личико. — Ой, простите, — светловолосая девушка в зелёной майке, больше открывавшей, чем прятавшей, как-то сдулась и сдала назад. Красный скутер под её телом, больше похожим на бесформенную груду жира, едва сдерживаемого бледной кожей, казался хрупким и неустойчивым, как детский стульчик. Корзинка-багажник под рулем пустовала, что удивительно — блондинка, похоже, только-только переехала порог магазина и одну ни в чём не виноватую Руфину. Руфи холодно кивнула, заметив жирные пятна на майке блондинки, и решительно двинулась к стеллажам с детским питанием. Настроение у неё стремительно портилось. Да, блондинка извинилась, но неприятный осадочек после столкновения с этой раскоровевшей, бесформенной от безделья обжорой, которая даже тарелку не могла вымыть за собой, потому что живот мешал подойти к раковине, всё равно остался. Да какие тарелки, такие и с кровати лишний раз не поднимаются, чтобы не тратить драгоценные калории на бесполезные усилия. Не для себя же она так разжиралась — наверняка карточка какого-нибудь тощего парня с ускоренным обменом веществ. Руфина знала одного такого. Баптист, управляющий в «Сладких облаках». Сейчас, как Руфина слышала краем уха — после бесконечных попыток Баптиста подкатить девушка старалась с ним не пересекаться — охочий до женского пола немолодой блондин работал директором всей сети кондитерских с голубым облачком на вывеске. С тем, что растолстеть ему никогда не удастся, он смирился и оформил карточку — молоденькую официантку, которую довёл до кондиции своей же продукцией. Девушку эту Руфина не видела — но не сомневалась, что она мало чем отличается от той блондинки на красном скутере. Руфи таких ненавидела. Даже если бы на горизонте появился бы поклонник, готовый лелеять и нежить её до полной неподвижности, Руфи бы всё равно отказалась и не стала бы ломать своим весом шею человеку, готового превратить её в конвейер по безостановочному поглощению пищи — вроде той блондинки. Руфине нужно было двигаться — не несколько шагов вперевалку до двери, чтобы встретить курьера из пиццерии, заниматься чем-то, дышать свежим воздухом, шевелить мозгами, в конце концов. Знакомые ей домохозяйки, когда появлялась возможность целиком и полностью посвятить себя обжорству, расслаблялись под заботой возлюбленных и страшно тупели. Все разговоры у них сводились к еде, да иногда к сексу. И увы, не лишённые потенциала девушки, из которых могло бы получиться что-то стоящее, очень скоро превращались в груды колышущегося сала — слишком толстые, чтобы хотя бы поднести руку ко рту. Новой девушке Брун до этого отвратительного состояния оставалось совсем немного — последнее время Юстина только и говорила о том, как хочет поправиться ещё больше. Ну, в их мире от её жира имелся хоть какой-то толк — Юстина могла расплачиваться им в магазине. А что бы она делала, будь деньги в их городе бумажными? Такую прорву и на граммы-то сложно прокормить. Нет, Руфина ни за какие коврижки, даже с шоколадной глазурью, не захотела бы такое с собой сотворить. Хотя… Останься она с Пелле, он бы наверняка сделал бы её своей карточкой — расплывшейся по кровати, вечно голодной и бессловесной. Руфи огляделась и нахмурила брови, не понимая, что забыла в детском отделе, где с баночек и коробочек глядели добродушные мордочки разноцветных зверей. Раньше она никогда сюда не заглядывала — покупки девушка делала в другом конце магазина, где продавали молоко, печенья, сухие завтраки и всякие кондитерские штучки вроде разноцветных посыпок. Здесь обычно толклись ненавистные ей мамы с колясками, а их Руфи всегда старательно избегала. Сейчас же она медленно шла мимо стеллажей, рассеянно читая надписи на разноцветных коробках. Пшеничная каша с тыквой, какая-то диковинная «мультизлаковая» с бананами и земляникой… Во взрослом отделе Руфи никогда не видела такого разнообразия готовых каш. Зачарованная чередой необычных сочетаний, она увлечённо шевелила губами, не боясь наклоняться к нижним полками, и не заметила, как корзинка, висевшая у неё на локте, воткнулась углом в чей-то бок. — Прошу прощения, — машинально пробормотала она и осеклась, когда увидела, кого именно задела корзинкой. Рядом стоял Пелле. Сдвинув на лоб крупные очки, он очень сосредоточенно изучал состав банки с молочной смесью, и, кажется, вовсе не почувствовал весьма грубого удара корзинкой. Зато услышал извинение — и искоса взглянул на обмершую Руфину. Девушка застыла соляным столпом, и зрачки её от ужаса превратились в две крошечные точки. Она больше не была госпожой Ромберг. Она снова была маленькой, восемнадцатилетней Руфи, которая встретила в поезде своего кумира. Только вместо той безграничной радости в её груди поселился невыносимый страх. Страх, что он узнает её. Мгновение, пока Пелле смотрел на неё, тянулось целую вечность. Но вот его взгляд вернулся к банке, а тонкие брови взлетели на красный от напряжения лоб — видно, он никак не мог определиться, брать эту смесь или сходить за обычным молоком. А Руфина продолжала разглядывать его остекленевшими глазами, словно загипнотизированная. Зарождающаяся паника подталкивала её броситься прочь и убежать, но девушка при всём желании не смогла бы сдвинуться с места. За эти семь лет Пелле почти не изменился — аккуратно очерченные губы и длинные волосы цвета молочного шоколада по-прежнему могли очаровать любую девушку. Только растолстел ещё сильнее. Второй подбородок лежал у него на груди, а заправленная в просторные брюки футболка едва сдерживала массивное брюхо, которое переливалось через пояс и едва заметно дрожало от дыхания. Значит, дела у Пелле шли хорошо, и группа его процветала. И похоже, у него появился ребёнок. Иначе он не пыхтел бы так долго над этой несчастной банкой. Руфи очнулась, и, не сводя с Пелле взгляда, боязливо попятилась. Бывший по-прежнему не обращал на неё внимания, и тогда девушка стремительно развернулась и заковыляла из отдела так быстро, как только могла. И только оказавшись в другом конце магазина, у стенда с мармеладками, немного успокоилась и остановилась — унять неистово колотящееся сердце. Пелле не мог не узнать её. Ведь они встречались целый год, а на прощание Пелле оставил ей незабываемый подарок. Синяк под глазом. Проходил он долго, и Руфи до сих пор не могла простить бывшему, что он ударил ее. Руфи тяжело дышала, положив руку между вздымающихся грудей. Пустой взгляд замер на ярких пакетиках с мармеладками. Весь мир сократился до одного-единственного стенда. Руфина вдруг поняла, что чувствуют астматики, когда перетряхивают карманы трясущимися пальцами и не находят ингалятор. Наконец, бешеный стук перепуганного сердца немного унялся, и девушка затравленно оглянулась. Пелле рядом не было. Зато через проход, на витрине с пирожными стоял шоколадный торт. Роскошный, украшенный мармеладными вишнями, пышный, с бисквитом, который наверняка пропитали ромом, и припорошенный сахарной пудрой. Руфи ни секунды не задумывалась, когда сняла его с витрины и аккуратно поставила в корзинку. Мир потихоньку возвращался на круги своя. А с отказом от сладкого можно было и повременить. Положа руку на сердце, Руфина плохо представляла, как это провернуть — ведь она уже много лет не ела ничего, кроме булочек и шоколадок. Мясо она перестала есть, когда рассталась с Брун. Мимо отдела кулинарии Руфи всегда проходила, не останавливаясь — просто не знала, что из этих странных блюд, похожих на гипсовые муляжи, может быть съедобно. Пряный аромат нанизанных на вертелы в гриль-машине жареных цыплят заставлял вздёрнутый носик девушки брезгливо морщиться. Нет, по убеждениям Руфина не была вегетарианкой — это в запахе мяса ей всегда чудилось что-то химозное. Когда Брун готовила гуляш из свинины, Руфи старалась на кухне не появляться. Фруктовый отдел она тоже оставляла без внимания. Ну, кроме бананов — их Руфина могла есть, не обмакивая в шоколад. Иным люди не притрагивались к картошке, не полив её сыром, а Руфи любой продукт превращала в закуску к шоколадному фондю. Руфи хотела взять немного, но когда она подходила к кассе, корзинка невыносимо оттягивала ей руку. Йогурты, мороженое, молочный коктейль — разумеется, всё с шоколадом. Руфи просто не находила сил остановиться. Ах да, и шоколадные сливки. Сливки обязательно. Выгрузив покупки на ленту, Руфина прибавила к ним шоколадку, которую машинально стянула с полки, где, раздразняя взгляд, были аккуратно разложены жевательные резинки, леденцы и батончики, и принялась ждать. Перед ней расплачивался замученного вида молодой клерк — наверное, коллеги вытолкали его, как самого стройного и проворного, купить им пончиков, чтобы было не так скучно сидеть на очередном совещании. Клерк казался мальчишкой на побегушках — и судя по тому, как он смущался, торопливо расстёгивая пиджак перед терпеливой кассиршей, за себя он платил чуть ли не первый раз в жизни. — Триста граммов, — объявила кассирша, прикладывая аппарат к его животу. Руфи устало отвела взгляд. Шоколадные батончики на полке манили, притягивали взгляд, так и просили забрать их всех — но девушка решила придержать свои аппетиты. Она и так ела слишком много шоколада. Клерк ушёл, подхватив свои пончики, и Руфи завистливо вздохнула — она уже и забыла, что когда-то могла так же легко двигаться, почти порхать. А не шаркать и задыхаться, лишь бы передвинуть на сантиметр вперёд тяжёлое тело. Кассирша, приятная женщина лет сорока в форменной жёлто-синей безрукавке на несколько размеров больше, чтобы хватило до конца рабочего дня, осведомилась, нужен ли Руфине пакет, и принялась пробивать продукты. Лицо у неё было милое, но весила она почти столько же, сколько разъезжающие на скутерах домохозяйки, и Руфина невольно скривилась от неприязни. И в этот самый момент, когда углы губ девушки поползли вниз в презрительной гримасе, зелёные значки на экранчике дисплея покупателя сложились в надпись, которая показалась Руфине не менее зловещей, чем огненное пророчество на стене в замке царя Валтасара: «Шок.бат. «Слив.восторг» — 60 гр». — Подождите, — прохрипела Руфина и почувствовала, как кровь стремительно отливает от щёк, окрашивая её лицо зеленоватой бледностью. — На ценнике было написано, что он стоит тридцать граммов. Сканер в руках кассирши пискнул — та сбросила батончик к пробитым покупкам и потянулась к торту, бросив на ходу безликим дежурным тоном: — Да, но если вы предъявляете купон со скидкой на кондитерские изделия. Руфина могла согласиться. Могла промолчать. Или и вовсе не брать эту несчастную шоколадку. Но усталость и злость, накопившаяся в сердце за эти дни, вырвала из её губ сварливое ворчание: — На ценнике ничего этого не было. Только цена. На розовых щеках кассирши, слегка свисавших, как брыли бульдога, пролегли сердитые ямочки, пухлые пальцы сжались на ручке сканера — с трудом удержав невозмутимое выражение, она устало возразила сквозь зубы: — На ценнике всё указано правильно. Вот же он, у вас перед глазами, можете посмотреть и убедиться. Стоявший за Руфиной молодой человек, тяжело пыхтя в приступе одышки, нерешительно зажал свой купон между пальцами и протянул ей. Но Руфи двинула локтем и грубо оттолкнула руку помощи. — Я ничего не видела, — отрезала она, и, вперив потемневшие от злости глаза в бесстрастное лицо кассирши, истерически завопила: — У вас всегда бардак с ценниками! Я, между прочим, тоже работаю в торговле, и знаю, как всё должно быть правильно организовано!!! Кажется, от её воплей вся очередь сжалась, притихла и уменьшилась в размерах. Даже младенец в коляске, что стояла за парнем с одышкой, перестал надсадно кряхтеть. А кассирша, не изменившись в лице, спросила ледяным голосом: — Вы шоколад будете брать? Казалось, после этой фразы весь магазин на мгновение объяла мёртвая тишина. Руфина оцепенела, поджав губы. Но не страх заставил её замолчать. Она пыталась придумать, как бы испортить кассирше день окончательно. И когда Руфи уже приготовилась облить её ушатом ругательств, мать кряхтящего младенца недовольно выкрикнула, вытягивая шею: — Девушка, за вами вообще-то очередь! Руфина порывисто обернулась, готовая облаять ещё и эту женщину с почерневшим от бессонных ночей лицом. Но в следующую секунду её пылающий взгляд, который только что зигзагом метался по недовольным лицам, потускнел и потух. В самом конце очереди стоял Пелле. Прижимая к груди банку молочной смеси, он спокойно, чуть сощурившись — очков на нем не было — с неприкрытой насмешкой смотрел на бывшую девушку, которая вдруг замерла, как испуганная лань, втянула голову в плечи, потупилась и прорыдала: — Я ничего брать не буду. Кассирша молча пожала плечами, откладывая товар — лишь жёсткий изгиб поджатых губ выдавал её возмущение. По очереди, словно та получила команду «вольно» от кого-то невидимого, разнёсся вздох облегчения. Никто так и не понял, что заставило девушку в розовом броситься в бегство, и только на лице молодого мужчины с длинными волосами играла торжествующая улыбка. А Руфина поспешно ковыляла к выходу, утирая слёзы. Она чувствовала себя не в шоколаде, как утром — в полном — полном — дерьме.