Шоколадница

Сжавшись на стуле в кабинете врача, Олле исподлобья смотрел, как доктор Ульсон тяжело вздохнул, раскрывая его медицинскую карточку — не то от разочарования, не то изобильной тяжести собственного тела, которую ему приходилось носить. Лет доктору, наверное, было не больше, чем той девушке в розовом, Руфине — Олле плохо определял возраст на глаз. Но, закрывая глаза, паренёк каждый раз представлял на месте доктора противного облезлого старика — так грузно дышал и кряхтел этот ещё молодой человек. Когда-то Олле и сам звал на помощь, не в силах встать со стула — но симпатии к доктору Ульсону у него не прибавлялось. — Итак, — глядя в карточку, произнёс доктор, — прошло три месяца, как вы находитесь под моим наблюдением. За эти три месяца вы набрали ровно три килограмма. Что ж, это очень даже…неплохо, — процедил он с усилием, и Олле почувствовал, что цифрам на весах доктор радуется не больше него. Но если доктор Ульсон никак не мог понять, что не каждому под силу набирать полтора кило в неделю, то Олле приходил в ужас от одной мысли, как позволил себе так разжиреть. Он же почти ничего не ел, несмотря на все попытки доктора вытащить его в столовую — откуда тогда взялись целых три килограмма этого отвратительного, бесполезного жира? — Я вижу, что терапия приносит свои плоды, — продолжал доктор, окидывая долговязую фигуру Олле оценивающим, но недовольным взглядом. — Но эти плоды ещё недозрели. Ведь Олле всё ещё оставался в презренной категории «тощих» — с бледным, обрезавшимся лицом, костлявыми пальцами и угловатой, как складная лестница, неуклюжей фигурой. Объёмные кофты и просторные брюки не могли скрыть этого безобразия, и Олле был готов заплакать от мысли, что они, сытые, лопающиеся по швам обыватели, считают его немногим красивее ярмарочного уродца. Когда он был толстым, мама называла его красавцем. Теперь же она стыдливо отводила взгляд и прикусывала губы — боялась обидеть некстати вырвавшимся словом. Олле уже привык к неприязни окружающих, но плескавшееся в глазах родной мамы отвращение заставляло его сжиматься испуганным комочком. Как будто эти руки, которые нежно трепали его за щёки и заботливо помогали умываться, могли его ударить. Олле сдвинул ступни, до этого вяло стоявшие на подставке для ног, и весь обмер, ощутив, как медленно откатывается назад — сестра Изольда привезла его сюда на кресле с колёсами. Олле был слишком слаб, чтобы встать, не то что уж куда-то идти. Кресло было широкое, чуть ли не с целый диван, но и сидел Олле не очень-то уверенно. — Ваши родители в последний раз интересовались, когда вас выпишут, но, к сожалению, до этого ещё долго, — доктор Ульсон снова фальшиво вздохнул, и Олле вздрогнул от отвращения, заметив, как натянулась вышитая рубашка у него на животе. Доктор был похож на хиппи, но светлая одежда и собранные в длинный хвост волосы никак не вязались с его жизнерадостной толщиной. Олле сцепил руки в замок и опустил взгляд на причудливые узоры шоколадно-коричневого ковра — лишь бы не видеть этого укора в глазах доктора Ульсона. Доктор Ульсон снова выдохнул — немудрено, с такой-то фигурой — и наклонился поближе. — Мне так и не удалось выяснить причину вашей болезни, — ласковый, вкрадчивый голос скользнул в уши Олле, как червь. — Я знаю, что первое время вам было некомфортно общаться со мной на такие личные темы, но теперь, мне кажется, мы нашли общий язык. Поверьте, чем скорее мы узнаем причину, тем скорее я смогу подобрать вам лечение, а вы — выписаться и начать полную жизнь. Но вы по-прежнему не хотите со мной разговаривать, поэтому я попробую другой вариант. Олле неприязненно дёрнул ртом — болтунов, которые долго топчутся на одном месте и бесцельно льют воду, он ненавидел. Но и рассказывать что-то доктору Ульсону не собирался. Что там рассказывать? С ним всё в порядке. Просто, чтобы нравиться себе в зеркале, нужно похудеть ещё немножко. И неважно, что резкий порыв ветра сшибает его с ног. Он всё ещё толстый, омерзительно жирный. — Ваш случай исключительный в моей практике, — говорил тем временем доктор, и на мгновение Олле показалось, будто в голосе Ульсона проскользнуло неприкрытое самодовольство. — Пришлось поднять архивы, выделить общие черты. Но вы человек закрытый, как я понял, поэтому буду давать вам варианты ответов. Олле не ответил, хотя согласился бы пройти этот странный тест, будь он письменным. Но разговаривать с доктором — нет уж, увольте. Какая-то старинная поговорка, ещё из времён бумажных денег, говорила, что сытый не может понять голодного. Олле толком не понимал её смысла, но сейчас, когда перед ним восседал румяный, ухоженный доктор, она подходила как нельзя больше. — Итак, — доктор сложил руки на животе, невольно закрывая линию контакта, — что подтолкнуло вас к решению сбросить вес? Вам не хватало уверенности в себе? В вашей жизни случилось что-то ужасное? Или же…ваша семья возводила еду в культ? Можете подумать, тут не надо выбирать первое попавшееся. Олле уставился на свои тощие бледные руки остекленевшим взглядом. — Вас насильно кормили в детстве? Поощряли едой? Угрожали, что не выпустят из-за стола, пока вы всё не съедите? — словно издеваясь, продолжал доктор, и Олле скрючивался в кресле всё больше. Каждое слово резало его по живому — и паренёк стискивал зубы, лишь бы не вспоминать, с чего всё началось. Олле помнил себя хорошо — гораздо лучше, чем хотелось бы. Особенно врезался ему в память один ужин. Мама, багровея до ушей, доказывала ему, что в три года помнить таких деталей он не мог. Но у Олле в голове отчётливо застрял тот вечер и тарелка с зайчиком, до верха заполненная какой-то склизкой мерзостью, как будто эту еду уже кто-то переварил. Тогда мама поставила на круглый стол тяжёлую дымящуюся кастрюлю, откуда пахло чем-то вкусным, и с улыбкой оглядела их троих — Олле, Расмуса и Пелле. Каждый вполне мог положить себе еду самостоятельно — даже трёхлетний Олле, вполне уверенно державший ложку — но Майе иногда приятно было за ними поухаживать. Сегодня вечером она как раз пребывала в хорошем настроении, когда всех вокруг хотелось обнять покрепче и накормить до потери дыхания. Олле обмирал, когда видел её такой. Она взяла тарелку у Пелле, который, надувшись, сидел на другом конце стола, и плюхнула в неё щедрую порцию этого ароматного, несомненно, очень и очень вкусного — но слишком калорийного для Олле. Пелле всегда доставалось самое лучшее — и Олле, которому разрешалось есть только кашу и мясное суфле, ужасно завидовал. Он ещё не понимал, что брат старше, да и влезает в него побольше — в свои восемнадцать Пелле почти сравнялся в объёмах с мамой. А мама… Успокаивая плачущего от несправедливости Олле, она говорила, что растущему организму Пелле нужны силы. А чем поддерживают силы? Известно, едой. Растущий организм вместо благодарности хмуро поглядел в свою тарелку, сдвинул тонкие брови и протянул капризно, точно маленький: — Мам, а тебе не кажется, что это как-то слишком много? Майя снисходительно свистнула носом. — Да я знаю, какие порции ты себе обычно кладешь, — миролюбиво заметила она, накладывая себе чуть поменьше. — А потом начинаются ночные походы к холодильнику и коробки от пиццы в мусорке, — беззлобно намекнула она и улыбнулась, увидев, как пухлые щёки Пелле побагровели в одно мгновение. — Ешь домашнее. Папа, сидевший рядом с Олле в углу, у самой стены, усмехнулся, тыкая вилкой свои паровые котлеты — тихий и худой, похожий на палку, он никогда не принимал участия в домашних пиршествах. В тарелке у него неизменно лежало что-то бледное, неаппетитное, и, должно быть, ужасно невкусное — Олле не знал, что у папы язва желудка, но невольно жалел его. Им обоим редко давали вкусненькое — Олле был ещё слишком маленький, чтобы есть сладкое и жирное. Олле зачерпнул ложкой то вязкое, полужидкое, жёлто-коричневое — мама называла это «рагу» — и вздохнул так тяжко, как только может вздохнуть человек трёх лет отроду. Мама мельком окинула его ласковым взглядом и вернулась к еде — обычно за столом они не разговаривали. Тишину нарушало только редкое звяканье вилок. Даже Пелле не корчил братику страшные рожи — он вообще предпочитал Олле не замечать. И старался уйти из-за стола пораньше, пока не начались слёзы и капризы. Так и не донеся ложку до рта, Олле с отвращением посмотрел на брата. Пелле ел с неприкрытым удовольствием, словно хвастался хорошим аппетитом — мама вечно ставила его Олле в пример. Олле не обижался — скорее, не переставал удивляться, как у брата получается так быстро есть. Олле мог просидеть над своим блюдечком два часа, а Пелле без труда расправлялся с громадной порцией и просил добавки. Олле немного завидовал, где-то в глубине души, и с присущим своему возрасту любопытством думал, куда девается вся эта еда. В тощего и высокого папу едва помещались один биточек и пара ложек риса. Но Расмус всегда казался Олле пришельцем с какой-то другой планеты, который так и не привык к земной еде. Расмус первым преодолел финишную ленточку — отставив пустую тарелку, он откинулся на спинку дивана и нежно поглядел на Олле, который всё не мог собраться с духом и проглотить хоть ложку овощного рагу со свининой. Олле и был бы рад выйти из-за стола поскорее, но рагу выглядело так гадко, что у него просто опускались руки. И чем дольше Олле вглядывался в вязкое месиво, тем отвратительнее оно становилось. — Помочь тебе? — спросил Расмус. Олле хотел отрицательно качнуть головой, но не смог — к нему тут же повернулась мама. — Ты сидишь над этой тарелкой уже полчаса, — бросила она с беззлобным упрёком. — Ты никогда не сможешь покупать игрушки, если будешь так есть. Пелле грохнул стулом и грузно поднялся, забирая тарелку с собой — Олле проводил брата грустным, готовым налиться слезами взглядом и снова уставился в рагу, которое не вызывало ничего, кроме тошноты. Хорошо Пелле — он большой и самостоятельный, может есть всё, что захочет, и никто не заставляет его давиться всякой гадостью. Расмус пододвинулся поближе, но когда его костлявые руки обвились вокруг плеч, спокойнее Олле не стало. Руки отца давили, как две каменные плиты, и Олле ни за что не смог бы сбросить оковы этих объятий и убежать к своим игрушкам. Ему оставалось только молиться, что родители сжалятся и отпустят его. — Очень жаль, — достала мама из рукава заветный козырь, — я специально для тебя готовила, а ты, значит, брезгуешь. Олле ещё не понимал значение слова «брезговать», но звучало оно противно — ничуть не лучше остывшего рагу — и скривился. Тогда за уговоры принялся папа — мама была занята едой. — Посмотри, — произнёс Расмус вполголоса, наклоняясь к готовому заплакать ребёнку. — видишь зайчика на дне тарелки? Он не может так долго задерживать воздух. Если ты не доешь, он задохнётся. Из больших карих глаз Олле беззвучно скатились две огромные слёзы, и, оставив мокрые дорожки на пухлых щеках, упали в тарелку. Расмус опасливо покосился на жену — не слишком ли жестокий способ он выбрал — но Майя глядела на них с тем же невинным любопытством, с каким, должно быть, средневековая лавочница наблюдала за кровожадной казнью погожим воскресным утром. Олле молча таращился на нарисованного зайчика — собирался с силами. И когда Расмус уже думал сам взяться за ложку, но Олле решительно сжал её в кулаке и зачерпнул немного овощей. Подавитесь. Доктор Ульсон нетерпеливо кашлянул, и Олле встрепенулся, услышав, как жалобно заскрипели колесики вертящегося кресла. Доктор с этого кресла никогда не вставал — даже по кабинету разъезжал на нём. И Олле приходил в ужас от мысли, что стал бы таким же — если бы остался послушным, на всё согласным ребёнком. — Пожалуй, всё вместе, — ответил он тихо. Ни за какие блага человечества он не согласился бы растолстеть снова. А доктор Ульсон только этого и добивался. — Хорошо, — сделал он какую-то пометку в карточке, и Олле похолодел, представив, как доктор показывал эту карточку маме и фальшиво вздыхал, расписывая, почему сын вернётся очень и очень нескоро. Иногда Олле казалось, что его навечно заперли здесь — так далеко от города, что он даже и предположить не мог, как отсюда уехать. Но мысль бежать никогда не приходила ему — без лишнего килограмма наличности Олле бы долго не прожил. А к родителям он возвращаться не хотел. — Госпожа Тэгнелл жаловалась на ваши натянутые отношения со старшим братом, — признался доктор после недолгого молчания. — Вы о нём ничего не говорили. Он обижал вас? Вы завидовали ему? Олле равнодушно пожал плечами, такими острыми, будто под кофтой у него была вешалка, а не тесно обтянутые кожей кости. Равнодушие далось ему с трудом — от одного имени брата Олле зажимался и цепенел, чувствуя, как по спине сбегают вниз мурашки. — Не особо, — едва шевельнул он потрескавшимися губами. — Он меня просто игнорировал. Ревновал, что всё внимание достаётся не ему. Но когда ему становилось скучно… Об этом Олле пытался не вспоминать. Но память была жестокой — чем усерднее он пытался загнать эти воспоминания подальше, тем ярче они становились, расцветали новыми подробностями, как живые. — Но он не сделал мне ничего плохого, — продолжал Олле без единой тени эмоций. За четыре года самоистязаний Олле приучил себя врать. Врать, что сыт, что уже ужинал, что с ним всё в порядке. Ложь стала для него такой же естественной, как дыхание. И вместо того, чтобы распахнуть доктору душу, вскрыть этот налитый гноем нарыв, Олле продолжал говорить неправду. Он уже и сам верил в неё. Конечно, Пелле ревновал. Мама честно пыталась любить их одинаково, но Пелле, первый любимец, умело перетягивал на себя ту ласку, что предназначалась только что появившемуся на свет Олле. И вместо того, чтобы заботиться о человеке, который едва начал познавать мир, Майя бежала к старшему сыну. Олле, покладистый по натуре, не возражал — а смирился с мыслью, что мама его не любит. А когда он подрос, Пелле стал давить на него. Да так, что Олле сам убегал от мамы, хотевшей просто прижать его к сердцу, а потом и вовсе стал изо всех сил убеждать себя, будто не хочет быть любимчиком. — Значит, проблема в другом? — предположил доктор, которого молчание пациента уже начало раздражать. — Наверное, — сорвалась с губ Олле привычная ложь. — Я не знаю. Он опустил глаза и принялся дёргать заусенец на большом пальце. Больше всего Олле сейчас хотелось вернуться в номер, забраться с головой под одеяло и пересматривать фотографии Руфины — розовое пламечко его больше не успокаивало. Но приходилось сидеть здесь, на неудобном кресле, и рассказывать доктору то, о чём он сам прекрасно мог догадаться — зря он, что ли, получал своё медицинское образование? Олле учился на инженера и не мог понять, что врачевать человеческую душу куда труднее, чем конструировать железные дороги. Его болезнь сидела глубоко в голове, забившись в самый дальний угол, и Олле не собирался просто так отдавать её доктору Ульсону.