Шоколадница

Стрелки часов в коридоре поликлиники надсадно щелкали, отсчитывая минуты. Длинные ресницы Руфины, ожидавшей вызова, устало хлопали в такт, а пухлые пальцы нервно и неловко скручивали в кулёк талончик на приём. Руфи нечасто ходила в поликлинику, но замечала, что скамейка у кабинета диетолога обычно пустовала — да и кто пользовался его помощью в их городе, где слово «диета» считали чуть ли не ругательством? К доктору Хольмгрену она была записана на шесть тридцать. Часы показывали шесть, и вид короткой стрелки погружал уставшую Руфину в тоску. Сразу после работы она поехала в поликлинику, хотя мысль перекусить по дороге, чтобы не смущать врача урчанием пустого желудка, была. Но Руфи этого не сделала, невзирая на припрятанный в бардачке запас шоколадных батончиков. Пережидая пробку в центре города, она косилась на бардачок в пропахшей шоколадом машине, нервно сглатывала слюну и терпела. Ведь она с того страшного понедельника пообещала себе, что больше не будет есть столько сладкого. Особенно шоколада. Вторник подходил к концу, но продержаться без сладкого Руфине не удалось — вчера после магазина она поскребла по сусекам и не нашла ничего, что не содержало бы углеводы. А выходить на улицу за здоровой едой девушка побоялась. Да и не знала, какой должна быть эта здоровая еда. Утренние шоколадные шарики Руфина заправляла слезами. Одной рукой подносила ложку к дрожащим губам, а другой спешно набирала номер ближайшей поликлиники. Растерянная, напуганная, Руфи записалась к диетологу — статьи в интернете про пользу сахара её не утешали. Наоборот, заставляли тревожиться ещё больше. А переживаний девушке хватало и на работе. Не хватало губить нервные клетки из-за любимого лакомства, которое жадно лакомилось её мозгом, прогрызало источенные углеводами извилины, как жук-древоточец. Столько лет Руфина питалась одними сладостями, но сейчас, когда горести всей тяжестью обрушились на обессилевшие плечи, ей совершенно не хотелось заедать отчаяние. Ведь теперь она точно знала, что от сладкого будет только хуже. Хорошо, что припрятанный на всякий случай карамельный батончик остался в гардеробе вместе с курткой. Иначе бы Руфи совсем извелась. Утром она нашла этот батончик в кармане — запасливая, как белка, и столь же забывчивая, девушка уже и не помнила, когда у неё появилась привычка рассовывать конфеты по карманам. Но батончик так и остался несъеденным. Руфина хотела проверить себя на стойкость. И хотя к батончику она стоически не притрагивалась целый день, это нисколько не утешало. Руфи злилась. И причиной её злости был даже не упавший уровень эндорфинов, которых девушка подкармливала сахаром все эти годы, а чавканье соседки по скамейке, с аппетитом поглощавшей мармелад из большого пакета. Молоденькая девушка в голубой маечке — симпатичная, с длинными рыжими волосами — сидела рядом, и её бедро, обтянутое джинсой цвета морской волны, плотно соприкасалось с бедром недовольной Руфины. Руфи пришла позже, но эта груда плоти, незаслуженно носившая название женщины, не потрудилась хотя бы сделать вид, что пододвигается. Наверное, рыжая думала, что угрюмая дама в розовых брюках сядет на другую скамейку — вечером коридор был пуст. Но она не учла, что Руфина пешком преодолела лестницу в восемь ступенек и не нашла сил пройти несколько шагов до свободной скамейки. И теперь была вынуждена сидеть в тесноте и слушать это омерзительное чавканье. Пристроив на оголённом, расплывшемся по громадным бёдрам пузе объемистую, как она сама, сумку и упаковку мармелада, рыжая жадно запускала облепленные блестящими крупинками пальцы в невыносимо шуршащий пакет и, не успев прожевать то, что было во рту, вкладывала в рот следующую мармеладку, пыхтя от наслаждения. Присутствие Руфины, которая с кислым выражением на хорошеньком личике наблюдала за ней, рыжую нисколько не смущало — содержимое сумки занимало её больше предстоящего визита к доктору. Мармелад рыжая поглощала с жадностью стоящего на эшафоте преступника, который в последний раз решил подышать свежим воздухом. Или с рвением ненавистной Руфине домохозяйки, чей натруженный годами чревоугодия желудок не мог пустовать ни единой секунды. Ведь стоило пакету мармелада наполовину опустеть, девица, не прекращая жевать, вытащила из сумки бутыль газировки — такой же оранжевой, как её волосы. Сумка после этого сразу сдулась и осела. Руфи поморщилась, наблюдая за неловкими попытками рыжей открутить крышечку. После мучительных отношений с Пелле, который пил шипучку вместо воды, девушка не могла переносить подобные напитки даже на вид, не то что на дух. И пока все вокруг литрами дули колу, фанту и спрайт, Руфи пила какао и овсяное молоко. Иногда — кофе, разбавленный шоколадом и сливками. Друзья Руфины считали её нелюбовь к газировке милой причудой, а сама Руфи в глубине души немного ненавидела тех, чьи напитки шипели и переливались всеми цветами радуги. Справившись с крышечкой, рыжая нетерпеливо, чуть не захлебнувшись, ополовинила тяжёлую двухлитровую бутыль. Оранжевые прозрачные капли соскользнули по складкам дрожащих щёк, блестя липко и сахарно. Рыжая шумно выдохнула от удовольствия — только присутствие Руфины и её кислая физиономия удержали чревоугодницу от неприличного стона. Руфи пять лет работала продавщицей в кондитерской и ещё семь — в магазине шоколада, но никогда в жизни не видела человека со столь отвратительной манерой есть. Она одернула цикламеновую блузку, никак не желавшую прикрыть бледную складку сала между подолом и поясом карминно-розовых брюк, и снова уставилась на соседку. Больше в коридоре смотреть было не на что, а от мелькания секундной стрелки у Руфины уже рябило в глазах. Разглядывать плитки на полу она тоже не могла — ничего не видела из-за придавившего колени живота. Это было что-то новенькое — Руфина не помнила, чтобы ей приходилось так сильно поправляться. Мягкие объятия директорского кресла в магазине шоколада порядком увеличили объёмы её бёдер и задницы, которые и раньше отличались весьма выдающимися габаритами — Руфине приходилось изрядно попотеть, прежде чем впихнуть пятую точку на сиденье в поезде или ресторане. Но живот, хоть и свисал двумя тяжёлыми складками, ей никогда не мешал — до талии Руфина производила впечатление человека раза в два более стройного, чем показывали весы. Слово «стройный» в отношении жителей столицы, было, конечно же, иронией. В других странах, где по старинке расплачивались бумажными деньгами, размеры Руфи вызвали бы ужас. В столице же подобные объёмы были обыденностью. За двадцать лет, что существовала эта странная, и, признать, неудобная денежная система, стройным привыкли называть человека, который весил чуть больше ста килограммов. Руфи и не хотела задумываться, когда последний раз её называли стройной. Наверное, ещё во времена «Сладких облаков». Лет десять как, выходит. Рыжую, должно быть, таким эпитетом ни разу не оскорбляли — если судить по размерам её колоссального пуза, расчерченного растяжками слоя в четыре. Чтобы разъесться до таких объемов, рыжая, должно быть, каждый день набивала пузо под завязку с самого рождения. Хотя… многие знакомые Руфине личности набирали по два-три центнера за каких-нибудь жалких полтора года, благо с новой денежной системой это было совсем просто. Руфи глубоко вздохнула и перевела ненавидящий взгляд на соседку. Она снова запустила в сумку пухлые руки — сало свешивалось с плеч целыми мешками, и оплывшее лицо почти сошлось по цвету с огненными волосами. Пристраивая сумку поудобнее, девица заёрзала, но от беспочвенных усилий по её телу лишь пробежала большая волна — живот, что четырьмя широкими складками собрался на мягких пышных коленях, не давал ей пошевельнуться. Раздвинь она ноги, живот повис бы до самого пола. Помнится, новая девушка Брун только и мечтала, как бы стать таких габаритов — а может быть, и ещё больше, чтобы даже не подниматься с кровати. А рыжую, как догадывалась Руфина, волновали не столько собственные объёмы, сколько еда — раз она торопливо доела мармелад и, небрежно бросив пакет в стоявшую рядом урну, вытащила из сумки упаковку сырного печенья. При взгляде на торчавший из мусорного ведра уголок испачканного сахаром пакета у Руфины свело и без того ноющие зубы. А соседка беспечно, и, пожалуй, слишком громко, захрустела печеньем. Пальцы-сардельки, щёки, второй подбородок и даже тронутое рыжими точками веснушек декольте тут же оказалось заляпано крошками. Рыжая была миловидной — синие искорки глаз, сочные красные губы, аккуратный нос — но неряшливость делала её отвратительной. Руфи строго поджала губы и снова уставилась на часы. Увы, хруст никуда не делся — судя по тому, с какой скоростью и жадностью девица поглощала печенье, останавливаться на крекерах она не собиралась. Руфи сама совсем недавно с таким же неуемным аппетитом поглощала килограммы шоколада, хотя была совсем не голодна, но сочувствием к соседке не проникалась. У неё имелась уважительная причина набивать желудок шоколадом. А какие мотивы сподвигли на беспрестанное обжорство эту неряху, ещё неизвестно. Возможно, ей просто скучно. Или любящие родители с детства закармливали её до отвала. Над дверью кабинета напротив загорелась зелёная лампа. Рыжая раздражённо выдохнула — она только-только проглотила десятое печенье — и уставилась на дверь, продолжая есть уже машинально. Из кабинета, предупредительно вытолкнутая медсестрой, вышла средних лет женщина в бежевом пиджаке. Размерами она сильно уступала рыжей — по столичным меркам эта светловолосая благообразная дама со стильной стрижкой относилась к категории «полных». «Полные» могли протиснуться в дверь, не застряв, и не задохнуться после нескольких шагов. Рыжая же и Руфина давно принадлежали к «толстым» — таким неуклюжим, что под них приходилось переделывать каждую деталь человеческого быта. Вроде скамейки, на которой обе девушки с трудом помещались. Завидев рыжую, дама улыбнулась, и её заплывшие, немного поросячьи глаза наполнились нежностью, которая заставила Руфину презрительно вздёрнуть нос. Ясно, заботливая мамочка. Такие не раз покупали в «Сладких облаках» самое большое мороженое своим шарообразным чадам, которые исходили на злобный крик, хотя были совсем не голодны. Дама тем временем подошла к рыжей и дотронулась до её плеча. Та дёрнула головой, отчего дрогнул тяжёлый второй подбородок, и спешно закинула в рот ещё один крекер. — Ну всё, булочка, я поговорила с доктором, — вполголоса заговорила дама, стряхивая крошки со щёк дочери. Та даже не сочла нужным отвлечься от еды, и круглые красные щёки тут же оказались осеяны свежими крошками. Но дама по-прежнему смотрела на рыжую со всей любовью, которую только способен выразить взгляд. — Он назначил тебе лечение, — невозмутимо продолжала женщина, видно, давно смирившаяся с тем, что раскормленная дочка не думает отложить печенье и немного послушать, — отправишься в санаторий, месяца тебе точно хватит. Рыжая кивнула, собирая пальцами остатки сырных крошек из уголков упаковки. Руфине оставалось только удивляться подобной бестактности. На месте этой дамы… Да она бы совершила самое жестокое — посадила бы рыжую обжору на хлеб и воду. Но на такое дама бы точно не решилась. Она лишь забрала обёртку из рук дочери и осведомилась тем же до противного ласковым тоном: — Пойдём, печенька моя? Рыжая, явно не желая вставить с пригретого места, застегнула сумку и глубоко вздохнула, готовясь сползти со скамейки. Жители столицы давно привыкли к тому, что дело это небыстрое, но Руфи едва не задохнулась от злости, когда мать взяла девушку за скользкие от еды ладони и бережно потянула на себя. К счастью, рыжая не услышала её сердитого дыхания — она сама пыхтела не меньше. Ведь любящая мамочка не смогла бы сдвинуть её и на сантиметр. Живот рыжей скатился с колен, когда она неловко подалась вперёд, упираясь в собственные бёдра и грузно шлёпнулся на пол. Рыжая ещё пуще раскраснелась от натуги — на её невысоком лбу крупными каплями проступил пот. Руфина продолжала смотреть на неё — уже не украдкой, а в открытую, благо мать и дочь, поглощённые подъемом, в упор её не замечали. — Ну, давай, — подбодрила мать рыжую, и её каблуки заскребли по полу. — Три-четыре! Руфи сама не раз помогала Брун и Юстине — особенно Юстине — вылезти из-за стола или встать с дивана, но жалеть даму не собиралась. Сама довела дочку до такого состояния, пусть теперь мучается — закопошилось в душе тёплое злорадство. Чудовищное усилие, неловкий толчок — и рыжая поднялась во весь свой немаленький рост, неуверенно пошатываясь. Казалось, от её судорожного дыхания позвякивают оконные стекла. — Вот молодец, — дама, которой, видно, одно существование ненаглядной дочери давало причину жить, одёрнула маечку рыжей и нежно похлопала её по животу в знак ободрения. Живот, свисавший ниже колен мешок бледного сала, даже не колыхнулся — настолько был тяжёлым. Ноги девицы дрожали, не в силах удержать этот вес, и мать аккуратно придержала её за спину — вернее, сцапала пухлые складки на боку, где дотянулась. Даме можно было дать около сорока — значит, детство рыжей пришлось на время, когда нездоровая детская пухлость стала считаться признаком особого очарования. Да и длинноногой рыжей казалось на вид не больше двадцати — совсем ребёнок. Хотя Руфи в этом возрасте три года как работала. Ей бы и в голову не пришло идти к доктору с мамой. А дама в бежевом, видно, всё ещё считала дочку маленьким несмышлёнышем. Не снимая руки со спины дочери, она, понизив голос, зашептала ей на ухо что-то утешающее, и рыжая медленно развернулась, готовая сделать несколько коротких шагов к выходу. Один неловкий шаг — пол содрогнулся, и Руфи померещилось, будто скамейка под ней пошатнулась. Зато её бёдра тут же удобно растеклись по тёплому дермантину карамельного цвета — Руфина наконец-то смогла широко раздвинуть ноги, чтобы живот не давил на колени. Широкая торжествующая ухмылка расплылась по лицу Руфи, когда она заметила, как рыжая запыхалась от нескольких коротких шагов, несмотря на то, что её поддерживала мать. Должно быть, с таким весом она давно разучилась ходить и везде передвигалась на скутере, как та блондинка из универмага. Рыжая таким умением не обладала — остановившись у двери на лестницу, она шумно задышала, раздувая красные щёки. Грудь её колыхалась от дыхания, живот вздымался и опадал. Страдательчески сдвинув брови, рыжая толкнула дверь животом — для удобства жителей столицы все двери открывались вовнутрь. Но перед рыжей встало ещё одно препятствие — протиснуться в проём. Руфи, забыв, что сама порой позорным образом застревала в дверях, уже хотела обратиться в один насмешливый взгляд и вдоволь понаслаждаться видом чужой беспомощности, но в этот самый момент над её головой раздался голос врача: — Госпожа Ромберг! Руфина невольно вздрогнула, как почуявшая опасность зверушка, дёрнулась, попыталась привстать и густо покраснела, понимая, что не может поднять задницу с места. К счастью, доктор не удивился этой заминке — наоборот, протянул оторопевшей девушке руки и помог подняться тем же способом, каким дама в бежевом поднимала рыжеволосую дочку. Руки у доктора Хольмгрена оказались мягкие и прохладные, такие же, как выражение больших голубых глаз на бледном лице под высоким лысым лбом. Этот статный мужчина лет сорока был старше, чем думала Руфина, когда записывалась к нему — и хотя грозно изогнутые густые чёрные брови и блестящая лысина делали доктора похожим на мультяшного злодея, девушка решила, что внешность у него очень даже располагающая. Если бы не лысина, Руфи бы назвала его красавцем. Она и забыла, когда последний раз смотрела на мужчин с таким интересом. Судя по едва заметной усмешке, тронувшей тонкие губы Хольмгрена, он заметил симпатию и, явно не желая нечаянно упасть в глазах Руфи, усадил её на кушетку. Однако стоило ему вернуться за стол и окинуть пациентку взглядом, исполненным дежурной прохлады, Руфина, которую все считали дружелюбной болтушкой, вдруг замялась и сникла. По дороге сюда она придумала множество слов, способных описать всю степень её отчаяния, но сейчас, под пристальным взглядом доктора, все они вылетели из головы. Осталась жуткая звенящая пустота. Руфи испугалась, что молчание затянется слишком надолго — незнакомая обстановка, пахнущая лекарствами и чистотой, отнимала дар речи. — Ну, рассказывайте, — вздохнул доктор и потёр лысину. Похоже, больше всего он хотел побыстрее разделаться с пациенткой, которой по-хорошему следовало просто зашить рот, и уйти домой. Руфина тоже хотела поскорее упасть в плюшевые объятия своего розового дивана. К тому же, дома её ждал шоколадный кекс — большой, во весь поднос, пышный, с тонким ромовым ароматом. Руфи вчера весь вечер провозилась с готовой смесью, чтобы поужинать им сегодня. Она с самого утра думала об этом кексе, и мысли эти были столь искушающими, что её расщелина начала сладострастно содрогаться. Как и в восемнадцать, Руфи могла дойти до вершины от одних мыслей о еде. Доктору, конечно же, это рассказывать не стоило. Хольмгрен смотрел добродушно — на мгновение в его взгляде промелькнула искорка ободрения. И Руфи, не желая её упустить, неувенно брякнула: — Ну, знаете, я очень люблю шоколад. — Как Вилли Вонка? — улыбнулся доктор, и, судя по шороху, попытался положить ногу на ногу. Руфи неловко фыркнула, и румянец, розовый, как клубничная помадка, разлился по круглым сливочно-белым щекам. — Ну, почти, — ответила она совсем тихо и опустила взгляд на белые носочки красных кед. Несмотря на возраст и солидное положение, одевалась Руфина как подросток. — И как я догадываюсь, вы так сильно любите шоколад, что эта любовь кажется вам нездоровой? — предположил доктор, покручивая в толстых пальцах самопишущее перо с украшением в виде арбузной дольки на колпачке. Руфи хлопнула ресницами, молчаливо поблагодарив его за подсказку. — До недавнего времени эта любовь казалась нездоровой всем, кроме меня, — девушка в задумчивости облизнула губу. — А сейчас… Когда я не ем шоколада пятнадцать минут, то мучаюсь головной болью и чувствую себя такой уставшей… Рука сама собой тянется за конфетой, лишь бы было не так плохо. Хольмгрен что-то записал, и нутро Руфины похолодело, словно у преступника на допросе. — То есть поедание сладостей вас успокаивает? — уточнил доктор, но Руфи почувствовала, что ему уже всё о ней понятно. — Э-э… Я скорее ем невольно, а не потому, что мне так сильно хочется, — осторожно возразила она. — Но сладкое я всегда любила. В детстве просто возможности не было лакомиться вдоволь. Я до восемнадцати была худенькой, а в моём родном городке за шоколадку брали в три раза дороже, чем тут. И я, когда сюда приезжала маленькой, разглядывала витрины кондитерских и мечтала поправиться настолько, чтобы скупить всё, что казалось самым вкусным. — И вы этого добились? — деликатно улыбнувшись краем губы, предположил доктор, украдкой оглядывая растекшиеся по кушетке бедра Руфины. — Да, — созналась она, виновато опустив голову. — В моем городке продавали мало конфет, и я, когда приезжала в столицу, покупала столько, сколько могла унести. Потом устроилась на работу в кондитерскую, и на радостях почти месяц питалась одними пирожными. Мяса мне вообще не хотелось, а фрукты — только если в шоколадной глазури. Моя половина шутила, что у меня вместо крови шоколад. Когда я с ней жила, то худо-бедно, но питалась по-человечески. Только поливала всё шоколадом, даже мясо. А потом моя бывшая ушла к другой, и я не придумала ничего умнее, чем заедать горе шоколадом, — ресницы Руфи задрожали, и она прикусила похожие на клубничные мармеладки губы, чтобы не разрыдаться перед доктором, который так заботливо и спокойно смотрел на неё. — Мне тогда было двадцать три, я успешно поднималась по карьерной лестнице, но на душе было мерзко и гадко. От сладкого становилось немного лучше. Желейки, трюфели, леденцы, молочные коктейли, пирожные — я стала есть столько сладкого, что от одного слова «сахар» меня начинало тошнить. А остановиться я уже не могла. Потому что без конфеты за щекой мир тут же становился безрадостным и чёрным. И неважно, что я устроилась на работу мечты. Меня ничего не радовало. Влюбиться я тоже пыталась, — прибавила она, опередив доктора, который подался вперёд и вопросительно приоткрыл рот. — Шоколад мне ничего заменить не могло. А ограничить себя в сладком я не могу. Но пытаюсь. Вот только другая еда вызывает у меня отвращение. А я себя ненавижу, когда объедаюсь шоколадом. Мои подчинённые каждое утро кладут мне на стол шоколадки — потому что если сладкого рядом нет, я срываюсь на них, а потом прошу прощения. И ничего не могу с этим поделать, — всхлипнула она под конец и тяжело вздохнула, замечая, как устала от короткой речи. — И сколько это у вас длится? — понизив голос, спросил доктор и пораженно покачал головой. Гладкая лысина ослепительно сияла в свете квадратной потолочной лампы. — Семь лет, — выдохнула девушка вполголоса и ужаснулась. — С тех пор, как я рассталась с бывшей. Семь лет Руфи пыталась убедить себя, будто расставание с единственным человеком, по-настоящему любившим её, не такая уж и трагедия. На словах Брун и Руфина остались друзьями, но в реальности Руфи бессильно сжимала кулаки всякий раз, когда видела ненавистную разлучницу Юстину, которая и попросила Брун не бросать Руфину в одиночестве. — Госпожа Ромберг, — доктор понизил голос и отвернулся, словно стыдясь, — прошу прощения за вопрос так сказать интимного характера… Вы человек одинокий? — Вообще поклонники всегда нарисовывались, но эти семь лет ничего постоянного не было, — застигнутая в лоб неожиданным от врача вопросом, протянула Руфи, и карие глаза её сощурились, сканируя Хольмгрена полным недоверия взглядом. — Так, на одну ночь, не больше. Или несколько свиданий. Не дай бог он сейчас начнёт советовать ей найти пару. В этом способе лечения Руфина давно разочаровалась. — Да, несколько свиданий эндорфины на нужный уровень не поднимут, — покачал головой доктор. — А когда вы были влюблены, вам тоже хотелось сладкого? — Мне его всегда хочется, — сухо отрезала Руфина. Вот теперь доктор ничего не мог ей предложить. — А раньше вы не обращались к врачу по этому вопросу? — кажется, в голосе отчаявшегося Хольмгрена прозвучала надежда. — Никогда. Сейчас же никто не смотрит косо на тех, кто много ест. А мне просто хотелось сладенького. Доктор Хольмгрен со вздохом развёл руками. — Мне не хочется вас огорчать, госпожа Ромберг, — вкрадчиво заговорил он, глядя куда-то в сторону, но только не в лицо настороженно выпрямившейся Руфины. — Для вас это будет звучать жутко. Но это самая классическая сахарная зависимость. Да, она лечится легче наркомании, но только если вы готовы и действительно хотите стать здоровой. Губы Руфины задрожали — боясь расплакаться, она опустила взгляд и сжалась, когда в голосе доктора зазвучали жалостливые нотки: — Каждый человек может найти силы, чтобы побороться с тягой к сладкому. Да, это нелегко, особенно сейчас, когда, как вы правильно заметили, безграничное обжорство стало повседневностью. Скорее всего, вы никогда не сидели на диете, а отказ от сахара — процесс тяжёлый и не быстрый. Вдобавок вы только сладким и питаетесь. По-хорошему, я бы выписал вам направление к психиатру, ибо тут явно запущенная депрессия, — обронил он и осекся, заметив, как испуганно вытянулось лицо Руфи. — Это надо прорабатывать, обсуждать, но риск того, что вы сорветесь в процессе лечения, и не раз, неизбежен. Будет просто опасно оставлять вас в одиночестве, наедине с тем разнообразием сладостей, что сейчас царит в магазинах. Всё это звучало не слишком-то обнадёживающе. И скорее внушало страх, чем веру в истощившиеся силы. Да, наедине с собой Руфина бы точно не справилась. А поддержки Юстины и Брун, которые считали себя её лучшими подругами, и подавно не спросила бы. Да и что спрашивать у этой отвратительной обжоры, которая уже стала зависимой от еды и не видела ничего дальше собственного пуза… Руки Руфины снова сжались в кулаки. А доктор Хольмгрен, шелестя бумагами, продолжал: — Вам нужен постоянный присмотр и заботливый врач. Так что… — он вскинул брови, в раздумьи глядя на справку. — Поэтому советую вам взять отпуск и полечиться в санатории. Новая обстановка, забота персонального врача, свежий воздух, — в голосе Хольмгрена появились интонации базарного зазывалы, — все это будет эффективнее, чем пить антидепрессанты. Месяца интенсивной терапии будет вполне достаточно. Есть как раз поблизости один хороший санаторий с программой лечения от пищевых расстройств, «Солнечный берег». Меня в детстве, когда ещё деньги были бумажные, отправили туда лечиться как раз от сахарной зависимости. Как провел там летние каникулы, так до сих пор не смотрю на конфеты, — прибавил он, украдкой подмигивая опечаленной пациентке. — А я как раз подумывала отдохнуть, — безжизненно отозвалась Руфи. — Спасибо. Меньше всего ей хотелось куда-то ехать и общаться с новыми людьми. Но и жить дальше с осознанием, что она не только сумасшедшая ревнивица, но и наркоманка в придачу, было страшнее. Санаторий на фоне шоколадного кошмара казался не таким уж плохим вариантом. — Когда закончите лечиться, приходите, я вас осмотрю, — произнёс доктор. — Мне бы всё-таки очень хотелось, чтобы вы не затягивали с лечением. Вы молодая, красивая женщина, — не удержался он от комплимента, — и найдёте пару достойнее, чем шоколад. В другой раз Руфина рассердилась бы на подобное заявление, которое возмутительно противоречило не только врачебной этике, но и простой тактичности, однако сейчас по её уставшему лицу разлилась грустная улыбка, похожая на тусклый румянец осеннней зари. Девушка упёрла руки в бедра, готовясь подняться, и в последний момент заметила над кушеткой блеск металлических поручней. Да, она была в такой же плохой форме, как и рыжая девица. А ещё смела её осуждать. Она уже подходила к двери, когда доктор окликнул её. — И кстати, — заметил он напоследок, нетерпеливо покручивая колпачок ручки. — Мне кажется, вам всё-таки нужно найти своего Чарли Бакета.