Шоколадница

Руфи исподлобья взглянула на дверь, проверяя номер квартиры, и сжала в кулаки плохо гнущиеся пальцы — тащить два пакета сладостей от машины на четвёртый этаж, хоть и на лифте, оказалось совсем не легко. А раньше Руфи поднимала тяжести без всякого труда. Брун, бывшая намного крепче, не раз восхищалась силой подруги, а потом и любимой, и с удовольствием щупала её мышцы, тогда ещё отчётливо проступавшие под слоем пухлого сала. Онемевшие пальцы повиновались неохотно — Руфи поджала губы, надеясь, что больше поднимать эти гири ей не придётся, и надавила кнопку звонка. Она очень надеялась, что Юстины нет дома. Шаги, раздавшиеся за дверью в следующую секунду, были такими тяжёлыми, что стоявшая на площадке Руфи отчётливо слышала каждый шорох. Почему-то часто получалось, что дверь открывала Брун — и Руфина с облечением выдохнула, когда затвор щёлкнул, и в щели между приоткрытой дверью и косяком появилось бледное лицо под похожим на дикобраза ирокезом чёрных волос. Сердце Руфины сжалось при виде улыбки, которая ненадолго озарила лицо её бывшей. А Брун открыла дверь пошире и отступила назад, чтобы дать подруге пройти. Руфи не обиделась на холодность бывшей — если Юстины рядом не было, Брун её никогда не целовала. Но Руфине не очень-то и хотелось. — Привет, — когда Руфи протиснулась в дверь и вдохнула знакомый запах чего-то вкусного, постоянно витавший в квартире Кэйсеров, Брун перетащила за порог пакеты и присвистнула, попытавшись их поднять. — Что это ты такое притащила? — Это всё вам, — бросила Руфина, отдуваясь. — Всё?! — Брун театрально схватилась за сердце. — Чем мы такое заслужили? — Решила перейти на здоровый образ жизни, — проворчала Руфина, стягивая махровую бледно-розовую куртку, усеянную крупными цикламеновыми сердцами. — Понятия не имела, что со всем этим делать, а выбрасывать было жалко. Брун нахмурилась: — То есть там одни шоколадки? Никакой похвалы, никакой поддержки. Руфи в очередной раз пожалела, что поддалась уговорам Юстины и сохранила отношения с бывшей. Руфина пожала плечами и промычала что-то виновато-нечленораздельное. Действительно, а что ещё она могла принести, кроме шоколада? Разве что несколько коробок какао… — А Юстина не на работе? — Руфи невольно насторожилась, заметив в прихожей знакомые полусапожки из небесно-голубой замши. Если бы не размер голенища, эти сапожки пришлись бы в самую пору ангелу, чтобы порхать по облакам. — На работе, — Брун невольно напряглась, чувствуя замешательство бывшей, и голос её потерялся в шуршании пакета, куда она жадно зарылась, — но дома. — А, то есть встречать меня она не выйдет? — спросила Руфи уже раздражённо, пока выпутывалась из куртки. — Она теперь фрилансер? Руфина ненавидела фрилансеров. — Ну. — Брун опустила взгляд на пачку глазированного печенья и покраснела ещё гуще, но успешно сделала вид, будто не заметила проскользнувшей в голосе Руфины грубости. — Она не хочет отвлекаться от работы. Но мы к ней заглянем. Она взяла у Руфины куртку и повесила на крючок, прибитый так высоко, будто засверлить гвоздь доверили двухметровому Устину — Руфине, которая роста была небольшого, в гостях у Кэйсеров приходилось подпрыгивать. Пальто Юстины — голубое, как и все её наряды — висело на самом верхнем крючке. Судя по смущению, окрасившему лицо Брун в пунцовые тона, она явно что-то привирала. Да и в разлившейся по квартире тишине было что-то подозрительное. Обычно Юстина выкатывалась в коридор, едва заслышав щелчок, с которым поворачивалась щеколда, и душила Руфину в объятиях. Бурная нежность напоминала Руфине Пелле и скорее пугала, чем настраивала на симпатию. Она была даже рада, что Юстина не вышла. — Пакеты я потом оттащу, — пообещала Брун, толкнув стоявший поближе к ней пакет носком домашней туфли, когда из него чуть было не посыпалось содержимое, и кивнула в конец коридора. — Проходи. Сделать тебе чаю? Или ты побежишь? Вопрос был обращен в пустоту — Руфина не пила чая и в гостях не задерживалась. Было время, когда она заходила к Кэйсерам — и старшим, Устину и Манфреду, и младшим — как к себе домой. Когда они с Брун только-только расстались, и Юстина с лёгкой руки начала переделывать бывшую любимой девушки в свою лучшую подругу. Тогда Руфи ещё находила силы делать вид, будто больше не испытывает к Брун ничего, кроме дружеской нежности. — Юстина, — приоткрыв дверь спальни, ласково позвала Брун, — у нас гости. Ну чтобы на пороге собственной комнаты не выйти к гостям — такого с обычно вежливой Юстиной никогда не было. Руфина невольно втянула голову в плечи. Ведь в ответ из спальни не донеслось ни единого звука. Руфи недоумённо приподняла бровь, но к счастью, в этот момент из-за двери донеслось добродушное: — Да, конечно. Короткие чёрные брови Брун взлетели на лоб — Руфи больше и не пыталась скрывать удивления от всех этих загадочных вещей. Но вид возлежавшей с ноутбуком на животе Юстины ненадолго отшиб у неё дар речи. Когда Руфи работала на доставке в «Облаках» — очень-очень давно — она часто встречала разжиревших до неподвижности домохозяек, которые даже сесть на кровати не могли. Не выдумав способа, как бы убить время, пока их половинки трудились на работе, они заказывали горы еды — у Руфины едва получалось упаковать заказ в короб, который ставился в кофр курьерского мопеда, чтобы ничего не помять. А в короб, между прочим, мог легко поместиться худощавый ребёнок. Вот таких особ, которые часто оказывались чьей-нибудь карточкой, Руфи ненавидела ещё больше, чем домохозяек. Домохозяйки хотя бы заботились о детях, затыкая их пончиком или пирожком, если те требовали внимания. А эти… Бесполезные мешки сала, конвейеры по переработке пищи — Руфина всегда находила для них нелестное словечко. К тому же, стоило ей хоть чуть-чуть замешкаться с заказом, эти горы плоти обрушивали на неё поток ругательств. Мол, пока курьерша ездит по городу на своём мопеде, они просто умирают от голода. Потом-то Руфина со смехом пересказывала эти претензии Брун и Урсуле, но когда она по колено в обертках стояла в душных спальнях, дышала мерзким духом готовой еды и нечистого тела, и выслушивала обвинения от женщин, которые уже свешивались с обеих сторон кровати, ей хотелось плакать. Но это было непрофессионально — и Руфи улыбалась сквозь слёзы. Вот и сейчас давно забытое ощущение комом подкатилось к горлу. А Юстина, дописав слово, отняла от губ трубку, по которой в её рот стекала светло-шоколадная жидкость из закреплённой на полке канистры, и улыбнулась. — О, Руфи! — она поманила оторопевшую подругу свободной рукой, а та и рта не смогла открыть, наблюдая, как колышутся подушки сала на руках Юстины. — Брун говорила, что ты придёшь, но так рано… я и не думала. Руфине показалось, будто голос Юстины стал ниже и глуше, как придушенный тяжестью массивного второго подбородка. Не в силах ответить, она до неприличного жадно разглядывала Юстину, на которой из одежды был лишь лёгкий халатик цвета пудры — почти сливаясь с бледной, давно не видевшей солнца кожей, он ровно ничего не скрывал, и Юстина, должно быть, набросила его только ради приличия. Домохозяйки тоже любили шёлковые халатики — облачившись в тонкие ткани, они считали себя невероятно соблазнительными. И неважно, что на тонкой ткани расплылось несколько жирных пятен. — Булочка, Руфи принесла тебе вкусненького, — проворковала Брун, вперевалку приблизившись к кровати, положила Юстине на живот пачку печенья и прибавила громким шепотом: — Там в прихожей ещё два громадных пакета всяких сладостей. — О, этого мне как раз будет на перекусить, — усмехнулась Юстина, и, отставив ноутбук на тумбочку, нетерпеливо позвала: — Руфи! Ну что ты там стоишь, иди, я тебя обниму! Брун деликатно подтолкнула Руфину к кровати — вернее, чуть коснулась локтем её бока, недовольная, что та до сих пор стоит столбом. А Руфи просто не узнавала Юстину. Нет, она не растолстела до полной неузнаваемости — эту блёклую мордашку с очками на кукольном носике Руфина ни за что бы не смогла вытравить из памяти. Но если раньше Юстина хотя бы пыталась делать вид, что держится в одном весе, то сейчас она явно махнула рукой на мнение беспокойных окружающих и всецело отдалась своему любимому хобби. Всё время, что Руфина знала её, Юстина жаловалась, как ей хочется располнеть — не ради денег, а ради собственного удовольствия. В этом она была похожа на своего любимого Устина. Но тот, пусть и обожал и свои, и чужие формы, воплощать фантазии в реальность не торопился. А Юстине оставалось совсем немного, чтобы стать стать воплощением мечты фетишиста-липофила. Их Руфина никогда не понимала — в этой расплывшейся по кровати туше она не видела ровно ничего привлекательного. Едва заметная гримаса отвращения тронула лицо Руфи, когда она наклонилась, чтобы дать Юстине обнять себя за шею. Не желая показаться невежливой, Руфина неохотно потрепала тяжёлые складки под шёлковой тканью. Обхватить Юстину она и не пыталась — тут и троих бы не хватило. — Присаживайся, — чмокнув подругу в щёку влажными губами, Юстина устало откинулась на подушки и похлопала по кровати рядом с собой, где ещё оставалось немного свободного места. — Не понимаю, как у тебя получается столько стоять! — Да я…постою лучше пока, — Руфина растерянно попятилась, и взгляд её испуганно округлившихся карих глаз, панически бегающий из стороны в сторону, остановился на невозмутимом лице бывшей девушки. Брун, как ни в чём ни бывало, присела на банкетку с другой стороны кровати, развернула печенье и протянула Юстине. Та беспечно захрустела им, видно, ни на секунду не желая отрываться от еды. — Так значит, ты больше не ешь шоколад? — удивлённо приподняв густые ровные брови, спросила Юстина и благодарно улыбнулась любимой, которая стряхнула крошки с её груди. Всё это слишком напоминало Руфине вчерашнюю сцену в поликлинике. Должно быть, так проводила свои дни та отвратительная рыжуха. — Вообще я уезжаю в санаторий, — выдохнула она, неловко переплетя пальцы. — Вчера была у доктора, и он сказал, что у меня сахарная зависимость. Поэтому я и отдаю вам все свои конфеты. — Ну надо же, — поражённо пробормотала Брун, с восторгом вглядываясь в изможденное лицо бывшей. — Это же какую силу воли надо иметь… — Я бы не смогла вот так сразу отказаться от сладкого, — встряла Юстина и надкусила второе печенье. Остекленевший взгляд Руфины замер на языке Юстины, который высунулся из пухлых розовых губ, слизнул сладкие крошки и скользнул внутрь. Ноги у неё подкосились, и Руфи поспешно прислонилась спиной к шкафу, что стоял напротив кровати. — Но ты молодец, — продолжала Брун, — я на самом деле давно уже надеялась, что ты когда-нибудь на это осмелишься. Решила начать новую жизнь с понедельника или случилось что? Руфи через силу приподняла уголки губ в застенчивой улыбке — рассказывать про все ужасы прошедших выходных она совсем не хотела. Не настолько близкими были для неё Юстина и Брун. Наоборот — с каждым своим словом они как будто отдалялись всё больше и больше. Но поделиться утешающей ложью ей не дала Юстина. Нахмурив брови, она окинула Руфину подозрительным взглядом и недоверчиво спросила: — А почему ты не хочешь жить в своё удовольствие? Ты же была такой счастливой с шоколадками, а сейчас… ты такая мрачная и грустная. Я тебя просто не узнаю! Я вот с ужасом вспоминаю, как была худенькой. Да, у меня тогда ничего не болело, а сейчас, хоть и я пошевелиться боюсь, чтобы в пояснице не хрустело, такая довольная! — Ну так, — хмыкнула Руфина, в который раз удивившись способности Юстины свернуть любой разговор к ожирению. — Когда уровень гормонов счастья падает, настроение портится. А чем можно ещё поднять настроение, как не сладким? Но это не так важно. Я больше хочу спросить, как у вас дела. Всё-таки два месяца вас не видела, — выдавила Руфина, с трудом растянув пересохшие губы в улыбку. — Ты вот так поправилась, — кивнула она на расплывшуюся в улыбке Юстину. — Мне вот было интересно, когда ты на это решишься. Ты же давно хотела, ну… дойти до таких объемов? Не то что бы ей была так интересна одиссея чужого ожирения, но куда меньше Руфина жаждала выслушивать уверения, что обязательно справится со своей зависимостью. — Ты про то, что я уже потеряла подвижность? — казалось, Юстине польстило её замешательство. — Нет, во мне ещё только двести шестьдесят. Я ещё могу ходить и стоять, просто это теперь утомительно. Руфи присвистнула. Два месяца назад Юстина только-только перевалила за четверть тонны и просто лучилась от счастья, когда её живот стал свисать до колен. На радостях она сметала всё съестное на своём пути и приставала ко всем с предложениями потрогать своё громадное, расчерченное растяжками сокровище. Руфина догадывалась — на этой вехе Юстина не остановится. Ведь семь лет она колебалась в районе двухсот и выглядела такой несчастной, что откормить её хотелось даже Манфреду, который дольше всех удерживал дочь от безудержного чревоугодия — ради её же блага. — Так вот, — после короткой паузы произнесла Юстина, которую было уже бесполезно останавливать, — я же ушла с работы, когда весы показали двести сорок. Очень уж тяжело было вставать каждое утро и ездить туда-сюда. Мне уже давно предлагали перейти на фриланс, даже обещали презентовать кресло, как лучшему работнику, — Юстина хихикнула, сверкнув белыми зубами. — Теперь работаю юрисконсультом по интернету. И знаешь, дома так расслабляет… Можно преспокойно кушать целыми днями не в ущерб работе. Ну я и подумала, что раз мне теперь ни на какую работу ездить не надо, то почему бы и не воплотить давнюю мечту? К тому же, сейчас это очень удобно. Мы с Брун даже присмотрели в магазине хозтоваров робота, который будет кормить меня, когда я так растолстею, что и рук поднять не смогу. Или буду печатать что-нибудь, — прибавила она сухо, заметив, как глаза Руфины округлились в мультяшном ужасе. — Хорошо же, когда руки свободные. А я вдобавок и толстею медленно, — она горестно вздохнула и сгребла полную горсть мягкого жира под грудью. Брун кашлянула: — Юстина, полтора кило в неделю, не надо так прибедняться! Это по-твоему медленно?! — Ты не понимаешь! — горячо воскликнула Юстина, хватая её за руку для большей убедительности. — Я хочу засыпать с мыслью, что проснусь ещё толще! — Давай не будем никого обманывать. Ты и так толстая, — понизив голос, осадила её Брун и поцеловала в раскрасневшуюся от усилий щёку. — Руфи, — обратилась она к бывшей, которая с выражением молчаливого недоумения на вытянувшемся лице наблюдала за этой любовной перепалкой, — вот рассуди нас. Ты только посмотри, как она разжирела. Это пузо, — Брун нежно схватила возлюбленную за чувствительный низ живота и потрепала, отчего по телу хихикавшей Юстины пробежала небольшая волна, — уже свисает ниже колен! А сколько еды нужно, чтобы насытить эту утробу! Я как-то засекла ради любопытства, — прибавила она хитрым шёпотом, — так оказалось, что моя душенька поглощала пищу шестнадцать часов почти без перерыва! И она ещё считает себя недостаточно толстой, хотя в ней два центнера беспримесного сала! Скажи, — умоляюще зашептала она, хватая Юстину за руку, — тебе нужно растолстеть до полутонны, чтобы ты наконец поверила, какая ты красивая и замечательная? В низком грудном голосе Брун, игриво тискавшей пузо Юстины, звенел весёлый сарказм, но сощуренные тёмные глаза, блуждавшие по обтянутому шёлковым халатиком телу, переполняла такая трепетная нежность, что у уставшей стоять Руфины сжималось сердце. Даже на неё Брун никогда так не смотрела. Да и никто не смотрел. — На самом деле, — вытерев выступившие от смеха слёзы, Юстина сделала короткую передышку на отдышаться, — Брун уже загорелась идеей довести меня до трёх центнеров к Рождеству. Но я как-то не очень хочу идти на рекорд. Я же не праздничная гусыня. — А мне наоборот нравится откармливать тебя, хоть я и не собираюсь фаршировать тебя яблоками и подавать на стол, — мурлыкнула Брун, прильнув щекой к её животу. Пухлые пальцы Юстины зарылись в жёсткие чёрные пряди и осторожно въезрошили их. — Хочется просто понаслаждаться вволю, распробовать каждый момент, — произнесла Юстина вполголоса и опустила задумчивый взгляд на живот, который покоился между широко раздвинутых ног. — Не каждый день теряешь способность передвигаться. — А если тебе понравится быть совершенно беспомощной, ты так и останешься? — подала голос Руфина. Её саму никогда не прельщала перспектива разъесться до того, чтобы потерять человеческий облик — а Юстина стремилась к этой цели с упорством, которое можно было приложить к чему-нибудь более полезному. — Ну и вопросы ты задаёшь, — Юстина фыркнула, утерев рот пальцами-сосисками. — Мне нравится быть толстой. И если бонусом к моим растущим объёмам идёт неподвижность, я смирюсь с этим. И смогу получить удовольствие даже из этого, — она хлопнула ладонью по матрасу, — и из этого, — заключила она, шлёпнув себя по пузу. — Мне тебя никогда не понять, — через силу усмехнулась Руфина. — Наверное, мне нужно жить в другом городе, где деньги бумажные. — Там бы тебе на каждом шагу напоминали бы про твою толстую задницу, — возразила Юстина, присасываясь к трубке с коктейлем. — А здесь ей все восхищаются. — Резонно, — Руфи сухо поджала губы. Ноги так гудели, что даже в голове начало мутить, но девушка ни за что не села бы рядом с человеком, чей вид не вызывал у неё ничего, кроме отвращения. Да, все возлюбленные Руфины были толстыми — но с толщиной и Пелле, и Брун Руфина мирилась только из любви к ним. А в Юстине она ненавидела всё. Словно забыв о присутствии гостьи, Юстина принялась за коктейль с такой жадностью, что её лицо, обычно похожее цветом на свежее безе, сделалось густо-розовым, как разбавленный молоком каркадэ. Руфи догадалась, что она с минуты на минуту просто отрубится от пережора. Руфина несколько раз пробовала пить эти коктейли для набора веса, когда совесть начинала мучить её и умоляла отказаться от постоянных перекусов шоколадом, и эффект ей не понравился. После одного стакана калорийной смеси девушку клонило в сон, а в желудке как будто застывала бетонная плита. Юстина, похоже, давно забыла о существовании у себя чувства сытости и пила коктейль как воду. Немудрено, что её так разнесло за эти два месяца. А Брун… та была только счастлива, что её половинку распирает, как на дрожжах — она во все глаза смотрела на Юстину, не в силах нарадоваться её аппетиту. Руфина тут была явно лишней. Хотя эти двое вряд ли радовались её компании по-настоящему. — Ладно, — она хлопнула себя по бёдрам, надеясь привлечь внимание увлечённых друг другом девушек, и прибавила, когда Брун снизошла до того, чтобы обернуться к ней. — Пойду. Хочу приехать в санаторий пораньше, заселиться ещё нужно. — Давай я тебя провожу, — вызвалась Брун, неловко поднимаясь с банкетки. У неё это получалось ловчее, чем у Руфины — Брун не просиживала целыми днями в офисном кресле. И уж тем более не валялась с ноутбуком в кровати, как её ненаглядная Юстина. Юстина даже не подумала отрываться от своего коктейля, и вместо прощания Руфине достался лишь равнодушный взгляд голубых глаз. Людей с голубыми глазами Руфи всегда недолюбливала. Но Брун с Юстиной этого будто бы не замечали — ведь они продолжали считать шоколадницу Руфину своей лучшей подругой. Когда они с Брун остались одни в длинном коридоре, Руфи опасливо оглянулась на дверь спальни. Язык зудел от вопроса, который она стеснялась задать всё это время, и Руфи не выдержала: — А она ходить-то хоть может? — Может, но лишний раз предпочитает этого не делать, — безразлично, словно в чудовищном ожирении её любимой не было ничего необычного, ответила Брун и подтолкнула бывшую в спину, призывая побыстрее шевелить булками. — И тебе не тяжело за ней ухаживать? — Когда я на работе, приходит господин Кэйсер и сидит с ней, если ей что-нибудь нужно, — голос Брун звучал почти беззаботно, но её симпатичное лицо с мясистым носом и сочными красными губами осталось вялым, как у смертельно уставшего человека. — У нас всё в порядке, — отмахнулась она. Руфи ни на секунду не поверила этим словам — Юстина, избалованная любовью родителей, всегда казалась ей редкостной эгоисткой. Брун своей заботой разбаловала Юстину ещё больше, и в какой-то степени Руфина могла её понять. Брун просто любила свою булочку без памяти — так же сильно, как Руфина когда-то любила Пелле. И Руфина не раз шла на маленькие жертвы и забивала в дальний угол свои личные желания, лишь бы угодить любимому человеку. Но Пелле не оценил её стараний — наоборот, посадил Руфине синяк под глазом. И Руфи боялась, что для Брун, которую она в глубине души всё ещё немного любила, отношения с Юстиной закончатся так же. Погруженная в невесёлые мысли, она принялась одеваться. Присутствие Брун стесняло, и Руфи хотела поскорее набросить уличную одежду и убежать. Увы, она была медлительной и неповоротливой — как и Брун, чьи бёдра касались обеих сторон дверного проёма. — То есть ты теперь вообще ничего не ешь? — уже в прихожей, наблюдая за тем, как Руфина изворачивалась, пытаясь втиснуть в тесные кеды отекшие после непривычной нагрузки ступни, уточнила Брун. Руфина сердито сжала губы — этот вопрос она оставила без ответа и на допросе — а Брун, уперев руки в бока в своей любимой позе, просканировала бывшую пристальным взглядом. Словно проверяла, не похудела ли Руфина за эти дни. Руфи уже успела испугаться сердитой складки между строго сдвинутыми бровями Брун, слегка подщипанными на кончиках, как вдруг та подняла указательный палец жестом человека, который внезапно вспомнил что-то важное. — Ну возьми хоть булочку в дорогу, они сладенькие, — спохватилась она и вытащила из забытого всеми пакета булочку в шоколаде. Завернутая в целлофан булочка была громадная, граммов на двести — маленькие кексики и тарталеточки теперь уже нигде не продавали. Руфина отлично помнила, что несколько дней назад покупала её в пекарне недалеко от работы — как раз на обеденный перекус. Но сейчас отрицательно замотала головой и красноречиво рванула вверх застёжку куртки, чуть не прищемив молнией второй подбородок. — Боже, я даже не знаю, как ты продержишься столько без еды… — Брун поражённо развела руками, и в изгибе её полных поджатых губ проскользнул лёгкий упрёк. — Я позавтракала. И мне этого хватит, — процедила Руфина сквозь зубы и мельком поглядела в зеркало, которое кто-то повесил так же высоко, как вешалку. Видно, выглядела она настолько плохо, что Брун не удержалась от испуганного возгласа: — Но ты так и похудеть можешь! Неужели тебе не жалко своих денег? — Я — не Юстина, — холодно осадила её Руфи, отступая к двери. Она уже думала мирно попрощаться, может быть, поцеловать Брун в щёку, но злость, которую давно не подкармливали шоколадом, заставила её эффектно встряхнуть волосами, как в рекламе шампуня, и выпалить: — Ты как будто не знаешь, что наесть это всё обратно легче лёгкого! Я в любой момент могу стать такого же размера, как Юстина! Только мне не хочется. Я ещё хочу ходить своими ногами. Вы зря за меня беспокоитесь. Она ожидала, что Брун, такая сдержанная и спокойная, рассердится на неё, может быть, даже закричит и выгонит в шею, но та лишь глубоко вздохнула, словно Руфи была невменяемой, и цокнула языком: — Да, тебе точно нужно полечиться. Руфи всхлипнула. Теперь она окончательно опозорилась. Ещё и перед лучшей, единственной подругой. — Прости, — пробормотала она, стыдливо отведя взгляд, и отперла щеколду. По щеке прошлась холодная ладонь сквозняка с лестницы, и Руфина почувствовала, что немного остыла. Ровно настолько, чтобы оставить на щеке Брун извиняющийся поцелуй. Чисто дружеский — никакой любви между ними больше не было. — Напиши, как оно там будет, — попросила Брун, бросая на Руфину последний взгляд в щёлку притворённой двери. Её просьбы всегда звучали приказами. И хотя Руфи умела отказывать самым близким и не ощущать себя при этом предательницей, она вдруг подумала, что бывшей-то обязательно напишет про санаторий. Брун. Не Юстине. Выйдя на улицу, она хмуро оглянулась на зашторенное окно кухни, где они втроём часто лакомились сладостями и обсуждали свои девичьи штучки. Руфи на этих посиделках неизменно оказывалась не в своей тарелке и жалела, что приходится сидеть допоздна. Сколько раз она упрекала себя, что не может порвать эту натянутую, надоевшую дружбу! Ведь эти тяжёлые отношения остались единственным способом видеться с Брун. А Руфи до сих пор не могла смириться со своим одиночеством.