Шоколадница

Санаторий походил на праздничный торт, который кондитер, перед тем как выставить на принаряженную к Рождеству витрину, обложил еловыми ветками — розовое здание утопало в густой, по-летнему яркой зелени старого парка. В юности, выбираясь по выходным на большую землю, Руфина не уставала восхищаться столичной архитектурой, словно сошедшей со страниц «Щелкунчика». Разноцветные старинные особняки воплощенного в жизнь Конфитюренбурга — светло-жёлтые, фисташковые, бирюзовые — вызывали нестерпимое желание отломить кусочек от гладко оштукатуренной стены и съесть. Руфине всегда казалось, что под сахарной глазурью штукатурки должен оказаться мягкий бисквит с прослойкой варенья. Причудливым украшениям, обвивавшим окна и головы белых кариатид, впечатлительная девушка придумывала вкус взбитых сливок. Стройные колонны в её фантазиях были нежными и хрустящими, как вафельные трубочки в белом шоколаде. Одним словом, от созерцания столичных достопримечательностей даже у сладкоежки Руфины слипались внутренности. Таким, приторно-сладким на вид, был и санаторий — но Руфи оглядела его не с восторгом, как раньше, а брезгливо приподняла губу. Теперь, после разговора с доктором Хольмгреном, она не могла думать о сладостях без того, чтобы не содрогнуться от ужаса. День снова выдался жаркий, и кондиционер в машине, хоть и дул со всей силы, не сумел согнать с красного лица Руфины надутое выражение. Квадратик шоколада поднял бы ей настроение, но ненадолго — и Руфи решила, что лучше уж злиться на весь свет, чем поддаваться пагубной зависимости. Однако сейчас, подруливая поближе к высоким узорчатым воротам, девушка очень жалела, что отказалась от той булочки с шоколадом, которую так упорно пыталась всучить ей бывшая. От голода Руфи едва могла вести машину, но на её взгляд, это было куда лучше, чем отрубаться за рулем от сытости. Поэтому она лишь поджимала губы и стойко старалась не обращать внимания на на крутящийся в желудке голод и настойчиво отгоняла мысли о шоколаде, которые роились в мозгу с назойливостью комаров вокруг вспотевшего фермера теплым летним вечером. Да, садиться в машину в таком состоянии не стоило, однако о поезде Руфи даже не думала. Там кто-нибудь точно развернул бы шуршащую обёртку шоколадки, и Руфина сомневалась, сможет ли Юстина со всем своим образованием потом оправдать её в суде. Ведь Руфи очень сомневалась, что оставит в живых человека, посмевшего отвлечь её от диеты. Диеты. Руфине это слово не нравилось — сухое и твердое, оно ломалось на зубах, подобно забытому на столе кусочку хлеба. Поэтому приехала она на машине. Авто, хоть и пропахло шоколадом насквозь, всё-таки настраивало на нужный лад, не давая расслабиться. И Руфи рулила по полупустому шоссе с чистой совестью — ни одной конфеты она в бардачке не оставила. А раньше дверца едва закрывалась — такой там был кондитерский магазин. Прибралась Руфина не только в машине. Купив путевку в санаторий, она, окрыленная надеждой поправиться, выгребла все сладости из шкафчиков, тумбочек, карманов, свалила их в два неподъемных пакета и снесла бывшей. Брун с Юстиной своими лучшими побуждениями довели её до того, что она семь лет заедала свои страдания шоколадом — вот пусть теперь и разгребают. Из сладкого Руфина оставила себе лишь пакет кукурузных хлопьев со вкусом клубники, который и приговорила сегодня утром, залив остатками шоколадного молока. Завтрак — пустые калории, щедро сдобренные сахаром — переварился мгновенно, зато подбросил дров в остывающую печку энтузиазма. И хотя теперь в опустевшем животе мерзко урчало и булькало, а мысли то и дело возвращались к магазинчику неподалеку, откуда выходили до противного довольные люди со стаканчиками мороженого, Руфи собой гордилась. Брун была права — тут нужна немалая сила воли. Минув въезд в город, Руфи чуть испугалась, что приехала совсем уж в глухомань, ещё более тоскливую, чем её родной городок, где главным культурным центром считали библиотеку. К счастью, далёкий пригород на первый взгляд казался чистым и ухоженным — как лицо красавицы, которая ещё не раскрасила губы и брови, но уже умастила мордашку кремами и мазями. Жизнь здесь царила тихая, как в любом городке, которому не повезло оказаться за тридцать километров от многошумной столицы — петляя по сонным улочкам в поисках санатория, Руфина только и встретила, что тощего папашу с коляской. Должно быть, его жена-карточка — лишние граммы у этого господина вряд ли имелись — отдыхала дома, подобно столичным домохозяйкам. Хлипкие мужчины вроде него или Баптиста, у которых никак не получалось поправиться, часто женились по расчету на женщинах с медленным обменом веществ. Руфина чуть было не вляпалась в такие отношения, когда мечтала о директорском кресле в «Шоколаднице» — но к счастью, господин Беккер, занимавший вожделенное кресло, внешне походил скорее на ходячий сметанник. А Руфину после неприятного опыта с Пелле влекло к мужчинам, которые весили меньше девяноста. В столице это считалось чуть ли не истощением. Однако мужчина с коляской, несмотря на тонкие палочки ног и угловатые плечи, выглядел неплохо. Руфи в последний момент успела отогнать мысль притормозить и спросить у него дорогу к санаторию. Как будто она чем-то лучше его жены, чьё раскормленное тело занимает весь диван. Мысли были глупые, зато давали ненадолго забыть о жутких, как свист ветра в вентиляции, завываниях в желудке. Скользнув на свободное местечко между двумя громадными автомобилями — розовая машинка казалась рядом с ними кукольной игрушкой — девушка с облегчением отстегнула ремень. Она пользовалась удлинителем, но жесткая ткань все равно больно впивалась в мягкие складки. Ехать сюда оказалось дальше, чем Руфина думала, когда настраивала маршрут в навигаторе, и за полтора часа езды на коже под футболкой от ремня точно остались красные следы. За эти дни Руфи слегка похудела — столько граммов она просадила на бензин, путевку и нервы — поэтому выбраться из машины получилось до необычного легко. Девушка даже не застряла в двери ни когда выходила, ни когда доставала с заднего сиденья чемодан на колесиках. Увы, она была не настолько стройной, чтобы двигаться чуть быстрее ленивой улитки. Но сейчас Руфина никуда не торопилась. С её весом спешить и задыхаться на ходу — затея провальная. Ей хотя бы доползти как-нибудь до кровати и никуда не выходить до самого вечера. А, ну и ещё закинуть чего-нибудь в желудок — время клонилось к обеду, а поесть было нужно. Вот только голодная тошнота оказалась такой сильной, что Руфи от одной мысли про еду чуть не подавилась едким желудочным соком. К санаторию вела сосновая аллея, где густо и незнакомо пахло лесом — Руфина со свистом втянула уже по-осеннему стылый воздух, расправляя легкие. Девушка крайне редко выбиралась на пикники и не слишком любила природу, и от свежего воздуха у неё даже в глазах помутилось. Но дышать стало легче, словно ей в нос сунули трубку с кислородом. Колёсики чемодана мелко громыхали по базальтовым плитам дорожки, и хотя там ничего особенного не было, Руфи его едва тащила. Оставалось надеяться лишь на то, что здесь найдутся врачи, которые приведут её в форму. Но у входа в санаторий Руфина встретила только молодую девушку в халатике цвета мятного мороженого — судя по костюму, медсестру. Личико у этой полноватой — килограммов сто двадцать-сто тридцать, не больше — девушки с платиновыми волосами до плеч было приветливое, и Руфи сухо улыбнулась в ответ. — Госпожа Ромберг? — окликнула её девушка, когда Руфи уже обдумывала, как будет протискиваться в дверь. Руфина недоуменно вздернула брови — она никак не могла привыкнуть, что ей тридцать лет, и что окружающие почтительно называют её госпожой Ромберг. И прежде чем она успела что-то возразить и протащить чемодан через порог, девушка открыла рот первой: — Я ваша персональная медсестра, — заявила она, и кукольное выражение широко распахнутых, неподвижных глаз выдало в ней новичка, который только-только заступил на работу и боится хоть на шаг отступить от затверженной назубок инструкции. — Меня зовут Лора, и если вам понадобится помощь, — серые глаза с черным ободком метнулись к чемодану, — обращайтесь ко мне. А пока позвольте ваши вещи. И вот держите, — она очаровательно неловким жестом вытащила из кармана на груди батончик и протянула его зелёной от голода Руфине. — Он не очень сладкий и на белковой основе. Вы же с сахарной зависимостью? Руфи недобро на покосилась на медсестру — шоколадницу трясло от омерзения, стоило кому-то указать на её слабость — но батончик взяла. И вправду, зелёная упаковка из плотного матового целлофана сулила нечто экологически чистое. Ну что ж, в супермаркете, где Руфина так неудачно столкнулась с Пелле, зефир в шоколаде тоже продавался в разделе здорового питания. В придачу к батончику Лора вручила ей тоненькую брошюру и пояснила: — Здесь ваша нынешняя диета. — Э-э… спасибо, — растерянно протянула Руфина и поставила чемодан, чтобы услужливая Лора могла его взять. Памятка с диетой и батончик отправились в карман брюк — Руфи была не из тех, кому не стыдно есть на ходу. Куда спокойнее заточить лакомство в одиночестве. — Что же, давайте сначала я помогу вам заселиться, а потом провожу в столовую. У нас как раз в два часа собираются на обед, — медсестра взялась за пластиковую ручку, и её гладкие щёки покраснели от усердия, но ласковый голос остался освежающе-прохладным, как выдохшаяся газировка. Руфи обреченно вздохнула. Если бы у неё был хоть один кусочек шоколада… Она продержалась бы до обеда. Но Руфина надаже не заикнулась о том, чтобы намекнуть на свою любовь к сладкому, и позволила улыбчивой медсестре взять у себя чемодан. — У нас правила такие, — объясняла Лора, пока вела Руфину сложными переплетениями коридоров, — вы вольны выбирать из ассортимента нашей столовой всё, что угодно, но сверяясь с этой памяткой. Иначе к вам приставят персонального врача, а это не очень-то приятно. — Проверяете силу воли? — мрачно усмехнулась Руфина, плетясь в кильватере у медсестры. Обтянутые молочно-изумрудными брючками ягодицы ритмично покачивались, убаюкивая и возбуждая одновременно, и шоколадница невольно отметила, что нордическая, холодная красота Лоры всё-таки не в её вкусе. И всё-таки, Лора понравилась ей песочными часами ладной, несмотря на полноту, фигурки. Такого же типа, с широкими бёдрами и грудью, будоражащей воображение, была великолепная Урсула, коллега по «Сладким облакам» — единственный человек из прошлого Руфины, с которым она осталась в добрых отношениях. Поглядеть на бюст этой роковой черноволосой красавицы сходился весь район. Сейчас Урсуле было сорок три года, и должность управляющего кондитерской сделала её грудь чем-то вроде городской легенды. Такой же легендой в их районе стала задница Руфины — пониже спины природа щедро одарила её — даже, пожалуй, с избытком. Ведь сейчас Руфина старалась идти ровно посередине коридора, который казался ей несколько узким. Зато — сомнительное преимущество — все ухажеры пускали слюнки на филей прелестной шоколадницы, полностью занимавший диван, где могли бы сесть четыре худых человека. Руфи уже и не радовалась столь выдающимся достоинствам — а с завистью смотрела на круглые, ещё не расплывшиеся до безобразия, ягодицы медсестры. Как бы она хотела обладать такими же аккуратными, в меру изобильными формами! Походка у Лоры была тяжелая, но по сравнению с Руфиной она просто порхала, пусть и шаги её гулко отдавались в стенах пустого коридора. — Да, такой кредит доверия, — тем временем отозвалась медсестра, и её ровный голос вытащил утопающую в горестных раздумьях Руфину на сушу успокаивающей реальности. — Но если вы сорвётесь три раза, я буду с вами уже неотлучно, — напомнила она и через плечо оглянулась на Руфину, сверкнув ободряющей улыбкой, — я всё-таки надеюсь, что вы справитесь сами. — Я взяла отпуск на месяц, — обронила Руфина, отчаявшись поспеть за медсестрой, — и просто не могу позволить себе ещё и срываться, чтобы тут задерживаться. Хотя пока мне всё нравится. — О, так это у вас в центре города шоколадный магазин? — воскликнула Лора столь восторженно, будто увидела мировую знаменитость, и Руфина, завидев радостный блеск в светлых глазах медсестры, немного оттаяла. Что поделать, ведь её улыбающаяся мордашка украшала рекламу всех точек «Шоколадницы». Господин Беккер посчитал, что грешно запирать во властном кабинете девушку, похожую на пухлый кекс в шоколадной глазури. Любимую секретаршу он называл невероятно фотогеничной, а тщеславная Руфина только радовалась похвалам. Лора вдруг остановилась у двери одного из номеров и знаком намекнула Руфине достать ключ, и улыбка, тонкая и холодная, как блеск пинцета, тронула её розовые губы. — Хочу предупредить вас, — понизив голос, произнесла медсестра предостерегающим тоном, — что номеров у нас мало. Здание старое и всё такое. Поэтому отдыхающих селят по двое. Не всем это нравится, но мы постарались сделать всё как можно удобнее. Ну и согласитесь, что если с вами постоянно кто-то живет, то сорваться будет сложнее. Даже если ваш сосед не обещает, что сдаст вас доктору при первом же подозрении. Руфина хмыкнула. В другой раз она вывалила бы на аккуратно причесанную голову медсестры целый ушат претензий и потребовала бы отдельный номер, но сейчас, пусть и хотела побыть одной, лишь пожала плечами и вставила карточку ключа в прорезь скважины. Тратить калории на крики и нервы совсем не хотелось. Лучше уж прилечь, поблагодарить уставшую спину — и неважно, кто будет с ней в одной комнате. Ну, только если соседкой не окажется та рыжая неряха. С ней Руфина не захотела бы и дышать одним воздухом. Руфина ещё никогда в жизни так не ошибалась. Ведь перед тихо бубнящим телевизором, на одной из двух кроватей, сидела та самая рыжеволосая девушка из поликлиники. Даже маечка на ней была голубая — как в тот день. На животе у неё стояла глубокая миска, полная нарезанных овощей. Руфи очень пожалела, что с годами её память на лица не стала хуже. Но поздороваться всё-таки пришлось, и лицо шоколадницы исказила кривая улыбка — кислая, как лимонный сок. Рыжая лишь хлопнула ресницами и снова опустила грустный взгляд в миску, которая, должно быть, заменяла ей пакет с чипсами. А Руфи, скользнув по её фигуре краем глаза, подумала, что печальное выражение даже идёт новой соседке. Но только до тех пор, пока рыжая не взяла из миски дольку огурца и с хрустом надкусила её. Руфи крупно вздрогнула и дернула собачку молнии на чемодане, надеясь заглушить один звук другим, более громким. — Вам помочь разобрать вещи? — пискнула Лора, почувствовав сгрудившееся в комнате напряжение. Ответом ей стал отрицательный кивок зарывшейся в чемодан Руфины, и медсестра, прежде чем покинуть номер, предупредила угрюмо молчащих девушек: — Не забудьте, что в два часа обед. Госпожа Ромберг, Камилла вам покажет, где что — она здесь уже второй день. Девушки мрачно переглянулись — что ж, теперь одна знала, как зовут другую, значит, можно было обойтись без знакомства. Камилла, похоже, знакомиться хотела ещё меньше — застенчивый взгляд темно-голубых глаз украдкой прошёлся по Руфине и вернулся к миске. Видно было, что овощи не вызывают у неё ничего, кроме бесконечного отвращения, но не есть Камилла явно не могла. Стараясь не слушать, как она хрустит перцем и огурцами, Руфина разложила вещи на второй кровати и тяжело опустилась на податливо прогнувшийся матрас. Если бы не Камилла, ей бы здесь понравилось — спокойные серые стены, темно-зеленые покрывала, сумрачный пейзажик и вид на сосновый лес из окна над кроватью. Самое то, чтобы отдыхать и не отвлекаться на всякие мелочи. Бок щекотнула вибрация проснувшегося телефона. Руфина привыкла отвечать незнакомым номерам, и взяла телефон с мыслью послать звонившего куда подальше. Лицо её исказила мрачная гримаса — жужжание оказалось уведомлением о весточке от Юстины. Та спрашивала, как Руфина обустроилась в санатории, и сообщение просто лучилось от смайликов. Юстина, как всегда, была сама приветливость и вежливость. Руфи не ответила — ей не нравилось брать трубку, когда когда звонила или писала жена её бывшей. С куда большим удовольствием Руфина отвечала на звонки Брун, но та, желая окружить свою булочку самым лучшим, по две смены впахивала в стейк-хаузе. И времени у неё было так же мало, как у пропадавшей на работе Руфины. А Юстина… Выбрав фрилансерство, она, должно быть, телефон из рук не выпускала. Ну а что ей ещё делать, если она целыми днями лежит в кровати и ест? Тут недолго отупеть и забыть, что та, кого Юстина считает своей лучшей подругой, нисколько не рада её сообщениям. Юстина была на три года моложе Руфины, и та никак не могла перестать принимать её за несмышленого ребенка. Ведь Юстина к двадцати семи годам ничего, как казалось Руфине, не добилась — так и заполняла бумажки в городском суде. Когда-то почти полюбившая её, Руфи сейчас упрекала себя, что свела Брун, такую энергичную и щедрую, с этой ленивой клушей, у которой из достоинств было только доброе сердце. И то, предприимчивая Руфи, готовая к своей цели идти по головам, считала это недостатком, а не достоинством. Расстроенная, она буравила окошко чата злым взглядом и не заметила, что стрелка настенных часов замерла на отметке из двух римских палочек. — Тут можно заказать обед в номер, — нарушил тишину тихий голос Камиллы. Руфина не успела перехватить её взгляд — рыжая снова уткнулась в миску, и, похоже, ужасно боялась заговорить. По работе Руфи часто встречалась с людьми настолько стеснительными, что они даже глаз на собеседника поднять не могли. Она, шумная и общительная, не очень-то понимала, как можно такими быть, но врожденная тактичность подсказывала оставить стесняшек в покое. Вот и сейчас Руфина понимающе угукнула. Если Камилла захочет, то первой разговорится. А пока Руфине не очень-то и хотелось с ней общаться. Юстина тоже была стеснительной, когда они познакомились. Тёмные дубовые своды здешней столовой напомнили Руфине о фильмах про средневековье. И запах здесь стоял такой же, как в какой-нибудь таверне у подножия готического собора — сытный, тяжелый, насыщенный. Запах горячей, наваристой еды, от которой тепло желудку и радостно сердцу — печеной картошки, нежной подливки и жареного мяса. Еды, которую Руфина на дух не переносила. И пахло в столовой, на её взгляд, просто отвратительно. Даже есть расхотелось. Она вспомнила про батончик — но он наверняка был сладкий, что бы там ни говорила Лора — и пристроилась к толкавшейся у буфета очереди. Изобилие лотков с едой за стеклянной витриной намекало на шведский стол. Но величественная фигура буфетчицы давала понять, что всё здесь решают не голодные больные, а она — вооруженная половником немолодая дама в красном платье. И это был первый человек в санатории, который Руфине сразу понравился. Пока стоявшая впереди дама в синей водолазке, которая обтягивала её, как вторая кожа, мучительно тянула слова, раздумывая, чем бы набить желудок, Руфина краем глаза покосилась в памятку. Она догадывалась, что ничего особо приятного там не напишут, но, прочитав первую строчку, чуть не расплакалась. «Отказывайтесь от сахара постепенно, чтобы избежать стресса». Ну что ж, Руфина с самого начала сделала всё шиворот-навыворот. Просто великолепно! А дама в синем тем временем диктовала терпеливой буфетчице: — Мне пожалуйста грибной суп-пюре, домашнюю лапшу с овощами, бифштекс, омлет с ветчиной и… — она задумалась, поднимая взгляд на верх витрины, где стояли корзинки с круглыми румяными булочками, — и одну пампушечку. А, и лимонный чай. Пока буфетчица неторопливо раскладывала еду по тарелкам, Руфина нервно обхватила железный поручень, один из тех, на которые ставили подносы, и читала названия блюд с опаской инопланетянина, привыкшего на родной планете питаться гайками и часовыми пружинками и случайно оказавшегося в земном ресторане. Звучало и выглядело всё вкусно, но Руфи сомневалась, что сможет без отвращения съесть хотя бы вот этот запечённый в сыре бифштекс. Вся эта красота омерзительно пахла бытовой химией — хотелось зажать нос и утолить голод чем-нибудь сладким. Но сладкое Руфине теперь было нельзя. Да и она бы себе не позволила. Она, в конце концов, приехала сюда лечиться, а не собирать материал для обзора в кулинарный блог. Однако сколько бы Руфина не убеждала себя, спокойнее ей не становилось. Она всё равно понятия не имела, понравится ли ей эта еда. Сзади подошёл сумрачный, словно с гастритом, мужчина, и прижался к боку Руфины так тесно, что девушка даже не могла набраться смелости деликатно его оттолкнуть. Затянутая в водоворот всё усиливающегося страха, Руфина не заметила, как женщина в синем ушла с подносом за столик, и не почувствовала вопросительного взгляда буфетчицы. Несколько невероятно длинных секунд Руфи в растерянности разглядывала красные губы и густо подведённые демонические брови буфетчицы, немного не вязавшиеся с немолодым миловидным лицом, похожим на сдобную булку. — Что брать будете? — выждав торжественную паузу, спросила буфетчица и строго поджала накрашенные губы. Руфи в панике вцепилась в край подноса и оглянулась на мужчину, который протиснулся в дверь столовой только что не попущением божиим, напоминал выжатый лимон. Ему явно не терпелось поесть поскорее, а Руфина, впервые за семь лет столкнувшаяся с настоящей, человеческой едой, только отдаляла вожделенную цель. — Девушка, за вами очередь, — прошипел мужчина с кислым лицом, ещё теснее прижимаясь к бедной Руфине. А та, готовая расплакаться, как измученный новыми впечатлениями ребенок, могла лишь беспомощно таращить мокрые глаза на буфетчицу. Всё это слишком напоминало Руфине ужасную сцену в супермаркете. — Я не знаю, — честно призналась она, невольно сжавшись под прямым взглядом буфетчицы. — Я сладкоежка. Понятия не имею, что из этого съедобно. Заплывшие глаза буфетчицы, похожие на воткнутые в булочку изюминки, подернулись усталой поволокой — так мягкосердечная мать смотрит на любимого, но донельзя избалованного ребенка — и шумно выдохнула, оглядывая раскинувшееся перед ней изобилие. Видно, с таким вопросом она столкнулась впервые. — Могу посоветовать макароны с сыром и ветчиной — указала она половником на один из лотков, — их все едят, даже младенцы. Или вот, у нас ещё есть пюре с вареными сосисками. Блюдо исключительной нежности. Самое то, если вы не переносите жареное или перчёное. Руфина думала долго. Даже слишком — лимонный господин раздраженно кашлянул и пододвинул свой поднос к подносу Руфины, заставив девушку истерически вздрогнуть. — Макароны, пожалуй, — нерешительно и совсем тихо попросила она, не узнавая собственного голоса, обычно звонкого и сильного, как колокольчик. Пюре тоже выглядело симпатично, но сосиски пробуждали в Руфине сильные сомнения. Несколько лет назад она попробовала их, когда Брун с Юстиной пригласили её на барбекю, и запомнила, что и вареные, и жареные сосиски пахли одинаково мерзотно, а вкусом напоминали не то лекарства, не то грязные носки. Может, ей это казалось, но с тех пор Руфина не притрагивалась к полуфабрикатам, чьи упаковки гордо утверждали, будто в розовой мякоти есть мясо. Буфетчица щедрой рукой плюхнула на огромную тарелку половник макарон, купавшихся в белом сливочном соусе. Руфи на мгновение засомневалась, сможет ли столько сесть, но решила не возражать. Она и так достаточно наскандалилась в городе. Да и нервы господину сзади истрепала изрядно. Кажется, он бросил ей вслед что-то обидное, когда наконец протиснулся к окошку раздачи, но Руфину внимание уже не волновало — она во все глаза смотрела на макароны. Тогда в поликлинике Руфина немного солгала доктору Хольмгрену — она не питалась одним шоколадом, вовсе нет. Юстина и Брун частенько угощали её домашней едой, и из всей той сытной, жирной еды, от которой невыносимо хотелось спать и на которую отец Юстины был большой мастер, Руфи могла есть лишь нежные, почти безвкусные макароны. Господин Кэйсер и Брун умели готовить их во множестве видов — запеченные с сыром, с грибами, с рубленым мясом, в томате… Но привередливой, как разборчивая невеста, Руфине больше всего нравились те, в которые заботливые руки Брун разбивали сырое яйцо. В тарелке Юстины она это яйцо ещё и размешивала, чтобы её душеньке не приходилось и пальцем пошевельнуть. Что же, здешние макароны с ветчиной на те, домашние, были очень похожи. И на вкус они оказались тоже ничего. Руфина замерла, вперив неподвижный взгляд в тарелку. Некоторое время она не двигалась, почти не дышала — только созерцала макароны, сжав вилку в побелевших от напряжения пальцах. Просто не могла поверить, что наконец-то сделала это — впервые за семь лет с удовольствием попробовала человеческую еду. Нормальную, из белков и жиров, а не чистых углеводов, как шоколад. И преисполнилась решимости продолжать в том же духе. Руфина никогда так не гордилась собой, как в этот момент, когда неспешно смаковала скользкие от сыра и сливок макароны. Приятной тяжестью они укладывались в животе — тот урчал уже не гневно, а мирно, словно зверь, усмиренный ласковой рукой. И эта сытная, умиротворяющая тяжесть была чем-то сродни чувству, про которое Руфи давно не вспоминала. Ленивое спокойствие овладело ею, и проблемы, ещё недавно заставлявшие её проливать слёзы, сейчас казались мелочными и жалкими. Пустой, бездушно-сладкий шоколад от них не спасал, а вот макароны — очень даже. Руфи довольно улыбнулась, отодвинув пустую тарелку, и её слегка помутившийся взгляд остановился на господине с кислым лицом, который уныло жевал печёные овощи. И странно — этот неприятный мужчина на мгновение показался ей почти симпатичным. После обеда Руфи выкатилась из столовой, невольно поглаживая пока ещё полный живот. Заблудиться она не боялась — память у шоколадницы была хорошей не только на лица — и хотела по дороге в номер прикорнуть в уголке отдыха, который примерила, пока плутала в поисках столовой. Всяко лучше, чем возвращаться в противную компанию Камиллы. Одно только её беспокоило — Руфина боялась, что кресло окажется слишком узким для обширных бёдер, и она просто не сможет подняться. За последние дни, бёдра, правда, немного убавили в объемах, но Руфину, которая взвешиваться не любила, это не успокаивало. Конечно, никто не запрещал ей звонить медсестре, но Руфине не хотелось лишний раз беспокоить милую девушку. Толстый ковёр глушил тяжёлые шаги, и, оказавшись в длинном пустом коридоре, Руфи ощутила себя героиней ужастика, где из-за каждого угла в проклятом отеле лезут страшные чудовища. Обед вышел не настолько плотным, чтобы отрубиться прямо за столом с чувством приятной сытости в желудке. Наоборот, в животе после тарелки макарон было почти что пусто. Руфина так нервничала, что не решилась пойти за добавкой. Да и незнакомая еда пока казалась не настолько вкусной, чтобы накладывать целые тарелки. Другая, вроде Юстины или Камиллы, уже сошла бы с ума от голода, но Руфи пока ещё держалась. Несколько дней, которые она на нервах провела с пустым желудком, пошли ей на пользу. Урчащая, как голодный котенок, пустота чуть пониже сердца казалась ей почти приятной — гораздо лучше, чем гнетущая пустота одиночества, которую так и хотлеось чем-нибудь заесть. Голову не мутило от сытости, и если бы не ужасная, нестерпимая тоска по шоколаду, Руфина могла бы сказать, что ей почти хорошо. Может, это было чистым самовнушением, вроде того, на которое надеются гомеопаты, однако Руфи, медленно ковыляя по коридору, вдруг задумалась, есть ли в здешней столовой что-нибудь такое же вкусное, как те макароны с ветчиной. Но вскоре ей пришлось отвлечься на чувство далеко не столь приятное, как думы о вкусной еде. Руфи не прошла и половины коридора, а уже подустала. Маленький подвиг воодушевил её, и девушка забыла, что для подобных прогулок она слишком толстая. В самом деле, Руфина чуть не задевала бёдрами стены. Свисавшая почти до колен складка жира, которую утром едва получилось заправить в брюки, не давала сделать нормальный, широкий шаг — Руфина семенила, как китайская аристократка с перебинтованными ногами, лишь бы её бёдрам не пришлось приподнимать эту громадную тяжесть. Разбухшие ноги, плотно соприкасавшиеся до самых щиколоток, скорости тоже не добавляли. Немного испуганная собственной беспомощностью, Руфина на мгновение призадумалась, не пересесть ли ей на скутер, как Юстине. Но тут же яростно махнула рукой, отгоняя мысль. Нет, распуститься до такой степени не позволила бы себе даже прежняя Руфина — та, которая ни минуты не могла прожить без шоколада. На горизонте появился уголок с креслами, и в этот момент Руфина, окрылённая близостью отдыха, краем глаза заметила в другом конце коридора какую-то тень. Долговязая тощая фигура, одетая в чёрное с ног до головы, явно принадлежала к роду человеческому, хотя со стороны больше походила на призрака, а длинные волосы придавали её мелкому аккуратному лицу нечто бесполое. Но в одном Руфина не сомневалась — таких худых людей, как эта бесплотная тень в траурных одеждах, она не видела ни разу в жизни. Тень, чью половую принадлежность Руфи пока никак не могла определить, медленно ползла к уголку с креслами. Столь эфирное существо должно было порхать, не касаясь ступнями земли, но человек в чёрном едва шаркал, подталкивая себя к креслам единственно усилием воли. Даже Руфина с её слипающимися бёдрами ходила быстрее. Но сейчас она замерла, словно зачарованная гипнозом жуткого призрака. А тот, очень неуверенно перебирая тонкими, неуклюжими подпорками ног — одно его колено было едва ли толще запястья Руфины — подполз к рекреации и остановился, наверное, перевести дух. Длинная, тонкая, как нож, фигура вдруг пошатнулась, словно флюгер на сильном ветру, и человек в чёрном свалился на пол. Он несколько шагов не дошел до кресла. Руфина беззвучно ахнула. Теперь она уже не могла пройти мимо, и, задержав дыхание в судорожно вздымающейся груди, подошла ближе к распростёртому на красном ковре телу. Теперь она ясно видела, что страшная тень из ужастика оказалась пареньком лет двадцати — таким тощим, что от вида его костлявых рук и ввалившихся щёк Руфине сделалось неловко за своё телесное изобилие. Ведь с пареньком случилось самое ужасное, что только мог вообразить избалованный чревоугодием столичный житель. Голодный обморок. Раньше, килограммов так сто назад, Руфи бы без труда подняла этого доходягу и на руках донесла до медпункта. Но сейчас она и собственную тяжесть едва-едва выдерживала, а о том, чтобы наклониться, стыдливо молчала. Она даже не могла сесть на корточки, чтобы похлопать паренька по щекам и привести его в чувство. Или хотя бы проверить, дышит ли он ещё — Руфина весьма смутно представляла, как можно помочь жертве обморока. Готовая расплакаться от злости на собственное бессилие, она осторожно толкнула паренька носком туфли в бок — прямо под острые торчащие ребра. Он не пошевелился, но Руфи поняла, что он чуть-чуть дышит. И поспешно набрала медсестру. — Алло? — Руфи опасливо оглянулась на неподвижное тело, больше похожее на холодный труп, чем на человека, и почувствовала, как язык её коченеет от страха. — Это Ромберг. Я… — она перевела дух, невольно вспомнив плакат с правилами пожарной безопасности, который висел в подсобных коридорах «Шоколадницы», — тут молодой человек, и он упал в обморок. Очень тощий, — прибавила она нерешительно, когда Лора на другом конце трубки торопливо угукнула и попросила продолжить. — Да, весь в чёрном. Я бы и хотела ему помочь, но мне очень тяжело наклоняться. Да, первый этаж, тут ещё такой уголок с креслами. Лора с удивительным, даже циничным — профессиональным — спокойствием пробормотала в адрес парнишки что-то пренебрежительное, пообещала, что скоро прибудет с подмогой, и отключилась, оставив Руфину наедине с пареньком, чья душа сейчас витала где-то между жизнью и смертью, готовая выпорхнуть из истощенного тела. А к такому повороту в первый же день лечения Руфи совсем не была готова. Она лишь положила телефон в карман и тяжело опустилась в кресло. Оно пришлось как раз к её устало расплывшимся бедрам, но женщине было совсем не до этого. Сердце колотилось, как бешеное, хотя она почти не двигалась, а легкие словно скукожились и пересохли, повиснув в отчаянно вздымающейся груди двумя сморщенными мешочками. Руфи едва могла вздохнуть, но руки её сами тянулась к парнишке. Увы, она могла только вглядываться в залитое мертвенной бледностью тонкое лицо, обрамленное длинными тёмными волосами. Чем-то зеленоватый в обмороке паренек сразу показался ей похожим на Пелле. Но Руфина теперь в каждом патлатом парне видела бывшего. Однако очертания маленького, бескровного рта напоминали резко очерченные сочные губы Пелле, а глаза под тонкими веками очень знакомо тонули в тени мощных надбровных дуг. Даже закрытые, они казались огромными — и Руфина не сомневалась, что если он откроет их, они окажутся карими — как у её ненавистного бывшего. У Пелле даже под пухлыми щеками угадывались скулы, а у тощего паренька они прямо-таки торчали, высокие и такие острые, что о них можно было порезаться одним взглядом. Да, это всё могло оказаться простым сходством, но Руфина слишком хорошо помнила легко узнаваемое лицо бывшего, чтобы найти его черты в сотне других лиц. Иногда она встречала парней, похожих на Пелле лишь отдалённо — но этот паренёк выглядел его точной копией. Только похудевшей до истощения. И несмотря на жуткую, отвратительную худобу, парнишка показался Руфине гораздо красивее розовощекого Пелле. Что-то необъяснимо притягательное, нездоровое таилось в строгой аскетичной красоте его немного вытянутого лица с массивным подбородком и коротким тонким носом. Но об этом Руфина уже не успела подумать — отвлеклась на шаги медсестры. Это была уже другая девушка — смуглая, высокая и по столичным меркам почти худая. Во всяком случае, ей не составило труда наклониться, чтобы поднести к носу паренька ватку, смоченную чем-то очень вонючим. Паренёк брезгливо двинул носом, не отойдя от обморочного забытья, и безжизненно повис в руках санитаров, которые бережно, как стеклянного, уложили его на носилки. Когда санитары уже взялись за ручки носилок, Руфина наконец опомнилась и окликнула медсестру, чьё строгое, даже надменное лицо отбивало всякое желание поговорить: — Можно мне пойти с вами? Медсестра кивнула — не слишком приветливо, и Руфина, слегка растерявшись под её прямым взглядом, тихо прибавила: — Я очень за него беспокоюсь! — Так значит, вам помочь подняться? — спросила медсестра вместо ответа. Несколько минут спустя Руфина сидела у кровати больного — не в медпункте, как она сначала подумала, а в номере, очень похожем на её с Камиллой. Паренька тепло укрыли, положили ему под ноги подушку, чтобы кровь поскорее прилила к голове, но приходить в себя он как будто не хотел. Лежал с закрытыми глазами, но дышал уже ровно, и трупная зелень щёк понемногу уступала жутковатой, хоть и здоровой, бледности. Медсестра уже не знала, что предпринять, и всё поправляла лежащую в ногах юноши грелку. Присутствие чужого человека явно стесняло её, но сколько бы она не строила неприветливые гримасы, уходить Руфина не собиралась. Наоборот — устав от тяжёлого, давящего молчания, она осторожно спросила: — Может, я могу чем-то помочь? — Дайте ему соку, как очнётся, — в голосе медсестры позвякивала плохо сдерживаемая насмешка, и Руфина не могла понять, что такого постыдного в простом человеческом сострадании. — А я пойду, — бросила она, достав из мини-холодильника коробочку виноградного сока. Когда за ней захлопнулась дверь, Руфина с облегчением расправила плечи и нежно взглянула на паренька, который утопал в пухлых белых подушках — бледный, как сломанная фарфоровая статуэтка. Тихонько, стараясь не шуршать, Руфина вставила пластиковую трубочку в сок — и стоило ей это сделать, как глаза парнишки вдруг вздрогнули под прозрачными широкими веками и приоткрылись. Радужки цвета горького шоколада встретились с испуганно округлившимися глазами Руфины. Зрачки парня расширились — он словно испугался и уже приоткрыл рот, желая что-то сказать, но Руфи ласково улыбнулась и поднесла к губам юноши трубочку от сока. Кажется, в глазах его на мгновение проскользнуло отвращение — но паренёк послушно приоткрыл белые тонкие губы и неуверенно обхватил ими трубочку. Кадык на тощей длинной шее усердно задвигался, а мутные карие глаза оживились и заблестели. — Вот так, мой хороший, вот так, — почти беззвучно прожурчала Руфина, улыбаясь на удивленный взгляд паренька. Она всё ещё чувствовала себя слегка неуверенно — ухаживать за больными Руфине раньше не приходилось. Но она заботливо поддерживала коробочку, чтобы пареньку не нужно было даже шевелиться. Сердце её отчаянно колотилось, едва умещаясь в груди, готовой надорваться от умиления и радости. Она низко склонилась над кроватью, и её густо-шоколадные волосы смешались с почти черными волосами парнишки. Тот с громким хлюпаньем допил сок и грузно, словно его голова весила не меньше хорошего арбуза, откинулся на подушки. Похоже, он был ещё слишком слаб, чтобы поблагодарить в ответ — но Руфине всё сказал взгляд его глаз, огромных и тёмных, как бездна. — Поправляйся, — голос Руфины дрожал, но мокрые глаза улыбались. Руфи понятия не имела, как ещё показать всё сочувствие, что бурлило у неё в груди — поэтому поправила тонкое одеяло, закутав паренька потеплее, и, взглянув на него последний раз, выпятила губы, словно собиралась поцеловать. Тонкие губы юноши едва заметно изогнулись в ответ — и если Руфина стеснялась признаться, то он просто не мог. Однако собрался с силами и приподнял уголки губ на прощание. Выходя из номера, она уже плакала. Но слёзы эти не были горькими.