Шоколадница

Спустившись в холл, Олле поёжился — все три месяца он почти не выходил из номера, боясь испортить остальным постояльцам впечатление от отдыха. За четыре года он так и не успел привыкнуть к исполненным отвращения взглядам, которыми провожали его все, каждый день видевшие на весах трёхзначную цифру. На них Олле смотрел так же — но осторожно, украдкой. Всё-таки, он жил тут на мамины килограммы, а госпожа Тэгнелл была ничуть не стройнее здешних обитателей. Но даже это не мешало Олле с неприязнью смотреть на всех, кто весил хоть немного больше — на всех, кроме одного человека. И ради того, чтобы поглядеть на этого человека хоть издалека, хоть одним глазком, Олле решился переступить порог номера. С того разговора в кабинете доктора Ульсона прошла неделя, и Олле чувствовал себя вполне окрепшим, чтобы ходить своими ногами. Вчерашний обморок испугал его, и Олле, скрепя сердце, согласился проглотить завтрак — больше поддержать силы ему было нечем. Их и так не хватало — Олле устало прислонился мокрым лбом к прохладному мрамору колонны, чувствуя, как по спине медленно стекает холодная струйка. Олле не помнил, что случилось после того, как он вчера вышел из кабинета доктора Ульсона — в себя он пришёл уже в номере. Где-то на задворках памяти тускло, как забывшийся сон, светилось воспоминание о том, что кто-то взвалил его на носилки и принёс в номер. В ушах стоял невыносимый звон, и Олле, не решаясь открыть глаза, невольно прислушивался к гудевшим где-то близко голосам. Слов он не различал — куда больше его занимало это странное ощущение невесомости, разливавшееся в зудящих мышцах после каждого обморока. Понемногу звон отступил, и Олле понял, как болит утопавший в подушке затылок — значит, он опять приложился головой. Наконец, голоса затихли, и Олле, желая проверить, точно ли его оставили в покое, приоткрыл глаза. Зрение прояснилось не сразу — и первым, что увидел паренёк, оказалось розовое пятно очень знакомых очертаний. Наверное, он окончательно сошёл с ума, раз ему померещилась Руфина — сидевшая в кресле у кровати женщина, что дрожащими пальцами пыталась вставить трубочку в пакетик с соком, была на неё очень похожа. Олле сразу узнал эту заброшенную набок волну каштановых волос и розовую футболку с острым вырезом. Но как Руфина могла здесь оказаться? Ведь она же…здорова. Значит, она ему снится — и Олле был готов дать руку на отсечение, что не видел сна прекраснее. Женщина тем временем закончила с трубочкой и протянула её Олле — паренёк скривился, поняв, что даже она хочет его накормить, но послушно сомкнул губы вокруг трубочки. Язык обожгло приторным вкусом винограда, но женщина бормотала что-то ласковое, и от её слов сок казался не таким противным — наоборот, с каждым глотком Олле ощущал прилив сил, словно вместо сока в коробочке был живительный эликсир. От женщины едва уловимо, но очень приятно пахло, и Олле не хотелось, чтобы она уходила. Торопливо глотая сок, Олле жадно, боясь не наглядеться, разглядывал её круглое, усыпанное коричневыми веснушками лицо, и все его клеточки вздрагивали от восторга, когда женщина, заботливо придерживая сок, подбодряла его ласковым словом. Олле, ещё толком не вернувшийся в себя, надеялся, что она останется, скоротает с ним очередной невыносимо долгий вечер — но женщина встряхнула пустую коробочку и поднялась, всколыхнувшись всеми своими немалыми формами. А потом она повернулась. Олле отчаянно завозился в кровати, с трудом приподнявшись на руках. Вот чьи бёдра он представлял, пытаясь успокоиться. Но женщина уже уходила, а смелости окликнуть её у Олле не хватило. Так и не разобравшись, было это явление сном или явью, он снова провалился в тяжёлое забытье. Однако сейчас, холодя лоб о стройную белую колонну, Олле не мог позволить себе трусливо промолчать. Ни на что не надеясь, он пришёл в холл после завтрака — кто знает, вдруг ему удастся встретить эту женщину, когда она выйдет из столовой. Олле не сомневался, что на этот раз точно узнает её. Голова была совершенно ясной, и, вслушиваясь в доносящийся из-за дверей столовой нестройный звон вилок, он то и дело доставал из кармана телефон — освежить в памяти черты своей богини. Только бы поблагодарить её — а больше Олле ничего и не хотел. Он слишком жалкий и мерзкий, чтобы она захотела с ним общаться. Он вздохнул и с тоской перевёл взгляд на часы. Завтрак заканчивался в десять, а Олле, пронервничав всю ночь, встал в семь. После завтрака ничего не подозревавшая Руфина — больше всего ей понравились жареные сосиски и фруктовый компот из персиков и винограда — стояла у кофейного автомата в холле. Тот, пластиковый идол, мироточащий кофе и шоколадом, соблазнял благозвучными названиями. Руфина остановилась у автомата невольно — чтобы изучить меню и сморщиться от подступивших к глазам слёз. Брали здесь ещё дешевле, чем в городе — пятнадцать граммов за стаканчик разведенной в кипятке взвеси из сухого молока, кофе, шоколада и сахара. Такая трата была бы посильной даже для очень худого человека. Вроде того паренька в чёрном. Сквозь плотно сжатые губы Руфины вырвался вздох — тяжёлый-тяжёлый. Она никому не рассказала про то приключение — ни тихой замкнутой Камилле, ни Юстине, которой почему-то не терпелось узнать, как дела у якобы лучшей подруги. Руфина предпочла, чтобы юноша в чёрном оставался её секретом — пусть и видела его всего один раз. Вчера они больше не пересекались — Руфи не хотела беспокоить больного. На самом деле, она не запомнила цифр на двери его номера. Но очень хотела бы увидеть этого паренька вновь. Просто убедиться, что он хотя бы жив. Руфина снова перевела взгляд на кофеавтомат. Нет, за завтраком она вдоволь напилась густого жирного молока и голода совсем не чувствовала. Наоборот, не переставала удивляться приятной сытости, которая, довольно урча, клубочком свернулась у неё в животе. Олле встрепенулся, выглядывая из-за колонны — в ожидании, когда закончится завтрак, он чуть было не задремал, и сейчас, глядя на девушку в розовом, которая в задумчивости остановилась у кофейного автомата, отчаянно моргал в попытке проснуться окончательно. Ведь у кофеавтомата, в нерешительности потирая подбородок, стояла Руфина. Живая и настоящая. Забыв о своей застенчивости, Олле вышел из беломраморного укрытия и подошёл к ней — убедиться, что точно не спит. Руфина оказалась куда меньше ростом, чем он представлял, глядя на её фотографии. Нет, не полтора метра в прыжке, но Олле невольно смотрел на неё сверху вниз. А вот её истинных объёмов фотографии не передавали и близко. В реальности она была просто громадная — с отвисающим к коленям животом и бёдрами, которые наверняка с трудом проходили в обычную дверь. Но Олле не скривился от отвращения, как обычно — наоборот, замер от восхищения. Ненасытно, беззастенчиво он разглядывал Руфину и с ужасом чувствовал, как липкий страх постепенно поднимается по горлу. Нет, он ни за что бы не решился подойти к ней ещё ближе и заговорить. Только любоваться — издалека. К счастью, Руфина его не видела — она по-прежнему сосредоточенно изучала меню кофеавтомата. «Двойная карамель», «Капучино со сливками», «Молочный шоколад»… Нечто похожее подавали и в «Шоколаднице». Только горячего шоколада там варили куда больше, чем кофе. А здесь… Всего пятнадцать граммов — и стаканчик пустых калорий, без которых Руфина вполне могла обойтись, стал бы её. Раньше Руфи бы не устояла перед искушением пропустить стаканчик какого-нибудь «Миндального капучино» — вернее, приложила бы живот к синему табло без раздумий — по привычке. Ну не могла она пройти спокойно мимо кофейного автомата. Она долго колебалась, разглядывая кнопки — ведь быстро сдвинуться с места всё равно не могла. Ладно. От стаканчика амаретто без сахара ей ничего не будет. Это же не шоколад, верно? Ну и ничего, что она раньше никогда не пила кофе без сахара. Глубоко выдохнув — в лёгких почти ничего не осталось — Руфина приложила живот к табло для оплаты и нажала кнопку. И только когда автомат затарахтел, высыпая в стаканчик растворимую смесь, девушка заметила очень неприятную деталь. Окошко, за которым висел вожделенный стаканчик, находилось не на уровне глаз, как столичные автоматы, а гораздо ниже — чуть ли не у самого пола. Руфина с досадой поджала губы. Вот придумал же кто-то эту денежную систему, которая даже наклониться не даёт! А отменить заказ уже было нельзя. Автомат гудел, а на синем табло, под надписью «идёт приготовление» мигали белые квадратики. Руфина понятия не имела, как выйдет из затруднительного положения. Но вот автомат пискнул, табло погасло, а от стаканчика взвился белый пар. Руфи разочарованно засопела и уже приготовилась сесть на корточки, чтобы потом звать на помощь, как вдруг за спиной у неё раздался голос — такой тихий, что Руфина не разобрала бы слов, будь её слух чуть хуже: — Вам помочь? Руфи порывисто оглянулась, и дыхание спёрло у неё в горле. Она не сразу смогла ответить — так напугал её вид бесшумно подкравшейся фигурки худенького паренька с длинными волосами. Того самого паренька в чёрном, о котором она вчера думала весь день. Олле её взгляд не смутил — так и не поняв, откуда взялись силы заговорить, он лишь растянул в неловкой улыбке прозрачные бледные губы и спрятал руки в карманах широкой черной кофты. Кофта была велика ему — линия плеч оказалась в сгибе локтя, подол задевал колени, длинная тонкая шея беспомощно торчала в широком вырезе, а написанное готическим шрифтом слово — логотип какой-нибудь трэш-метал группы — съехало куда-то в область желудка. Как глупо и жалко, он, должно быть, выглядел в глазах этой красавицы! Подумав об этом, Олле нервно сглотнул, пытаясь успокоить расшалившееся сердце — от волнения было так плохо, будто он ничего не ел несколько дней. И хотя колени его трусливо тряслись, а мозг в панике подсказывал развернуться и бежать, глаза невольно поднимались, чтобы убедиться в реальности происходящего. Руфина, такая великолепная и, наверное, очень-очень мягкая, стояла совсем близко — можно было протянуть руку и потрогать свисающие груди. Как и все женщины в столице, она не носила бюстгальтера — но ещё ничья грудь так не завораживала Олле. — Помогите, если вам несложно, — мягко ответила она, наконец-то оттаяв. Олле согнулся, едва не сложившись пополам — так ловко, будто готовился к этому моменту — костлявой рукой приподнял пластиковую шторку, снял с креплений стаканчик и протянул Руфине, которая всё это время пялилась на его тоненькую фигурку с неприкрытой завистью. — Осторожно, он горячий, — предупредил он, не сводя глаз с сомкнувшихся на стаканчике пальцев Руфины, которая всё не переставала удивляться ловкости Олле, обычной для худого человека — паренёк управился с автоматом за несколько секунд. Но Олле не мог допустить, чтобы такая женщина утруждала себя хоть чем-то. — Спасибо, — так же тихо ответила Руфина, пригубливая горячую жидкость с резким запахом цветущего миндаля, и поглядела на своего спасителя поверх стаканчика. — Я одна тут бы не справилась. Хотите кофейку? Глаза Олле — карие, с рыжеватой поволокой, как какао-порошок на шоколадном трюфеле — стыдливо спрятались за длинными тонкими ресницами, и он втянул руки, похожие на кисти скелета, в длинные рукава толстовки. А вот к такому повороту он был не готов. Краем глаза он скользнул по меню — и решительно отшвырнул мысль о том, что свою норму по калориям уже выполнил. Руфина хотела его угостить — а в столице это считалось жестом глубокой симпатии. А разве не на симпатию Олле надеялся? — Мне и заплатить-то нечем, — прошелестел он и отвернулся, спрятав руки в рукава наподобие муфты. Щёки Руфины были похожи на белую кофейную пенку, посыпанную корицей. — Да я угощу! — улыбнулась Руфина. Смущение юноши льстило ей. На неё давно никто так не смотрел. Так, с трепетом и бесконечным восхищением. — Надо же мне отблагодарить своего спасителя! Что будете? Олле, напуганный таким бурным вниманием, попросил чёрный кофе без сахара. Руфина шутливо сморщила нос, не понимая, как можно пить такую гадость. И, когда юноша взял стаканчик, предложила: — Может, выйдем на улицу? Я как раз собиралась погулять, а одной мне скучно. Да и кофе на воздухе остынет быстрее. А вы тут, наверное, дольше меня. Покажете, что у вас есть? Олле пробормотал что-то совсем нерешительное — но не отказался. Лишь пробурчал себе под нос, придерживая Руфине дверь: — Только не надо на «вы». Право, я этого не заслуживаю. В парке оказалось пусто и тихо, хотя для августа погода стояла восхитительная — Руфина даже не обливалась потом. А вот Олле, лишенный тёплой жировой прослойки, зябко вздрогнул и опустил нос в свой кофе. Слабый ветер вяло трепал кончики лежавших на впалой груди волос — задуй он чуть сильнее, паренек свалился бы на каменные плиты. Он и так едва держался на длинных, как у аиста, тощих ногах. Весь вид его показался Руфине очень болезненным. Волосы паренька, похоже, когда-то были роскошными, но сейчас нещадно секлись и сыпались. Руфина хотела снять у него с плеча волосок, но это было бы бесполезно. Олле знал, что у посетителей санатория его внешность не вызывает ничего, кроме отвращения и страха, и боязливо втянул голову в плечи. Весь его задор, с которым он только что смотрел на Руфину, куда-то испарился, и теперь девушка видела перед собой лишь жалкое, больное и несчастное существо. Сердце у неё сжалось, а с языка само собой слетело встревоженное: — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше, — отозвался Олле, отхлёбывая обжигающе-крепкий кофе. Вдаваться в подробности он не стал — понял, что эта девушка и была той, что вчера так бережно поила его соком. Некоторое время они, погружённые в неловкое молчание, одинаково медленно ползли по плитам дорожки. Заговорить Олле боялся — эйфория от адреналина уже прошла, и теперь паренёк снова задавался вопросом, что же такого привлекательного нашла Руфина, раз не отказалась от помощи? Олле любил закапываться в свою душу так же глубоко, как доктор Ульсон. Только вот до самых страшных монстров доктору было ещё далеко. Руфи в два глотка прикончила амаретто, а Олле всё потягивал кофе, пряча нос в стакане. Временами он приоткрывал рот, набирая воздуху — не то задыхался, не то хотел что-то сказать. Руфину это заинтриговало — она смотрела лишь на паренька, а не себе под ноги. Ноги свои она всё равно видела только в зеркале. — Я вас поблагодарить хотел, — наконец выдавил Олле, догадавшись, что его готовы послушать. — Медсестра не смогла мне сказать, кто вы, но я запомнил, что вы были в розовом. И что у вас очень доброе и милое лицо, — прибавил он совсем тихо и покраснел, когда на лице Руфины расцвела смущенная улыбка. Руфину не называли доброй и милой уже много лет. Наверное, с тех пор, как она рассталась с Брун и потеряла повод оставаться приветливой с окружающими. — Я обычно редко выхожу из номера, но очень хотел вас найти. И вот так совпало, — улыбнулся он и затих. — А я о тебе целый день думала, — призналась Руфина, мысленно похвалив себя за напористость и общительный нрав. — Вся испереживалась! Ты меня не пугай так больше. — Не буду, — дружелюбно проворчал юноша. — Доктор теперь следит, чтобы я вовремя ел. Руфи поперхнулась. Есть, только когда заставляют? Да быть такого не может. Но если у юноши и вправду та ужасная болезнь… — А как тебя зовут? — спросила девушка, надеясь, что её звонкий голос разобьёт пузырь напряжённого молчания. — Олле. — А меня Руфина. И можно на «ты», я не такая уж и старая, — девушка усмехнулась и протянула ему руку. Она всегда так делала, знакомясь с мужчинами, чем очень их удивляла. Вот и Олле слегка растерялся — но от того, что самые смелые его мечты в одно мгновение стали реальностью. Слишком прекрасной, чтобы в ней жить. Стараясь не выдать своего страха, он вложил тонкие, холодные, как лёд, пальцы, в пухлую и тёплую ладонь. Девушка осторожно пожала их, поразившись тому, как остро выступают все суставы и косточки, а Олле, разорвав пожатие, хитро сощурился: — А я вас помню, — Олле явно не собирался отказываться от чопорно-вежливого обращения, и Руфина решила оставить его в покое. Раз он считает её тридцатилетней старухой, ладно. Хоть и обидно — Руфи считала, что выглядит молодо. А Олле как ни в чём не бывало произнес: — Вы встречались с моим старшим братом. Если бы кто-то другой рассказал Руфине историю её последних дней, она бы решила, что в этой истории слишком много совпадений. Вот и в то, что паренёк, немного похожий на Пелле, оказался его братом, Руфи не сразу смогла поверить. — Вот как, — не зная, как на это ответить, Руфина улыбнулась ещё шире. — Ваши родители не особо-то заморачивались с именами. Олле фыркнул — это он слышал это не первый раз — и заметил: — Я тогда маленький был, и меня очень впечатлили ваши формы, — он потупился, неловко очертив в воздухе сдобную грушу. — И когда вы вчера уходили, я посмотрел вслед и попытался вспомнить, где видел нечто настолько же прекрасное. — А я тебя ни разу раньше не видела, — задумчиво протянула польщенная Руфина. — Пелле не хотел меня с вами знакомить, — грустно вздохнул Олле. — Говорил, что мне будет неинтересно. Руфи прикусила губы, ещё хранившие слабый вкус орехов и молока — она-то знала, почему Пелле прятал от нее своего братика. А Олле, которого судьба уберегла от жестокой правды, обронил: — Но я потом нашёл ваши совместные фотки в соцсетях. «И вы мне очень понравились» — прочитала Руфи промелькнувшее за тонкими ресницами признание. Руфина ненадолго замялась — не знала, как ответить, чтобы Олле не отомстил ей потом за поруганную честь брата — но фантазии у неё хватило только на банальное «приятно познакомиться». Молчание стало ещё более неловким, и, боясь, что знакомство закончится на этом разговоре, Руфина указала Олле на ближайшую скамеечку. — Далеко я не уйду, — объяснила она, опираясь на подлокотник садового дивана. Олле послушно кивнул, допивая кофе, и отступил, не мешая девушке перейти в сидячее положение — и хотя в свои лучшие годы весил гораздо меньше, гнетущее ощущение собственной тяжести было ему хорошо знакомо. Ужасное ощущение, которое он всё никак не мог забыть. Руфи медленно и осторожно опустилась на скамейку — бёдра, обтянутые розовыми джинсами, растеклись по белому дереву, а расплывшийся по коленям живот раздвинул колени своей тяжестью. Руфина заняла скамейку почти целиком и побоялась, что Олле места может не хватить. Но он выбросил стаканчик и грузно, словно весил гораздо, гораздо больше, опустил костлявую пятую точку на скамейку. Худенькое колено нечаянно коснулось бедра Руфи, и на измождённом лице молодого человека появилось слабое подобие виноватой улыбки. Между их бёдрами даже осталось немного места. — Я тоже не ходок, — прокряхтел Олле тоном дряхлого старика. — Сколько тут был, ни разу не погулял. — У меня соседка по комнате такая же, — брезгливо сморщилась Руфина. — Даже в столовую не выходит. Олле тяжело вздохнул, словно пытался приподнять давившие на лёгкие центнеры жира — которых не было. Руфина потихоньку кое о чём догадывалась. — Меня в одиночный номер заселили, — Олле спрятал руки между колен и заговорил, глядя прямо перед собой, — чтобы я остальных постояльцев не пугал. Я сейчас ещё ничего выгляжу, а когда приехал, это в мае было, на меня даже доктор смотреть не мог. А здесь все от меня отворачивались, словно я чумной, — голос паренька задрожал, но Руфина не решилась коснуться его в знак одобрения. — Так и не удалось ни с кем познакомиться, я всё время один был. Ну мама приезжает ещё. И тут вот вы… даже не верится. Знаете, в последний раз мама когда приезжала, вспоминала вас. Говорила, что у Пелле не было девушки лучше, чем вы. Извините, что я вам это говорю. Я почти ничего не ем, соображаю плохо. — Ничего страшного, — рука Руфины замерла в нескольких сантиметрах от его плеча и бессильно опустилась, — я недавно сталкивалась с твоей мамой. Неделю назад где-то, мы вместе в поезде ехала. — Значит, ты всё обо мне знаешь, — обречённо прошептал Олле. Больше всего на свете его мама любила позорить их с Пелле перед окружающими. Даже держала в своих соцсетях целый альбом с их детскими фотографиями. Руфина не стала отвечать. Слова были бы тут лишними. Но долго молчать не получилось. — У тебя руки такие холодные, просто ужас, — невольно вырвалось у неё. — Давай погрею. Олле в растерянности уставился на руки Руфины — не дождавшись ответа, она бережно, как старинную фарфоровую чашку, взяла тонкие ладони юноши в свои. Её неприятно удивило, какой грубой и шершавой оказалась бледная, почти прозрачная кожа. Несколько заусенцев царапнули нежные подушечки, но Руфина терпеливо поглаживала руки испуганно дёрнувшегося юноши, дожидаясь, когда они потеплеют. — Это бесполезно, — возразил Олле, стоило Руфине подышать на его пальцы, по-прежнему такие холодные, будто девушка держала две ледышки. — Ничего, — улыбнулась Руфина, — если мы ещё будем встречаться, я буду отогревать твои лапки, и они согреются. — Будем, — без колебаний ответил Олле, и его огромные, окружённые глубокими тенями глаза вспыхнули горячей собачьей преданностью, а губы порозовели от смешливого смущения. — Иначе я подумаю, что вы мне приснились. — Вот и чудненько, — Руфина не могла сдержать нежности, которая подкатывала к горлу всякий раз, как Олле смотрел на неё. — Погуляем ещё? Я вроде бы отдохнула, а ты как? Не замёрз? Олле по-прежнему колотил озноб, но он отрицательно покачал головой. Тепло было только желудку, где плескался кофе. Возвращаться в санаторий не хотелось, и обмануть Руфину Олле не удалось — ещё раз погладив трясущиеся руки нового поклонника, она утащила его в холл и заставила выпить ещё кофе. Олле упирался изо всех сил, упрямился, говорил, что не заслуживает такого внимания — но где-то в глубине души понял, что сопротивляться этой девушке просто не сможет. Не потому, что она как-то давила или говорила строгим голосом, нет — просто Олле рад был ей подчиняться. И даже если бы Руфина захотела накормить его, он бы не отказался. Пока Олле, испуганно втянув голову в плечи, пил кофе, Руфина, сидя в кресле напротив, украдкой его разглядывала. До обеда было ещё далеко, и холл пустовал — Олле признался, что лучше замёрзнет на улице, чем попадётся на глаза кому-нибудь из постояльцев. Руфи толком не понимала, почему паренёк так боится людей, и хотя он был явно с затеями, прощаться с ним девушка не собиралась. Олле ей понравился. Ей вообще нравились худые мужчины, но встречалась Руфи с ними не так уж часто — боялась, что лицемерное общество посчитает её парней альфонсами. А в худобе Олле было что-то ужасное и вместе с тем необъяснимо привлекательное — да и сам он был хорошенький, несмотря на залёгшие под глазами тёмные круги. Вот если бы у них нашлось что-то общее… Выспрашивать, где он учится, Руфина не хотела — по себе помнила, что подростки ужасно не любят разговоры об учёбе. А Олле был похож на подростка. Но о чём говорить с человеком почти на десять лет младше, Руфи так и не придумала, поэтому без предисловий спросила: — Какую музыку любишь? Сама-то она по-прежнему слушала «Feed the demons» — несмотря на всё, что случилось у неё с Пелле. И каждый раз посмеивалась, когда знакомые в растерянности хлопали глазами, не в силах соотнести девчачий наряд Руфины и ревущий дэт-метал, который играл у неё в машине. Олле настороженно вздёрнул тонкие брови — от женщины её возраста он ожидал услышать вопрос потруднее. — «Cotton candy», «Gummy bears»… — В противоположность своему трагичному виду, Олле любил группы с нежными, слезливыми песенками. Не раз друзья Пелле, такие же патлатые металлисты, над ним из-за этого смеялись. — А мне нравится что-нибудь как можно громче и тяжелее, — призналась Руфина. — Вроде того, что пишет твой брат. — Отрыжка в микрофон, — презрительно сморщился Олле, будто в стаканчике у него был не кофе, а кондиционер для белья. Руфина хихикнула, но потом наклонилась поближе и деликатно спросила: — А почему именно так? — А у него любимый номер на концерте, — объяснил Олле пренебрежительным тоном, — выпить залпом бутылку пива, ну и… Отвращение сцепило холодные руки вокруг его горла, не давая закончить, но Руфи торопливо перебила: — Да, припоминаю. Ходила несколько раз на их концерты. Но мне всё равно нравится. Знаешь, такая музыка…разгружает. И хотя Олле не мог с ней согласиться, разонравиться Руфина ему уже не могла.