Шоколадница

Они стали гулять каждый день — на следующее утро Олле вновь встретил Руфину у дверей столовой. Где он принимает пищу, девушка не спрашивала — больно уж странная реакция на разговоры о еде оказалась у её нового друга. Олле сжимался, будто на него замахивались кулаком, втягивал голову в плечи и закусывал губы — как капризный ребёнок, которого пытаются накормить с ложечки. Руфине оставались одни догадки — и общество стеснительного паренька. Тот явно не понимал, за что ему свалилось такое счастье, ещё и весьма объёмистое — Олле как-то раз попытался взять Руфину под локоть, словно галантный кавалер, но не смог удобно пристроиться к её обширным бёдрам и повис на ней, как удильщик, прицепившийся губами к своей самке. Брать Руфину за руку Олле не решался, хотя так было бы удобнее. Девушка его не торопила. Они только познакомились и не знали, положат ли совместные прогулки по парку начало чему-то большему, или лишь скрасят воспоминания о тяжёлом лечении. Олле оказался интересным парнем — Руфи даже не думала, что когда-нибудь будет с таким любопытством слушать человека младше себя. Правда, умной она себя никогда не считала — не понимала, откуда может взяться ум у неё, всю жизнь торговавшей сладостями. Олле, к её удивлению, это не смущало. Тихий и молчаливый, он редко брал разговор в свои руки, но нехитрые истории Руфины слушал с явным удовольствием. И даже помогал ловить затерявшиеся мысли — видно, никак не мог насладиться её голосом. Однако о себе Олле ничего не рассказывал. Разговорить его болтушке Руфине удалось не сразу. Сначала Олле был весь какой-то шуганый, обмирал и замыкался, стоило ласково посмотреть на него. К счастью, потом он оттаял и не боялся заговорить первым. Возможно, мучила его не только загадочная болезнь, но и какие-то проблемы с самооценкой — вот только в психологии Руфина ничего не смыслила. И легкомысленно свалила всё на то, что Олле, должно быть, никогда не общался с девушками. С ним, замкнутым и тихим, Руфине было хорошо, как никогда. А уж как он смотрел на неё, внимая каждому слову… Руфи даже забывала, что простодушно рассказывает о своей работе. Рассказать было что — и прогулки проходили незаметно. Правда, они больше рассиживали на скамейках, чем гуляли — однако с каждым днём у Руфины получалось всё дальше уйти по дорожке и не задохнуться. Первое время Руфи не понимала, почему Олле так упорно ищет её внимания — считала себя слишком старой и неинтересной, чтобы понравиться едва закончившему школу пареньку. Но потом вспомнила Урсулу из «Сладких облаков», которая в те далёкие времена охотно общалась с ней, тогда ещё соплюшкой, и успокоилась. В конце концов, иметь молодого поклонника даже приятно. А то, что он родной брат Пелле — совсем неважно. Ведь на своего самовлюблённого брата Олле был похож только внешне. И то, если не присматриваться. Теперь, благодаря Олле, Руфина с нетерпением ждала каждого приёма пищи — ведь после завтрака, обеда и ужина юноша вытаскивал её в парк, растрясти съеденное. К себе в номер он Руфину не приглашал, а Руфина не хотела знакомить его с Камиллой. Манеры рыжей обжоры оставляли желать лучшего, и Руфи только радовалась поводу не коротать с ней длинные летние дни. А повод — застенчивый юноша в чёрной одежде — казалось, не ведал большего счастья, чем размеренные прогулки с новой подругой. Но однажды, спустя неделю, Олле не забрал её с завтрака. Руфина долго сидела на диванчике под дверями столовой, но юноша не пришёл ни после обеда, ни после ужина. Сердце Руфи всякий раз сжималось, когда Олле отводил её на ужин, и, помахав костлявой рукой на прощание, исчезал в коридоре. Она ведь до сих пор не узнала, в каком номере он обитает, а Олле ни разу не стучался в двери её номера — стеснялся показываться на глаза Камилле. Один раз юноша обмолвился, что боится посетителей санатория не меньше, чем они его — только для Руфины сделал исключение. Ведь она не испугалась его худобы, которую все вокруг считали страшной и отвратительной. На самом деле, внутри Руфи всё содрогалось, стоило ей задержать взгляд на острых скулах и тощей угловатой шее Олле. Но она ни за что бы ему в этом не призналась. Боялась оттолкнуть единственное существо, которое показалось ей симпатичным. Сидя в ожидании на пунцовом диванчике у столовой, Руфина потягивала амаретто без сахара — единственный десерт, который ей разрешил доктор. Вообще, доктор Лундин, приветливая пышнотелая дама лет пятидесяти, сказала, что Руфине вовсе незачем так строго себя ограничивать. Ведь она вполне может позволить себе два стакана сока в день. Или четыре баночки йогурта. Правда, только если не будет есть мучного и магазинных соусов. Руфина, помрачневшая и осунувшаяся, слушала доктора, строго поджав губы — она уже настроилась отказаться от сладкого окончательно, а поблажки расшатали бы её волю. В столовой подавали и печенье, и какао, и всевозможные булочки — и Руфи стоило огромного усилия воли проходить мимо них, не обливаясь слюной. Она старательно знакомилась с разнообразием вторых блюд и даже начала получать удовольствие от макарон и сосисок, но её мозг упорно хотел шоколада. И неважно, что теплый вкус любимого лакомства будил в Руфине лишь плохие воспоминания. Она уже сбилась, какая это по счёту чашка амаретто, когда в коридоре появилась долгожданная тонкая фигурка. Неуверенно переступая худющими ногами, Олле едва ли не бежал, сжимая в руках знакомого вида коробку, перевязанную ленточкой. — Привет, — выдохнул юноша, затормозив у дивана. Голос у него был совсем запыхавшийся, словно у очень состоятельного человека. — Извини, что я тебя сегодня не навещал. Просто… мама приехала, — он покосился на коробку у себя в руках и виновато пожал плечами, — воскресенье. Руфи лишь ободряюще улыбнулась на эту путаную речь и неуклюже сдвинулась на несколько сантиметров. За эти дни расстояние между их бёдрами стало чуть больше — то ли Руфи успела схуднуть, то ли Олле стеснялся сесть поближе. Но выглядел он чуть лучше — торчащие скулы казались не такими острыми, а ужасные синяки под глазами почти растаяли. И всё же, всё же, юноша оставался ужасно худым — Руфину при взгляде на него по-прежнему охватывало неприятное чувство, словно от писка стекла под острым гвоздём. А Олле, примостившись на самом краю дивана, поставил коробочку себе на колени и досадливо свистнул носом: — Мама вот привезла целый поднос кексов. Шоколадные. Мне столько за всю жизнь не съесть. А ты говорила, что вроде любишь такое. Он не заметил, как выпучились глаза Руфины, готовые вылезти из орбит от шока и гнева. А Олле зарылся в коробку и на дрожащей костлявой ладони протянул оторопевшей Руфине маленький кекс. Несколько секунд Руфи едва могла дышать от возмущения. Преданный, исполненный почтительного восхищения взгляд Олле почему-то привёл её в бешенство. — Ты совсем с катушек съехал? — процедила она наконец. Рука Олле дрогнула, но сам он не пошевельнулся. Только маленький аккуратный нос сморщился, будто паренёк пытался сдержать слёзы. А Руфина, поняв, какая огромная, уродливая жаба спрыгнула с её губ, немигающим взглядом уставилась на кекс — пышный, воздушный, бархатно-шоколадный. Кекс, приготовленный любящими руками. Теми самыми, что нервно теребили ленточку на такой же коробке тогда, в поезде. — С прошлым гостинцем ты что сделал? — спросила она сдавленным голосом, наклонившись к Олле так близко, что ему пришлось вжаться в скользский дермантин подлокотника. — Медсестре отдал, — прошептал он испуганно и отвёл руку с кексом. — А что случилось? Ты не будешь? Голос его дрожал, глаза блестели, готовые разразиться горючими слезами, а бледная кожа, всегда сухая, в белых шелушащихся чешуйках, стала и вовсе жуткого землистого оттенка. Олле искренне не понимал, с чего вдруг Руфина, обычно приветливая и добрая, так на него взъелась, и обиженное выражение исказило его приятные черты. Отказаться от угощения в их испорченном чревоугодием мире было едва ли не хуже, чем оскорбить близкого человека каким-нибудь ужасным словом. — Значит вот как. А перед этим ты стравил мамин гостинец в туалете. Она мне рассказывала. Твоя мама же хочет, чтобы ты поправился. Она любит тебя. Я это чувствую, даже когда смотрю на эти кексы, — вздохнула Руфина сквозь зубы, и, с трудом взяв себя в руки, тихо спросила: — Почему ты не ешь? Олле всхлипнул. — Не хочу становиться как все, — почти беззвучно прошелестели его губы. — Как мама, как Пелле… как все вокруг. Олле украдкой вытер нос и уставился на несчастный кекс, не понимая, почему его единственная подруга так грубо отвергает угощение. Руфина тяжело засопела — она и сама уже поняла свою ошибку. В самом деле, что ей этот кекс — всего на два укуса. Да и дневную норму по сахару она пока не выполнила. Но ведь мама Олле готовила эти кексы не для неё. — И каким же? — уняв раздраженную дрожь в голосе, деликатно поинтересовалась Руфи у Олле, который крупно вздрагивал, не давая себе расплакаться у неё на глазах. — Толстым… — прорыдал он, и кекс упал ему на колени. Испачканная шоколадными крошками рука сжалась в кулак — маленький, слабый кулачок с неестественно крупными костяшками. Ударь он Руфину в бедро, она бы не почувствовала боли. — А что же в этом плохого? — искренне удивилась Руфи. — Разве плохо быть богатым? — Это всё отвратительно, — бросил Олле сквозь сжатые зубы, и Руфина почувствовала, как его взгляд прожигает дыру у неё в животе — такой ненавистью вдруг переполнились его тёмные бездонные глаза. «То есть, по-твоему, я уродина?!», — чуть не вырвалось у Руфины. Но она сдержалась с тем же усердием, с каким игнорировала столовские лакомства, и положила руку Олле на спину, чтобы он не подумал вырываться. — Это какие-то глупые пережитки времён бумажных денег, — мягко проворчала она, с содроганием нащупав под плотной кофтой острые выступы позвонков. — Сейчас всё наоборот. Чем ты толще, тем обеспеченнее. А ты хочешь остаться нищим? — Ты не понимаешь! — злобно выкрикнул Олле, уворачиваясь из-под замершей над его плечами руки, и вскочил, опасно пошатнувшись на тонких ногах. — Они все никогда меня не понимали! Они только заставляли меня есть! Потому что им стыдно было дышать со мной одним воздухом! Вжавшись в упругую спинку дивана, Руфи с ужасом смотрела, как Олле, её тихий, спокойный Олле, громко ругался, сверля полным отвращения взглядом лежавший у него на ладони кекс. И Руфина ничего не могла ему возразить. — А ты такая же, как они, — выпалил Олле охрипшим голосом. — Могла бы просто сказать, что тебе нельзя сладкое. Нет, надо было орать и говорить, что я сумасшедший! Да с вами любой может свихнуться! — весь красный от гнева, он размахнулся и бросил несчастный кекс в мусорное ведро. Туда же, где лежал стаканчик от амаретто. Руфина беззвучно ахнула — она ещё никогда не видела, чтобы у кого-то поднималась рука совершить такое ужасное кощунство над священной, оберегаемой едой. А Олле, переводя дух, отряхнул руки о кофту и кивнул на коробочку с кексами. — А это можешь забрать себе. Шоколадница, — презрительно выплюнул он. Привычная бледность вернулась на его похолодевшее лицо. Олле отвернулся, но как он уходил, Руфина уже не увидела. Весь мир её сократился до коробочки с кексами и голубой ленте, такой светлой и прохладной на фоне красного дермантина. Пальцы Руфины судорожно сжались тяжёлыми кулаками — давно она не слышала прозвища, от которого так старательно пыталась избавиться. Но на Олле она нисколько не злилась. Вернувшись в номер, Руфина почувствовала, что слегка успокоилась. Коробочка с кексами, которую она тайком пронесла, не попавшись на глаза медсёстрам, нестерпимо жгла руки. Рот против воли заполнялся слюной, но Руфина держалась — она лучше бы умерла, чем снова съела бы что-нибудь сладкое. К счастью, она уже придумала, что сделать с опасным угощением. Камилла сидела на своём обычном месте — в мягких объятиях поставленной торчком подушки, на кровати перед телевизором, с миской фруктов на животе. Беспрестанно работающий телевизор сначала бесил Руфину неимоверно, хотя дома она постоянно держала зомбоящик включенным. Но, познакомившись с Олле, она больше не просила соседку выключить звук. Телевизор отвлекал Камиллу от невкусной клетчатки, которой она пыталась заменить привычные печенья и конфеты. Что ж, такое лечение. Диагнозы у девушек были похожие. Они обе патологически зависели от еды. Вот только Руфи смогла с собой совладать, а Камилла страдала над овощами, не зная, чем себя занять. Познакомиться с Руфиной она, молчаливая и застенчивая, до сих пор не решилась — да и Руфи, не в силах перебороть антипатию, сближаться не торопилась. Меньше всего ей хотелось разговаривать с Камиллой сегодня, но и оставлять в живых кексы — тоже. И Руфина не придумала ничего лучше, чем уничтожить свидетелей их с Олле разговора чужими руками. Будет куда лучше, если эти кексы успокоятся в чем-нибудь желудке — более благодарном, чем Олле. В коробке оказалась дюжина пышных, увесистых кексов — не считая тот несчастный, что канул в мусорное ведро. Пять Руфина, игнорируя исполненный подозрения взгляд Камиллы, аккуратно выложила на тарелку, шесть оставила в коробке. Не для себя. Руфи уже придумала, какую они могут ей сослужить добрую службу. А тарелку с кексами она поставила Камилле на кровать и бросила чуть приветливее обычного: — Держи. Синие глаза очнувшийся от привычного оцепенения Камиллы недоуменно уставились на неё снизу вверх, а бормотание телевизора как будто притихло. — Но мне же нельзя, — шлёпнули друг о друга её пухлые красные губы. — Меня уже ловили два раза. — Я никому не скажу, — из последних сил сдерживая неприязнь, пообещала Руфина. — Возьми. Ты их заслужила. Это один раз, больше такого не будет. Не будет, если госпожа Тэгнелл опять не приедет к сыну с гостиницами. Камилла, похоже, никогда не отличалась твёрдым характером — немного подумав, она притянула тарелку к себе и кивнула. Разговаривать с Руфиной она по-прежнему не решалась. А та… Впервые жалела, что приходится молчать. Так хотелось излить душу, поплакаться хоть кому-нибудь… И Руфи уже придумала, кому. С Лорой они встретились на нейтральной территории — в коридоре, благо в поздний час все больные разбрелись по номерам. Учуяв запах выпечки из коробки, которую Руфина держала под мышкой, медсестра нахмурилась, а ровные дуги её тонких бровей, нарисованных серым карандашом, насторожено сдвинулись. Однако Руфи успела рассказать Лоре всё прежде, чем та обвинила её в нарушении диеты. Всё — про знакомство с Олле, жуткие слова его мамы в поезде, их безмятежные прогулки и отвратительную историю с кексами. Пока Руфина пересказывала слова Олле, отпечавшиеся в ушах, как высеченные на скрижалях письмена, голос её позорно дрогнул. Но Руфи сдержалась. Плакать, даже перед медсестрой, видевшей немало самых разных причуд, нельзя. Она и так слишком много плакала. — Вы должны устроить мне прием с доктором, который его лечит, — потребовала Руфина севшим голосом и протянула растерянной медсестре коробочку с кексами. — Мне нужно знать, что с ним происходит. Не хочу, чтобы он умер. — Я попробую, — прошептала Лора, и Руфина впервые увидела страх на её обычно невозмутимом лице. Болезнью Олле занимался некий доктор Ульсон — Лора отвела Руфину к нему на следующее же утро, сразу после завтрака. Дожидаться Олле у автомата Руфи не стала. Догадывалась — после вчерашнего он не придёт. Да и не надеялась вновь его увидеть. Своими словами она наверняка отбила у Олле, с его хрупкой душевной организацией, всякое желание лечиться. Всё-таки, он был прав. Надо было вести себя деликатней. И съесть кекс, который Олле предлагал от чистого сердца. Будь он, неуверенный, зажатый, чуть посмелее, то сказал бы, что Руфина ему нравится. А она, единственный друг, его предала. Доктор Ульсон был мужчина приятный, но, как показалось Руфине, слишком толстый, чтобы лечить такого худого человека. Он даже не смог подняться из кресла в знак приветствия, когда Руфина переступила порог кабинета. — Да, мой пациент о вас говорил, — подхватил он, стоило Руфине представиться, — я вас сразу узнал. Руфи не стала спрашивать, какими словами её описывал Олле, и сухо кивнула, опускаясь на кушетку, что стояла напротив стола. Рядом стоял стул, на котором мог уместиться не слишком полный человек — должно быть, здесь сидел Олле. — Вообще, мне не полагается разбрасываться врачебной информацией, — поправив завязанные в низкий хвост густые светлые волосы, заметил доктор Ульсон, но тут же, противореча своим словам, снял с полки папку — такую же тоненькую, как Олле. — Но раз уж вы так обеспокоены моим пациентом… И тем более, раз он сам называл вас единственным человеком, с которым ему хорошо… У доктора оказался необычно приятный для мужчины ласковый убаюкивающий голос. Весь его облик, от миловидного молодого лица до вышитой рубашки, так и дышал неприкрытым желанием нравиться, но Руфи почему-то засомневалась в его профессионализме. Она видела не так много врачей, однако тот же доктор Хольмгрен с его злодейской лысиной произвёл на неё куда большее впечатление, чем этот улыбчивый красавец. Доктор Ульсон будто слыхом не слыхивал об ужасах, которые лечил. — Я встречалась с его старшим братом, — объяснила Руфина, когда доктор положил перед ней папку. — Возможно, смогу чем-то помочь. Если Олле что-нибудь не рассказывал. Но мне больше хочется узнать… что это за болезнь. Я слышала только название. Всегда думала, будто она — что-то древнее и страшное, вроде чумы. И тем более никогда не думала столкнуться с ней в жизни. А теперь… — она осторожно перевела дух, краем глаза поймав на себе настороженный взгляд Ульсона, — я смотрю на Олле, и у меня внутри что-то сжимается. Мне страшно смотреть на него, и ему на меня — тоже. И мне непонятно, почему. Он всё время замыкался от меня, и это было ужасно обидно. Не знаю, может, здесь я виновата — поведи я себя деликатней, не было бы этого, — замялась она под конец и стыдливо сложила руки на коленях. — Да, жаль. Вы на него хорошо влияли. Он ведь раньше даже не выходил из номера, а целыми днями лежал в кровати. Вы своим вниманием сделали больше, чем вся наша терапия. Я несколько раз видел в окно, как вы вдвоём здесь гуляли, — на пухлых губах доктора на мгновение промелькнула улыбка, но губы Руфины строго сжались в ответ. — Я бы советовал вам помириться, — смутившись под её неприветливым взглядом, доктор опустил взгляд на бумаги, делая вид, будто может чем-то помочь юноше, которого у него на глазах пожирала страшная костлявая болезнь. — Но наш Олле очень мнительный молодой человек, и это будет трудно. Я вас не пугаю, госпожа Ромберг, просто предупреждаю, если вы не боитесь испортить себе имидж отношениями с ним. Так что пока удовлетворю ваше любопытство. Руфина устало вздохнула — этот розовощёкий хлыщ тоже узнал её по рекламным плакатам. Креатив господина Беккера, будь он проклят. Теперь Руфи ощущала себя знаменитостью мирового уровня, которую постоянно достают просьбами дать автограф и сделать селфи на память. — Мы с вами, госпожа Ромберг, — начал тем временем Ульсон, — были школьниками, когда ввели новые деньги. И мы можем понять, какое счастье испытали наши родители, когда поняли, что наконец-то могут наслаждаться любимой едой без зазрения совести. Никто больше не скажет, что слишком много калорий, что пора худеть, что нельзя есть столько… Наоборот — чревоугодие, как и прежде, стало символом благополучия. Мы им наслаждаемся, а вот наши младшие братья и дети принимают обжорство, как должное. Самое страшное наказание для них — оставить без сладкого. Им уже и не объяснишь, почему люди совсем недавно были одержимы желанием похудеть. Чтобы влезть в новое платье, понравиться симпатичному парню… Сейчас всего этого можно добиться и без диет. Но исключения попадаются. Понимаете, новая денежная система, изгнав из общества фэтшейминг, создала панацею от пищевых расстройств. По крайней мере, сначала так думали. И я тоже думал, пока не познакомился с Олле. Я так и не понял, ради чего он худеет — анорексиками всегда движет какая-то высокая идея, которую они несут, как крест. К нам его перевели из городской больницы — там Олле уделяли недостаточно внимания, да и случай был слишком редкий, чтобы кто-то сумел его вылечить. За двадцать лет мы уже разучились возвращать любовь в жизни жертвам глянцевых обложек. Чаще всего они хотят быть такими — прекрасными, безупречными, без грамма лишнего жира. Мнительные идеалисты, они слишком скоро теряют контроль над собой и просыпаются, когда их организм начинает пожирать сам себя, желая насытиться хоть чем-то. Иногда просыпаются не все. Некоторые умирают, так и не достигнув своего идеала. Потому что они продолжают считать себя толстыми, даже когда от них остаётся обтянутый кожей скелет. — А куда смотрят их родители? — выдавила Руфина осипшим голосом. Ласковый тембр Ульсона не вязался с этими страшными словами, и Руфи невольно скосила взгляд на стаканчик с карандашами. В глаза ей бросилась белая ручка со странной надписью «медицинский туризм». — Туда же, куда родители и возлюбленные тех, кто во времена бумажных денег разъедались до того, что теряли способность ходить. Правда, у этих другая причина. Им хочется унять тревогу, забыть старые страхи, стать больше и сильнее, чтобы защитить своих маленьких братьев. Анорексики же думают только о том, как бы понравиться окружающим. А их родители… Увы, часто им нет дела до чад, которые умирают у них на глазах. С теми, кого любят, о ком заботятся — по-настоящему — такого не случается. А горе-родители закрывают глаза на то, что их ребёнок выворачивает себе желудок в туалете, пропадает целыми днями в спортзале или на пробежке, а за столом крошит еду на атомы — лишь бы не есть. — Но родители Олле, — перебила Руфина, пока врач, устав от длинного монолога, неспешно переводил дух, — они же не такие!.. Они не могли оставить всё на самотёк и не заметить! Тем более в наше время… — Да, они забили тревогу первыми, — согласился доктор Ульсон. — И благодаря им нам не пришлось кормить Олле раствором глюкозы и питательной смесью. Но вы забыли про старшего брата, о котором так хотели мне рассказать. Олле о нём мне так ничего и не сказал. — Он жестокий, — Руфина зажмурилась, потирая занывшие виски. — Жестокий, избалованный эгоист, который никогда не слышал слова «нет». Когда мне надоело перед ним пресмыкаться, он ударил меня в глаз. Я боюсь, он и с Олле мог что-нибудь сотворить. Он же… держит в себе что-то ужасное и не хочет никому об этом говорить? — Я уже три месяца пытаюсь выведать причину его болезни, — вздохнул доктор Ульсон, и Руфине в этот момент он показался не таким уж неопытным. — Хочу узнать, что пробудило в нём это нелепое желание похудеть. Навязанные СМИ стереотипы? Так худобу уже двадцать лет считают признаком уродства и нищеты. Проблемы в семье? Не сказал бы. Да и вы заметили, что Тэгнеллы — любящая, благополучная семья. Насилие? Он замолчал, и его похолодевший взгляд скрестился со взглядом Руфины, которая до этого неподвижно сидела, вцепившись в волосы. Она встрепенулась и решительно откинула тёмные пряди за спину. Как сильно она хотела помочь, исправиться, извиниться… И делать это нужно было как можно скорее — пока Олле не истаял у неё на глазах. — Я постараюсь узнать, — пообещала она, подползая к краю кушетки. Губы доктора Ульсона вытянулись в тонкую сомневающуюся линию. Олле мог оберегать свой секрет и дальше. Никто не запрещал ему хранить молчание. Но Руфина обещала узнать тайну не доктору — себе. Не ради праздного любопытства. Нет, Руфиной двигало самое искреннее и вместе с тем самое необъяснимое желание помочь. Впервые за много лет она всей душой желала сделать хоть что-то хорошее. Но как, как выпытать у Олле этот страшный секрет? Руфи не была сильна в психологии, да и чувства такта ей порой не хватало в обращении со всякими нежными натурами, которые писали на «Шоколадницу» гневные тирады в книгу отзывов и предложений. И она тем более понятия не имела, как вернуть расположение Олле. И ладно бы его болезнь находилась в теле. Но нет, она угнездилась в голове и показывала бедному Олле весь мир — даже его самого — злым и уродливым, словно засевший в глазу осколок кривого зеркала. Руфина понимала, что её потуги играть в спасительницу могут всё испортить, но от этого понимания девушке только сильнее хотелось увидеть Олле и сказать ему что-нибудь ободряющее. Прошёл всего день, а Руфи уже соскучилась по робкому взгляду его шоколадных глаз, неуверенной улыбке потрескавшихся губ, тихому голосу, который всегда звучал как будто через силу… Тоненький и хрупкий, он походил на изящную конфетку, на маленькую шоколадку из подарочного набора, которая липко тает, стоит сжать её в пальцах. И от зависимости к этой горькой, но такой вкусной шоколадке Руфи избавиться бы не смогла. Руфи не знала, в какой момент остановилась посреди коридора — смахнуть слёзы. Войдя в номер, она по привычке собралась окликнуть Камиллу, чтобы та уменьшила звук, но рыжая впервые выбрала более интеллектуальное занятие, чем бездумное поглощение пищи под телевизор — спала. Некоторое время Руфина задумчиво оглядывала её распластавшуюся на кровати фигуру — Камилла спала полулежа, чтобы не задохнуться во сне под тяжестью собственного пуза. В ровном шумном дыхании спящей было нечто убаюкивающее, успокаивающее — заразительное — и Руфи тоже прилегла, привычно подложив под спину подушку. Спать она не собиралась — какой тут сон, когда на глазах угасает первый человек, к которому Руфи только-только успела прикипеть. Она не могла вот так просто заснуть, не придумав, как его спасти. Руфине хотелось обнимать Олле, держать его на коленях, как ребёнка, варить ему шоколад с маршмеллоу — что угодно, лишь бы паренёк наконец забыл про мысли, которые делали его невозможные бездонные глаза такими печальными. Руфине хотелось его любить. Чтобы думалось лучше, Руфи прикрыла глаза. Сон, давно дождавшийся этого, утащил девушку в объятые дремотой чертоги прежде, чем Руфина успела догадаться, что спит. Очнулась она привязанной к стене в маленькой комнате, где сильно, резко — так, что кружилась голова — пахло корицей, миндалем и бисквитным тестом с ромовой пропиткой. Взгляд застыл на зелёном, слюдянисто блестящем окошке, и Руфи очень скоро догадалась, что обычное стекло не может так сказочно мерцать. Стекло — не может, а вот леденец — очень даже. Это был пряничный домик. Всамделишный, с пряничными стенами, обитыми розовым шёлком мастики для тортов — точная копия того, что стоял все пасхальные каникулы на витрине «Шоколадницы». Только гораздо, гораздо больше — почти настоящий дом, где девушка вроде Руфины могла вытянуться в полный рост и не достать рукой до потолка. Как в настоящем доме, здесь был плиточный пол в черную и белую клетку, выложенный из квадратиков молочного шоколада. По лепному марципановому потолку марципана вились прихотливые кремовые розочки. Все это мерцало, сияло и пахло совершенно умопомрачительным образом, но Руфина ни на секунду не подумала откусить кусочек от мягкого кресла с подушками из карамели или от косички маршмеллоу, которая стягивала её поперёк талии. Крик застыл у девушки в груди, когда она перевела коченеющие глаза на свои руки — поднятые к потолку, они, превратившиеся в белое безе, блестели так же сахарно, как весь домик. Бедра Руфины, обтянутые розовыми джинсами, превратились в полупрозрачный мармелад, обсыпанный сахаром, а материал её тонкой футболки очень походил на глянцевую глазурь клубничных пончиков. Больше Руфи ничего не могла разглядеть, но увиденного ей хватило, чтобы из вделанных в меренговые глазницы шоколадных конфет вытекли две красные струйки — вишнёвая начинка. Она попыталась вытянуть шею, но не смогла — намертво приросла к пряничной стене, увязла в липкой мастике. Такой, навсегда застывшей в облике сахарной куколки с воздетыми к небу руками, полными конфет, стала бы мифическая Дафна, окажись она в мире «Щелкунчика». Но Дафна превратилась в бесчувственное дерево, а Руфина почему-то сохранила способность понимать и ощущать, а её шоколадные глаза видели не хуже настоящих. Но в следующий момент Руфи очень пожалела, что не может их выцарапать. В комнате появились Пелле с Юстиной — облачённые в длинные чёрные мантии, точно злые волшебники или выпускники престижного университета, они вели перед собой Олле, бережно придерживая его за плечи. Сон не приукрасил его — в привычных Руфине чёрных одеждах паренёк выглядел таким же исхудавшим и полумёртвым. Глаза его, пустые и тусклые, были похожи на покрывшиеся плесенью конфеты. Великолепие пряничного домика вызвало ровно ничего на измученном уставшем лице — он бы так и блуждал в рассеяности по съедобной комнате, если бы его взгляд вдруг не наткнулся на Руфину. Увидев её — причудливое изваяние с белой меренговой кожей, шоколадными потеками волос и мармеладной одеждой — Олле оживился, словно турист, который после долгой экскурсии по однообразным галереям наткнулся на смелый современный экспонат. А Руфи… она и сама не поняла, что творилось в её сердце, ещё не превратившемся в кусок сахара. Но ладони девушки, переполненные разноцветными леденцами, каким-то чудом пошевельнулись, и несколько ярких конфеток упали прямо в приоткрытый рот Олле. Юстина сладко улыбнулась, Пелле помог брату подойти поближе, а Руфина… Будь её воля, она вырвалась бы из мягких объятий стены и отломила своё ухо или нос, чтобы наконец-то накормить Олле. Но он сам протянул пальцы и взял Руфину за руку, державшую конфеты. Девушка хотела улыбнуться ему, приободрить, пожелать приятного аппетита, пока он ещё не выковырнул конфеты у неё из глаз. Но безе её кисти отломилось с нежным крахмальным хрустом, и несколько аккуратно отлитых пальцев тут же скрылись у Олле во рту. Леденцы и крошки безе посыпались на шахматы пола вперемешку с горячим шоколадом, что широкой струёй лился из разломленного запястья. Олле грыз изысканную сладость торопливо, неряшливо, словно брат и незнакомая девушка в очках могли увести его отсюда и навсегда лишить угощения. В спешке похрустывая безе, он подобрал с пола леденцы и подставил рот под шоколадную струю. По руке Руфины пошла трещина — струйка шоколада проступила на сливочного цвета пористом безе и сбежала в подмышку. Олле, казалось, нисколько не беспокоило, что у него на глазах рушилась прекраснейшая из сладостей — он сосредоточенно грыз леденцы. И хотя челюсти его ожесточенно двигались, не в силах справиться с непосильным объемом сладкого, лицо Олле оставалось отрешенным, а глаза — такими же мёртвыми. Боясь не наесться вволю, он впился в мармелад на бедре Руфины — мягкий и эластичный, он продавливался под тонкими пальцами юноши, как масло — и вырвал кусок размером с ладонь. Под слоем мармелада оказался мягкий бисквит со сливочным кремом, тут же набухший шоколадной росой. Пока Олле давился мармеладом и рыскал по трепещущей Руфине глазами в мыслях, чего бы ещё откусить, Пелле и Юстина не стали терять времени даром. Пелле, бывший меньше ростом, приник к шоколадному фонтану, что продолжал сочиться из дыры на месте запястья. Где-то в глубине этого сахарного неподвижного тела Руфина гневно вздрогнула — она была готова кормить Олле, но этому чудовищу, которое с удовольствием лакомилось её кровью, смогла бы отвесить пощечину даже хрупкой меренговой рукой. Но волшебство, превратившее девушку в торт, не вдохнуло бы жизнь и в пряничного человечка. У Руфины не осталось вишнёвой начинки в глазах, чтобы плакать, когда Юстина жадно запустила руку в дыру у неё на бедре. Видно, она не первый раз лакомилась жертвами, забредавшими в пряничный домик — Руфи, хоть и едва смотрела на Юстину от застилавших глаза слёз, не поняла, как та ещё стоит на ногах. Мантия едва сходилась на телесах девушки — настолько обширных, что Юстина не могла соединить кончики пальцев на животе, а лишь придерживать его с боков за тяжёлые складки, отчётливо проступавшие под глянцевой тканью. Пряничный домик помог ей воплотить мечту, невозможную в реальной жизни, и Юстина не допустила бы, чтобы такая роскошная сладость досталась кому-то другому. Пухлые пальцы её сгребли полную горсть нежного бисквита, и Руфина пожалела, что не может отвернуться и состроить гримасу отвращения. Вместо этого она обратила затухающий взгляд на Олле. Он успел разорвать эластичный канатик из воздушного маршмеллоу и прикончить его, почти не жуя. Пальцы юноши слипались от шоколада и пёстрой глазури — он ел пугающе быстро, но в размерах почти не прибавлял, в отличие от Пелле с Юстиной, которые разбухали прямо на глазах. Даже разноцветные крошки не приставали к его чёрным одеждам. Как Гензель из старинной сказки, он оставался худым. Не успев облизать пальцы, Олле разрывал на Руфине тягучую глазурь кофточки, зарывался в мягкий, почти иссохший бисквит — весь шоколад вытек в ненасытные рты Пелле и Юстины. Не в силах успокоиться, они отламывали у неё по кусочку, а Руфи могла лишь распахнуть рот в немом крике. Странно было чувствовать, как последние струйки шоколада стекают на потрескавшийся подбородок, скользят по шее, смешиваются с застывшими на стене тёмными завитками волос. Олле отломил несколько испачканных в розовой мастике локонов и набил ими рот, чтобы запустить свободные пальцы в самую бисквитную, нежную кремовую глубину. Его руки исчезли в сладкой начинке чуть ли не по локоть, но больно Руфине стало, когда Олле вытащил у неё из груди сердце. Не красный леденец, как она успела подумать, а живое кровоточащее сердце. Облепленное крошками и тающими лоскутками крема, оно упруго пульсировало в вытянутых ладонях оторопевшего Олле и кровоточило. Олле замер — он и сам не ожидал увидеть такое. Несколько красных капелек упали на залитый шоколадом пол, отчего тот зашипел и задымился, а в нос теряющей сознание Руфине ударило горелой карамелью. За окнами мирно покачивались сосны. Их раскидистые кроны — чёрные метёлки на потемневшем небе — первыми бросились в глаза Руфине, когда она в панике дёрнулась на кровати, ещё не разобравшись, где сон, а где явь. Только потом до ушей девушки донёсся шёпот Камиллы: — Руфина, проснитесь… Склонившись над кроватью соседки, Камилла почти шептала Руфине в ухо, и та снова вздрогнула, на сей раз — от страха. Морок сна развеивался, оставляя после себя запах жжёного сахара, но Руфи на всякий случай схватилась за сердце, боясь не услышать привычного стука. — Боже мой, так это был сон, — прохрипела она, оглянувшись на подушку. По белой ткани расплылось мокрое пятно, а Камилла подтвердила тихим голосом: — Вы плакали во сне, а я не могла уснуть. Всё думала о еде и ужасно испугалась, когда вы вдруг заплакали. Что вам снилось? — Кошмар, — покачала Руфина головой. — Просто кошмар. Я такой дичи давно не видела, — нервно рассмеялась она, краем глаза заметив на сонном лице Камиллы обеспокоенное выражение. — Наверное, понервничала, вот и снится подобное. Сколько сейчас времени? — Скоро шесть, — поспешно выпалила Камилла, видно, не желая упускать случай хоть раз в жизни побыть полезной, и, неловко пожевав губу, неуверенно прибавила после нескольких томительных секунд: — Может, вам принести сюда чего-нибудь на ужин? Шесть вечера… У Руфины не осталось времени отгонять Камиллу или прохлаждаться в постели до глубокой ночи. Прогоняя остатки сна, который лишь истощил, а не прибавил сил, Руфи протёрла глаза и села. Камилла робко, но терпеливо глядела на неё, словно ожидая приказаний, но Руфи отмахнулась: — Нет, я сама схожу. Проветрюсь. Как-то страшно опять ложиться спать после такого. Камилле явно не терпелось узнать, что за кошмар видела соседка. Однако стерпела не слишком-то уважительное молчание и отошла к своей кровати, пока Руфина медленно сползала на пол. В другой раз Руфи бы крепко задумалась, с чего стеснительная девица вдруг прервала обет застенчивого молчания, но сейчас лишь механически сунула ступни в стоптанные на задниках туфли. Да, во сне туфли были такие же, чёрные, с кокетливыми бантиками из фиолетовой кисеи. Наверное, лакричные. — А тебе спасибо, что разбудила, — остановившись у порога, бросила Руфина на прощание. Слова эти дались девушке нелегко — раньше у Руфи и представить не получалось, что однажды ей придется заговорить с отвратительной соседкой. А Камилла оказалась совсем не противной. Просто… Слишком долго у этой несчастной не было другого развлечения, кроме еды. Камилла, успевшая снова улечься в промятую на кровати ямку, хлопнула ресницами — кивнуть в ответ она не могла. Подбородок утопал в складке жира, что окутывала шею плотным валиком плоти. Руфина такой проблемы не знала — у неё второй подбородок был вроде неопределенно-пухлого продолжения лица. Когда Руфи поднимала голову, он почти исчезал, а за последнюю неделю чуть ли не полностью растаял. Другая женщина перепугалась бы, на лицо заметив отсутствие драгоценных граммов, и бросилась бы наедать потерянное. Но Руфина пошла не в столовую. А к Олле.