Шоколадница

В номере было так темно, что Олле даже не понял, удалось ли ему заснуть или он так и лежал, сверля занавешенное окно ненавидящим взглядом. Привыкшие к темноте глаза в очередной раз метнулись по тесной коробке номера и остановились на кружке с настоявшимся чаем, что сиротливо стояла на углу прикроватной тумбочки. Всё вернулось на круги своя, и теперь, укрывшись одеялом до подбородка, Олле прятал зябнущие руки под кофтой и думал, что всю эту неделю крепко спал. Свидания с Руфиной были слишком прекрасными, чтобы оказаться реальностью. Как крот, однажды увидевший солнце, Олле второй день убеждал себя, что всё закончилось правильно. Так и должно было закончиться. В его никчёмной жизни просто нет места такому чуду, как Руфина. Как бы Олле не хотелось обвинить её в своей истерике, он не мог на неё обижаться. Где-то в глубине озлобившейся за годы похудения души он понимал, что обидел Руфину — и уже за это был готов разорвать себя на куски. Но сил хватало лишь на то, чтобы прятаться под одеялом и дрожать. Одеяло не грело, а вот Руфина была тёплой. И руки у неё были нежные и мягкие — мягче, чем у мамы. И добрый голос. И смешные веснушки, которые Олле так и не успел сосчитать. Но Олле предпочёл считать её бессердечной, помешанной на еде истеричкой — это было проще, чем спуститься в глубину своей души и посмотреть в светящиеся глаза собственных демонов. Олле и без того был слишком хорошо с ними знаком. И думал, что если не будет обращать на них внимания, они исчезнут сами. Но с каждым годом монстры становились всё больше — обрастали рогами, отращивали дополнительные руки. Они кормились Олле — его нервозностью, низкой самооценкой и нездоровой аккуратностью. И Олле, чтобы не прогневить их и не сойти с ума, отрывал от своей души кровоточащие обрывки и скармливал ненасытным чудовищам — лишь бы они не сожрали его самого. За четыре года мрака Олле не раз задумывался о том, чтобы свести счёты с жизнью — и сейчас, стоя на краю обрыва, снова взволнованно всматривался в манящую темноту. Две вспышки было в его в коротенькой жизни — но если младенческая улыбка Сигурда заставила демонов испуганно съёжиться, то Руфи этих демонов отпугнула. На целую неделю Олле забыл о них — и если он не был бы тощим, то мог бы сказать, что семь дней жил в полную силу. Да, Руфина была простой, не очень умной девушкой, но ни с кем больше Олле не ощущал себя по-настоящему счастливым. По правде сказать, он никогда не был доволен жизнью — даже когда остальным казалось, что лучше быть и не может. И вот, теперь он оскорбил Руфину и лишился не её драгоценного внимания — а всего. И Руфина не придёт простить его — а Олле не найдёт сил подняться с кровати. Олле покосился на лежащий рядом с кружкой телефон — он ведь так и не стёр сообщение, в котором писал маме, что познакомился с одной очень хорошей девушкой. Но когда он уже был совсем недалеко от того, чтобы броситься в долгожданную черноту самоуничтожения, в дверь кто-то постучал. У Руфины была плохая память на цифры, но не на лица и не на обстановку. Пройдя от столовой в тот конец коридора, куда обычно устремлялся Олле, она внезапно ощутила что-то знакомое в золотых цифрах над последней дверью в коридоре. Это вполне мог оказаться номер Олле. Вполне. Поэтому Руфина постучала — деликатно, но достаточно громко. Незапертая дверь легко поддалась её кулачку, однако входить Руфи не торопилась. Она уже приготовилась, что её выгонят в шею, и стучала долго, упорно — наверное, постояльцы соседних номеров успели насторожиться. А тот, кто сидел внутри, похоже, затаился потише и ждал, когда Руфи уйдёт сама. Руфина же не умела опускать руки так быстро. Подув на покрасневший кулачок, она приготовилась окончательно испортить вечер постояльцу, который скорее всего прилёг отдохнуть после обеда, но в этот момент из-за двери раздался слабый голос: — Войдите. В номере стояла кромешная тьма. Руфи насторожилась, не наврала ли ей Камилла со временем. Но вскоре разглядела задернутые шторы и белое одеяло. Оно не вздымалось горой, как если бы под ним лежал обычного сложения человек — наоборот, Руфи сослепу подумала, будто голос в этом совершенно пустом помещении ей почудился. Кровать стояла поперёк комнаты, изголовьем к стене, но Олле не увидел застывшую на пороге девушку — свернувшись под одеялом в тесный клубочек, он смотрел из-под прикрытых ресниц на тяжёлые складки штор и не пошевельнулся, услышав шаги. То ли настолько ослабел, то ли потерял интерес ко всему живому. — Доктор Ульсон? — спустя несколько тягостных, как темнота, мгновений, повис в комнате отзвук голоса, ещё более тихого и слабого, чем тот, который заставлял сердце Руфины сладко содрогаться в жалостливой дрожи. — Нет. Это я, Руфи, — давно забытая ласковая интонация сама вырвалась из её уст. — Пришла вот проведать тебя. Не высовывая головы из-под одеяла, Олле не слишком приветливо промычал что-то неразборчивое и снова затих. Руфи ясно представила, как острые позвонки на скрюченной спине парня проступают ещё отчетливее, растопыриваются, подобно колючкам дикобраза, грозятся разорвать тонкую кожу — так он напрягся, стоило девушке опуститься в знакомое кресло. — Ты узнать что-то у меня хочешь? — пробурчал он, даже не думая повернуться к Руфине. — Доктор Ульсон заходил ко мне сегодня. Говорил, ты у него была. Тебе всё мой вес не даёт покоя? Руфи обмерла. Равнодушные слова, в которых неуловимо сквозил противный, как холодный студень, презрительный тон, звучали механически, будто их издавал заевший автомат, а не человек. — У меня из головы тоже эти цифры не выходят, — набрав воздуху, продолжал обладатель изуродованного слабостью голоса. — Но я тебе расскажу, если ты сначала расскажешь, почему здесь оказалась. Если, конечно, пришла ко мне не из пустого любопытства. Он не стал продолжать, но Руфи догадалась о том, что осталось за судорожно сжатыми зубами. Если её чувства покажутся юноше пустым любопытством, с каким в средневековье люди разглядывали ярмарочных уродцев, она его больше не увидит. И пока она силилась собрать в кучку слова, которыми хотела попросить у Олле прощения, он откинул одеяло и сел на кровати, скрестив длинные тонкие ноги, как какое-то насекомое. Руфина ожидала увидеть парня в пижаме и ужаснуться его худобе ещё больше, но на Олле были привычные ей чёрные одежды. Только вместо обтягивающих брюк юноша надел просторно-мешковатые штаны. И Руфи только сейчас пришла к мысли, что этот траур не только скрывает худобу, но и греет — Олле едва заметно трясся, словно его колотил озноб. В памяти всплыли страшные слова доктора Ульсона. Выходит, этот еле живой организм уже переваривал сам себя… — Вообще, я пришла попросить прощения, — выпалила Руфина, готовая к тому, что Олле, наверняка такой же злопамятный, как брат, не помедлит её выставить. — А если ты меня простишь, я расскажу тебе всё, что хочешь. Олле сжался, втягивая кулаки в рукава, тощие острые плечи крупно вздрогнули. Лица его Руфина не видела — юноша сидел спиной к окну, против слабого вечернего света. А потом он и вовсе закрыл лицо руками. — Я тоже думал извиниться, — с трудом разжимая зубы, стиснутые рукой страдания, выдавил он. — Но потом я пропустил завтрак, и мне было так плохо, что я и повернуться в кровати не мог. А ты, я знал, не придёшь, потому что я слишком жалкий, чтобы ты мне это простила. — Но я же пришла, — возразила Руфина, смягчившись. — И ты не жалкий. Ты болеешь и на самом деле хочешь, чтобы кто-то посидел с тобой тут в темноте и пожалел тебя. Не будет же доктор Ульсон рассказывать тебе сказки на ночь? Последняя фраза прозвучала добродушно, даже чуть насмешливо, но от этих слов в груди Олле что-то испуганно сжалось. Он с подозрением покосился на Руфину, удивляясь, откуда она умеет читать мысли. Но перед ним сидела не гадалка, а вполне обычная девушка, которая всю свою жизнь торговала шоколадками. Шоколадками… Мысли Олле судорожно забегали. Раз она из торговли, то наверняка умеет договориться с кем угодно — даже с самым упрямым. Он едва сдержал рваный вздох, понимая, что Руфи не уйдет, пока не выпытает его тайну. — Ну да, — из груди Олле вырвался хрип, которым юноша, наверное, хотел обозначить саркастичную усмешку. Но странный смех затянулся, и Олле скрючился в приступе кашля. Руфина от страха даже забыла, что собиралась неприступно ждать извинений. Олле ускользнул из неудавшихся объятий, и, откашлявшись, прохрипел: — Извини меня. Он не смотрел на Руфину, не зная, что девушка успела соскучиться по его глазам, похожим на два зеркальца в чашках с горячим шоколадом. Но он извинился, и извинение далось ему не с первого раза. — И ты меня прости, — прошептала Руфина. Расторганная, она раскрыла объятия и с облегчением выдохнула, когда Олле осторожно склонил голову к ней на грудь. Она приучила его обниматься после каждой встречи, но Олле всё не решался обнять её в ответ так же крепко, по-настоящему. Вот и сейчас, словно боясь прильнуть потеснее, он чуть коснулся ладонями боков Руфины и застыл, как восковое изваяние, которое пытается изобразить живого человека. А Руфи… Несколько невероятно длинных секунд — длинных, как любое счастливое мгновение — она просто сидела, уткнувшись носом в тонкие волосы на макушке Олле. Она уже давно забыла, что человеческие волосы могут не пахнуть шампунем, и этот незамысловатый запах заставлял её сердце вздрагивать от невыносимой нежности к сжавшемуся у неё на груди существу. Олле, кажется, немного расслабился и осмелился приобнять её покрепче. Через тонкую футболку Руфи почувствовала, какие у него холодные руки, но попыталась не ёжиться. Втянуть живот пришлось в следующий момент — так громко вдруг заурчало в желудке. Олле даже отпрянул и испуганно уставился на живот девушки, будто на него зарычало зубастое и очень страшное чудовище. А Руфина хихикнула — не ожидала, что ненасытный желудок так нагло испортит ей романтический момент. — Боже мой, — прошептал Олле, отползая на кровати подальше, и встрепенулся, вскидывая на Руфину глаза, которые в темноте казались полностью залитыми угольной чернотой, — ты голодная? Может, я закажу ужин в номер, и ты попозже расскажешь? Я просто не хочу, чтобы нечто столь большое рычало в мой адрес, — прибавил он с неловкой улыбкой. — А ты можешь сходить и принести нам обоим чего-нибудь поесть? — машинально огладив живот, шепнула Руфина. — Ты сам говорил, что пропустил завтрак, а я не была на обеде. — Но я никогда в столовую тут не ходил! — выпалил Олле, втягивая голову в плечи, однако с кровати сполз. В темноте он нашарил разбросанные по полу тапочки и обернулся к Руфине, всем своим видом спрашивая, не хочет ли она ещё чего-нибудь. Но она махнула рукой: — Вот иди, проветрись, тебе это будет полезно. Можешь принести что угодно, только не сладкое и не мучное. Мне это нельзя. Оставшись в одиночестве, Руфина включила свет и оглянулась. В прошлый раз ей было не до того, чтобы разглядывать номер, и сейчас она разочарованно вздохнула. Олле, по его словам, жил тут долго — уже четвертый месяц — однако номер выглядел нежилым. Олле так и не успел привнести ничего своего и довольствовался казённым интерьером. Только на тумбочке по ту сторону кровати стоял электрический чайник, кружка с изображением какой-то группы и коробка с чайным набором из множества разноцветных пакетиков. К любителям чая Руфи всегда относилась прохладно — они все казались ей немного сумасшедшими. Чистота намекала не то на старательность горничных, не то на любовь самого Олле к порядку — но у Руфи как-то и не получалось представить его неряхой. Обычно тяжело больные люди и в зеркало не любят смотреться, что уж говорить об уборке. Но Олле, несмотря на болезненный вид, всегда выглядел опрятно. Только грязные волосы, красные руки и сухая кожа неприятно резали глаз. Ухаживать за внешностью Олле смысла не видел, а Руфи не решалась намекнуть, хоть и жалела, на самом деле, красивого парня. Будь он на несколько килограммов потолще, девушка бы не постеснялась с ним куда-нибудь сходить. Олле вполне мог украсить своим изысканным профилем витрину «Шоколадницы». Дать ему в руки кружку с дымящимся шоколадом, сфотографировать, вышла бы прекрасная реклама. На фоне Олле Руфина со своим вздёрнутым носом и низким лбом чувствовала себя сущей простушкой. — Ай, свет, — зашипел Олле, переступив порог номера, и Руфина невольно дёрнулась. — Ну зачем ты его включила, хорошо же в темноте было! Недовольно ворча и щурясь — в точности вампир, которого вытащили из уютного гроба на свет божий — Олле поставил на кровать два густо заставленных тарелками подноса и забрался следом. Нервный озноб колотил его ещё заметнее — наверное, показываться на людях юноше было пока рано. Но единственное, чем Руфина тут могла помочь, это выключить половину люстры. Так она хотя бы видела, что лежит на тарелках. — Я взял всего понемножку, — растерянно пробормотал Олле, пододвигая к Руфине поднос. — Давно не ужинал с кем-то, знаешь ли… Буфетчица на меня так смотрела… Я думал, она испепелит меня взглядом прямо на месте. Застенчиво опустив взгляд, он заправил мешающие длинные волосы за ухо и поковырял вилкой в тарелке с печёными овощами. Руфина без раздумий поставила на подлокотник тарелку с картофельными котлетками в сыре и уже собралась вонзить вилку в обсыпанный крошками панировки шарик, как вдруг ушей её коснулся жуткий свистящий шёпот: — Ты же не будешь заставлять меня есть, правда? Руфина растерянно посмотрела на Олле, не донеся вилку до рта. Сгорбившись и растопырив острые локти, он, похожий на маленького злобного эльфа, исподлобья смотрел на неё — недоверчиво, с каким-то исполненным страха ожиданием, словно у него на глазах рушилась и тонула в огне целая цивилизация. Он не ел — губы его были крепко сжаты, а вилка механически скребла по зелёным кружочкам кабачков, размалывая их в пюре. — Н-нет, почему же, — пробормотала Руфина, — ешь, сколько хочешь. Я же не доктор, чтобы тебя принуждать. Я и сама не люблю, когда меня кормят насильно, — прибавила она с неловкой улыбкой. Олле шумно выдохнул, и его лицо сложилось в отвратительную кривую улыбку. Полумрак делал заострённые черты ещё страшнее. — Вот как, — Олле снял с кабачка сырную корочку и оттащил её на другой край тарелки, — а у меня дома прямо фетиш на насильное кормление. Но это неинтересно. Ты собиралась рассказать про свою бывшую. Что у вас там случилось? Руфина тяжело вздохнула. Круглые золотистые котлетки так и просились в рот, манили румяными боками. Желудок не выдерживал этого прекрасного зрелища — беззастенчивое урчание грубо нарушило хрупкую тишину. Но зловещий вид Олле отбивал аппетит не меньше, чем скрежет вилки в его руках по фарфору. Юноша явно хотел придать несчастным кабачкам полупереваренный вид. Доктор Ульсон объяснял, что при его болезни такие игры с едой вроде обязательного ритуала. Но от этого делалось только страшнее. — У меня есть маленькое условие, — делая паузы через каждое слово, предупредила Руфина. — Я прошу тебя съесть эти кабачки до конца моего рассказа, — она умоляюще сдвинула брови, когда Олле злобно нахмурился. — Пожалуйста. Если Олле считает её своим другом, то не откажет в этой маленькой просьбе. — Ладно, — он подцепил на вилку тошнотворные беловато-зелёные лохмотья и поднёс её ко рту, стараясь не смотреть ни на вилку, ни на тарелку. Зубы клацнули о металл, и Руфина медленно выдохнула, боясь не удержать торжествующий возглас. — Ну так вот, — начала она, — Брун предложила жить вместе, когда Пелле разбил мне глаз… Брови Олле недоуменно взметнулись вверх — рот у него был занят пережёвыванием кабачков, и Руфина смогла рассказать до конца. Несколько раз закипающие слёзы сдавливали ей горло — тогда приходилось замолкать и подолгу хватать воздух маленькими глоточками. Как живые вставали перед глазами воспоминания, которые Руфи и так ворошила каждый вечер, превращая старые раны в незаживающие, вечно кровоточащие стигматы. Много ей пришлось пережить встреч и расставаний, но все они прошли безболезненно, сгладились и забылись. А тот разговор, когда Руфина заедала слёзы шоколадным чизкейком, пока Брун говорила, что уходит к другой, намертво засел в памяти, словно высеченный на каменных скрижалях. — С тех пор я и подсела на шоколад, — вздохнула Руфина и неохотно ткнула вилкой остывшие котлетки. — У меня дома даже гель для душа с экстрактом какао. Олле кивнул, опустив растерянный взгляд в почти пустую тарелку. Он внимательно слушал, не прерывая девушку ни единым словом. Судя по тому, как он давился, изо всех сил сжимая губы, кабачки оказались невкусными. Но Олле старательно выскреб остатки, проглотил, и вопросительно взглянул на Руфину. Теперь его пристальный взгляд смягчился, засветился тёплым доверием. Ведь Руфина ни разу не поглядела в его тарелку. И это. это располагало. — Чёрт, мне очень жалко, что с тобой такое случилось… — Олле на мгновение прикрыл рот, стесняясь беззвучной икоты, и его тонкие брови сдвинулись ломаной недоумевающей линией, — но я вот слушал тебя и не понял, почему ты так ненавидишь Юстину. Она же вроде ничего плохого тебе не сделала, — прибавил он неуверенно. Олле совсем не думал, что Руфина растеряется от его слов. Он уже привычно втянул голову в плечи, готовый услышать, что он, тупой мужлан, ничего не понимает в тонкой женской психологии, но Руфина вдруг повела глазами туда-сюда, словно надеясь прочитать ответ стенах, и беспомощно пожала плечами. Семь лет она придавала этому расставанию масштаб вселенской катастрофы и даже представить не могла, что простой вопрос заведёт её в тупик. — Да, но она неприятна мне как человек, — пробормотала Руфина и заглянула в свою тарелку, надеясь отыскать ответ под панировкой котлеток. — Стала неприятна. — То есть ты возненавидела её именно тогда, когда твоя девушка сказала, что уходит к ней? — уточнил Олле и, честно пытаясь разобраться во всем этом любовном треугольнике, нахмурился. Да так, что между бровями пролегли глубокие складки, совсем неуместные на юном лице. Руфина кивнула, но Олле заметил тень сомнения на её сосредоточенном лице. Раздумывая над загадочными женскими проблемами, он почесал длинный подбородок, собрал губы в задумчивую уточку и тоже уставился в противоположную стену. Руфина догадывалась, что он хочет понять, но подумать сама не смогла — мысли разбежались шустрыми тараканами, и в опустевшей голове со свистом гулял ветер. Руфи и так думать не очень-то умела. А закопаться в свою душу и поискать там её никогда не просили. Хотя Юстина, которая из всей троицы была самая умная, порой предпринимала попытки поиграть в психолога. — Я так понимаю, у вас разные характеры, — протянул Олле, обернувшись к Руфине, которая в полной растерянности колола вилкой котлетки, — ты карьеристка, а Юстина меньше всего любит напрягаться. Но не только же это? Ты ешь, ешь, — вдруг напомнил он и улыбнулся удивлённому взгляду Руфины. — А то я принес еды целую гору, переживал, что ты голодная… Не всё же другим заставлять меня есть, — Олле чуть приосанился, и в его слабой улыбке промелькнуло что-то, похожее на самодовольство. Руфина смутилась — давно уже никто так трогательно не заботился о том, чтобы её желудок оставался полным. — Юстине всё легче досталось, — с трудом выдавив из себя долгое «ну», прежде чем заговорить, Руфи поняла, что чувствуют геймеры, когда во время захватывающего прохождения компьютер выключается, а на все манипуляции хозяина с кнопками беспомощно выдаёт синий экран. — Она местная, с ней родители щедро делились килограммами, отучилась здесь… Геймер в негодовании выругался и бросил клавиатуру на стол, а монитор компьютера помигал синим ещё немного и вырубился. Окончательно — Руфина понятия не имела, чем можно объяснить чувство, которое заставляло её в гневе трястись от одного взгляда на Юстину. Ни одного вывода не находилось, а те, что Руфи кое-как смогла придумать, казались ей какими-то жалкими. Это Юстина была способна в умные фразы, на которые Руфина умела только с понимающим видом качать головой. Олле терпеливо ждал, не сводя с застывшей в напряженном молчании Руфины своих огромных очей. В полумраке они казались полностью залитыми бархатной чернотой — свет лампы повис в тёмных озерцах двумя белыми лунами. Руфи чуть было не залюбовалась юношей. Пришлось кашлянуть и сдвинуть брови — хотя бы для вида. — Юстина просто не знает настоящей трудовой жизни! — выпалила Руфина, поймав за хвостик последний уцелевший вывод. — Она все заслуги принимает как должное! Олле покачал головой. — Мне не верится. То, что Юстина работает дома, вовсе не значит, что она не любит работать. Не все же идут на работу сразу после школы. Кому-то надо и в институте посидеть. А кто-то… Пелле вот, — губы Олле дёрнулись, будто он незаметно сплюнул что-то противное, — папа сначала устроил к себе в группу. Потом уже он свою создал. — Это я понимаю, — раздражённо оборвала Руфина, не желая признаваться, что она всего лишь не может найти подходящих слов. Олле кашлянул и поджал губы, словно человек, который ляпнул, не подумав, и слишком поздно понял, что можно было и промолчать. Болтливая Руфина сама порой попадала в похожие случаи, поэтому не ответила. Котлетки оказались очень кстати — пока Олле думал, Руфи откусила сразу половину. Тягучая сырная начинка застыла, но котлетки остались вполне вкусными. — Ты же не будешь ненавидеть человека за то, что он любит свою работу? — неумело попытался выкрутиться Олле, когда Руфи собралась наколоть следующий кусочек. — Ну…нет, — снова высветился в её глазах синий экран. — Вот и я так думаю, — в ровном и спокойном голосе Олле вдруг брякнули поучительные нотки, которые он мог перенять только у взрослых. — Юстина вовсе не такая плохая, как в твоих глазах. Она просто другая. Да, ей больше повезло в жизни, но это не значит, что она прямо такая… Ну, ты её прямо как злодейку расписываешь. И я же правильно понял, что она не уводила у тебя девушку и не соблазняла её? И Брун тебе с ней не изменяла? Она же сразу тебя предупредила, не скрывала ничего. Это же классно! Нет, это не круто, что вы с ней расстались, но со стороны Юстины было очень благородно предложить сесть рядом и поговорить. Или у вашего поколения не принято решать проблемы словами через рот? Разве лучше, если бы Брун изменяла у тебя за спиной? — холодно спросил он, придвигаясь к самому краю кровати по смятому в острые заломы белому одеялу. Руфина тяжело вздохнула. В желудке по-прежнему урчало, но есть совсем не хотелось. — Мы расстались друзьями, — призналась она сдавленным шёпотом, скребя по тарелке. — Ну, Брун и Юстина так думали. — Вот видишь, а ты такую драму из этого развела, — подсев поближе, заговорил Олле совсем другим, мягким и ласковым тоном, как человек, который сморозил глупость, но ещё не придумал, как будет за неё извиняться. — Ну и зачем? Конечно, у вас, девушек, всё сложнее, может это я чего-то не понимаю. Это же хорошо, что вы не стали ссориться! А ты их за это почему-то ненавидишь? За что? Просто потому, что они тебя бесят своим существованием? Олле возмущенно затряс головой, рваный обречённый вздох вырвался из впалой груди. Запустив пальцы в волосы, юноша уперся локтями в острые колени и застыл, не в силах придумать довод, который увел бы Руфину с тропы её непроходимого упрямства. А Руфина крепко задумалась. Каждый визит в гости к Кэйсерам оборачивался для неё сущей пыткой. Брун прятала глаза, Юстина слишком бурно радовалась и наигранно тискала в объятиях… А уж чего стоили деликатные вопросы господина Кэйсера о том, как у неё обстоят дела с личной жизнью! Один Устин, неизменно благодушный и спокойный, был островком спокойствия в этом сумасшедшем доме. Руфи невольно тянулась к застенчивому блондину, но все её попытки укрепить давнюю дружбу встречались холодным недоумением — Устин тщательно блюл верность мужу и считал, будто невинная симпатия девушки на десять лет моложе навредит его ориентации. Олле выжидающе глядел на неё, и горячее сочувствие, с которым он выслушал историю ничем не примечательного адюльтера, трогало и смущало Руфину столь сильно, что сосредоточиться на мыслях. А думать она и так не очень-то умела. — Пожалуй, мне просто непонятно, зачем Юстина творит это со своим телом, — произнесла она наконец. — Она толстеет не потому, что хочет разбогатеть, нет. Ей это нравится. Нравится быть толстой, — уточнила Руфи, заметив зарождающееся на глубине глаз Олле отвращение. — Наверное, в мире бумажных денег я бы была повёрнутой на своем весе фитоняшкой, которая всем жалуется, какая у нее толстая задница. А у меня в голове не укладывается, что в этом красивого. — Значит, ты меня понимаешь, — Олле снова тяжело вздохнул, и голос его зазвучал устало, словно у старого человека, измученного долгой болезнью. — Я вот до сих пор не могу ума приложить, что находят в лишнем весе фетишисты. Мне это всегда казалось чем-то противным. Ну, кроме тебя, — поспешно спохватился он, увидев нахмуренные брови Руфины. — Для тебя я сделал исключение сразу, как только тебя увидел. А вообще… Ты не поверишь, но я совсем недавно был толстым. — Я догадывалась, — осторожно возразила Руфина, хотя представить Олле хотя бы на несколько килограммов полнее у неё не получалось ни разу за всё их знакомство. Он был рождён таким — с острыми локтями, торчащими скулами, угловатыми ногами и тонкими, как карандаши, пальцами. И ему, как ни странно, шло быть таким. — И мне быть таким совсем не нравилось, — протянул Олле со вздохом, не понимая, откуда у него, считавшего себя замкнутым и гордым, возникло это странное, глупое детское желание поплакаться в подушку, и стыдливо признался: — Я думал завести карточку, чтобы не таскать на себе эту тяжесть. Родители не особо возражали, отец-то у меня худой, по-настоящему. Но это не мешало им постоянно меня пичкать. И то, что у меня был плохой аппетит, их вообще не останавливало! У папы не хватало терпения уговорить меня, он просто оставлял вкусняшки, про которые знал, что их я точно съем. А мама… ей всё казалось, что я плохо ем. И даже когда я вырос, она заталкивала мне в рот ложку-другую, если на тарелке что-нибудь оставалось. Я так как-то и привык после каждой трапезы выкатываться из-за стола переевшим. Честное слово, будь я вроде Пелле, то закатил бы истерику. Потому что когда я видел в зеркале эти толстые щёки, это свисающее брюхо и ляжки, которые соприкасаются до самых колен, мне хотелось рыдать. Я только и ждал какого-нибудь знака свыше. Я просто был одержим мечтой похудеть. И я даже как-то раз попытался ограничить себя в еде. Но увы, это сразу заметили. Так вот, та история… — Олле медленно перевёл дух и задумчиво расправил покрывало, — она случилась, когда мне было шестнадцать лет. Я не расскажу её доктору Ульсону, но расскажу тебе. Как-то раз, я даже помню, что это было зимой, и это была суббота, я остался дома один. Я думал спокойно посидеть в тишине, но вскоре зашёл Пелле. Сказал, что дико устал и присел отдохнуть. Мне и раньше приходилось его занимать, если он вдруг заявлялся, пока родителей не было дома. Пелле попросил меня размять ему спину. Я начал массировать ему плечи, как обычно — он часто меня о таком просил. А потом он потребовал, чтобы я сел к нему на колени… Олле зажмурился, будто старое воспоминание, заигравшее сейчас яркими кровавыми красками, было фильмом ужасов, от которого можно спрятаться, если закрыть глаза и отвернуться от экрана. Губы его задрожали — юноша силился выдавить из парализованного ужасом горла хоть слово, но тщетно. И тогда случилось то, о чём он робко мечтал весь этот невыносимо долгий месяц, и о чём боялся даже подумать. Руфина его обняла. Олле почувствовал, как теплые, полные, но сильные руки обвивают его плечи и притягивают к ещё чему-то более нежному и мягкому. Длинные волосы, пахнущие гостиничным шампунем, защекотали ему нос, а шеи мимолетно что-то коснулось — Олле покраснел до корней волос, когда понял, что Руфи чуть-чуть его не поцеловала. Неловко повернувшись, чтобы быть к ней поближе, он так же осторожно, на мгновение, прижался губами к её пухлой шее и замер. Кошмар, туго пульсировавший под черепом, становился всё тише, отступал, затухал. Олле наконец-то ощутил себя в безопасности. Да, эти руки, которые нежно и аккуратно гладили его по выступающим лопаткам, точно смогли бы отогнать всё злое и страшное. И забыть то, что он прокручивал в голове изо дня в день. — Не мучай себя, — попросила Руфина, зарываясь носом в складки его капюшона. — Не рассказывай, если тебе тяжело. «Я и так уже поняла, что случилось», — закончила она про себя. Не очень-то она и хотела дослушивать. Но Олле не мог просто так оборвать историю на середине. — Я расскажу, — возразил он, упираясь ладонями в грудь Руфины и поморщился, чувствуя, как податливая мягкость проступает между пальцами. — Иначе так и буду всю жизнь об этом думать, как ты о Юстине. Руфина неохотно отпустила его — и что-то в её груди от вида растрепанных волос и порозовевших щёк Олле потеплело и встрепенулось, чтобы тут же потухнуть и спрятаться на самом дне её души. Ведь Олле, выждав немного, продолжил свой рассказ: — Во мне тогда было около полутора центнеров. Да, почти втрое больше, чем сейчас, — безразлично уточнил он, заметив, что брови Руфины изумлённо поползли вверх. — Но Пелле был ещё толще. Я не стал возражать — у нас дома вообще было не принято возражать Пелле. Он помогал деньгами маме и папе, и они не хотели лишаться поддержки из-за его вздорного характера. Ну, я сел, колени Пелле как-то меня выдержали. А потом… Нет, я не могу, у меня это даже во рту застревает, — пробормотал он, зажимая руки между колен. — Он что-то с тобой сделал? — предположила Руфина, перегибаясь через ручку кресла, и попыталась заглянуть в лицо юноши. — Насколько далеко он зашёл? — У него есть любимая фразочка «что-нибудь безобидное», — произнёс Олле сквозь зубы. — Он легонько потискал меня, только и всего, но это было ужасно. И попросил, чтобы я его так же…поласкал. И я честно старался, потому что не хотел его рассердить. Нет, он никогда не колотил меня — отец его убил, если бы узнал. Но лучше бы он меня бил, чем это. А ещё… он был пьян. И когда мы закончили, его вырвало на ковёр. Я тогда ещё убирался и молился, лишь бы он родителям не проболтался. — А родителям ты ничего не сказал? — с надеждой спросила Руфина. Олле смог только всхлипнуть. — Больше этого не повторялось, — прошептал он, — но я панически боялся, что Пелле опять напьётся и полезет ко мне. Что-то во мне привлекало его. Я так и не понял, что. Но на следующий же день я положил себе чуть поменьше. Я решил похудеть, чтобы при взгляде на меня Пелле пробирало отвращение. Хотел спастись от него. Но сколько бы я ни худел, я почему-то всё ещё казался себе слишком толстым. А родителям я так и не смог ничего объяснить. Они к этому времени уже смирились, что я себе не нравлюсь, и думали, что я завёл карточку. Или наконец-то решил потратить свои карманные деньги. Не знаю. Я просто помешался на цифрах, которые показывали весы, ни о чём больше не думал. Родители отдали меня сюда, только когда я свалился в голодный обморок. Олле замолчал, снова замыкаясь в себе, и отвернулся. В этот момент он стал похожим на совсем маленького, беззащитного малыша, которого получится утешить, только если взять на руки — но никак не словами. Потому что все слова сочувствия показались Руфине пустыми, избитыми и недостойными этой ужасной истории. В отличие от Олле, она никогда не умела утешать и не любила, если жалели её саму. Олле тяжело дышал, рисуя какие-то узоры на мягкой ткани своих брюк — он всё ещё не мог понять, зачем выплеснул душу этой женщине, которую знал меньше месяца, но к которой его необъяснимо что-то тянуло. То, нежное и трепетное, что он тщательно оберегал в своей душе и звал девушкой в розовом. Он, задумчивый и въедливый, никогда не пытался понять, какое чувство носит в себе так осторожно — пошлое человеческое название осквернило бы его, возвышенное и священное. И Олле вспыхнул, когда глаза Руфины столкнулись с его глазами, а маленькие руки с трогательно заострёнными пальцами взялись за его дрожащие ладони. Он понял, на что молился всю свою короткую жизнь. Но произнести настоящее название розового божества было бы куда мучительнее, чем рассказывать о самой сокровенной и жуткой тайне. Как он мог выразить то, что колотило о стены его души и просилось наружу? Олле совершенно детским жестом утер нос краем длинного рукава и уткнулся в руку Руфины — в плечо, так похожее на мягкую подушку. Кое-где гладкую кожу рассекали тонкие шелковистые полоски — растяжки, которые Олле заметил ещё на старых фотографиях — Руфи их не ретушировала. — Бедняжка, — в полной растерянности прошептала Руфина, так и не откопавшая в памяти хоть сколько-то достойных слов поддержки. — И сколько же ты это в себе держал? — Четыре года, — процедил Олле, боясь окончательно потерять самообладание перед этой прекрасной женщиной, которая, похоже, питала к нему то же чувство. Взаимное чувство. — А я семь лет, — вздохнула Руфина, укладывая свободную руку ему на спину. Олле повис на ней, не желая отпускать возлюбленную ни на секунду — как бы ему не хотелось себе в этом в этом признаваться, в глубине души он был таким же ужасным, тиранически любящим собственником, как Пелле. — Но ты понимаешь, что должен рассказать это доктору? — неохотно отстранившись, строго спросила Руфина после недолгого молчания. — Иначе ты никогда не поправишься, и мы не будем вместе. Олле тяжело вздохнул и ещё крепче стиснул в объятиях руку Руфины, которая в обхвате была не меньше его собственной талии и прикрыл глаза, слушая стук её сердца. Сквозь слой жира, заставлявший Руфину тяжело вздыхать, он доносился ровным приглушенным шумом — завороженный этим первобытным ритмом, Олле почувствовал, как постепенно успокаивается, и как мышцы, сжавшиеся в испуганном напряжении, расслабляются и обмякают. До этого вечера он думал, что никогда не раскроет доктору Ульсону своей тайны. Но ради Руфины — только ради неё — Олле был готов на откровение. Он исподлобья взглянул на замершую в ожидании Руфину и кивнул. Горло больше не сжимало судорогой рыдания — ощутив, что дышать больше ничего ничего не мешает, Олле приподнял лицо от руки Руфины, и, заглянув в её дышавшие сочувствием глаза, произнёс тихим, но твёрдым голосом: — Я на самом деле не спал, когда ты пришла. Я всё лежал и думал об этих кексах. И решил попросить тебя кое о чём. Руфи в ожидании вздернула брови — пусть Олле не сомневается, что она его слушает. — Если мы вдруг продолжим встречаться, — Олле вдруг замялся и отвёл глаза с той застенчивостью, что каждый раз хватала Руфину за душу, заставляя глупо улыбаться от умиления, — хотя я сомневаюсь, что тебе может быть интересно такое ничтожество, как я, давай обсуждать все недовольства, которые у нас возникнут. Иначе мы будем постоянно ссориться и будет, как у тебя с Брун. А я этого не хочу. Руфина согласилась — не так уверенно, как Олле этого хотелось бы. Она уже догадывалась, что с таким закрытым и наверняка злопамятным человеком будет трудно. Но было в этой трудности что-то привлекательное, будоражащее застоявшуюся кровь — отношения с Олле могли бы стать для Руфины проверкой на прочность. Проверкой, сможет ли она любить человека, которого всё общество посчитало отверженным. Любить так, чтобы наполнить силой это тщедушное тело и пробудить в нём желание жить. Руфи порядком сомневалась, получится ли у неё — в конце концов, женщины созданы не для того, чтобы вытаскивать мужчин из болот, куда они сами себя же и загнали. Но, поглядев в бездонные глаза Олле, Руфина стыдливо отвернулась. Ведь эти глаза, робко и ожидающе глядевшие из-под тяжелых надбровных дуг, ясно говорили об одном. Олле жаждал этой любви и видел спасение только в ней. И Руфина была бы сущим чудовищем, если бы отказала ему в том, что для Олле значило больше всех разговоров с доктором Ульсоном, терапии и лечебного питания — в любви. — Посиди со мной ещё, — трогательно сдвинув брови, попросил он, взяв Руфину за руку. Объединенные общими тайнами и сокровенным мраком сгущающейся тишины, они безмятежно болтали о пустяках несколько часов, как на памятных им обоим прогулках — словно не было никаких кексов. А их и не было — гостинцы госпожи Тэгнелл успокоились в желудках Камиллы и Лоры. Вот бы и с горькими воспоминаниями можно было бы поступать так же… Увидев, что пробило девять, Руфина неохотно выпустила руку Олле. Будь её воля, она осталась бы здесь ночевать — но Олле, измученный нервным разговором, уже засыпал, откинувшись на подушки. Да и тарелки с едой, к которой никто так и не притронулся, предстояло куда-то деть. Пожелав юноше спокойной ночи, Руфина как можно тише собрала тарелки на поднос и направилась к двери. Но когда девушка уже подтолкнула дверь ногой, шорох откидываемого одеяла заставил её остановиться. — Ты как-то раз спрашивала, какая еда мне нравилась, — произнёс Олле, сев на кровати. — Так вот…до той истории я больше всего любил замороженные блинчики с мясом, поджаренные на сковородке.