Шоколадница

На следующий день Руфина столкнулась с Олле в столовой — и, положа руку на сердце, чуть сознание не потеряла от ужаса, когда к ней без единого звука приблизилась тощая фигура в чёрной одежде. — Опять ты меня напугал! — со смехом воскликнула она вместо приветствия. — Тень отца Омлета, честное слово! Олле застенчиво улыбнулся, в очередной раз разбивая Руфине сердце, и пристроился рядом со своим подносом. После вчерашнего выглядел он спокойным и почти счастливым. Но Руфи заметила не только это. Сегодня Олле решил принарядиться. Вместо поношенной толстовки на нём оказалась просторная рубашка, перетянутая галстуком для надёжности. Руфи давно заметила, что кофты и рубашки он носил исключительно навыпуск — наверное, чтобы никто не видел, как уродливо морщатся в талии затянутые на ремень слишком широкие брюки. Но судя по тому, как волочились по полу штанины, брюки держались только попущением макаронного монстра. Всё это он, скорее всего, носил в «толстые» дни. У Руфи до сих пор в голове не укладывалось, что ещё совсем недавно эта рубашка на Олле чуть ли не лопалась, а пуговицы на брюках могли отскочить после плотной трапезы. И, украдкой оглядев нескладную фигурку парнишки, который не спускал с неё влюблённого взгляда, Руфи снова поймала себя на мысли, что не обрадуется, если он решит вернуться к прежним формам. В глубине неспособной на фантазию души девушку, правда, мучило любопытство — но она успокаивала себя мыслью, что фотографии Олле она когда-нибудь увидит. — Ты больше не сердишься на меня? — спросил Олле полушепотом и сжался под недоверчивым взглядом буфетчицы, которая накладывала ему совершенно младенческую порцию с таким видом, будто с трудом сдерживалась, чтобы не навалить целый половник. Руфина с улыбкой пожала плечами на этот странный вопрос и забрала свою тарелку с макаронами — за эти дни они стали её любимым блюдом. У Олле на тарелке лежала ложка риса и плоская рыбная котлета — ничего более душераздирающего Руфи не видела ни разу в жизни. — Я рассказал всё доктору, как ты и просила, — признался Олле между делом, пока они искали свободный столик. — И знаешь, я такого облегчения никогда не испытывал. Гора с плеч свалилась — это ещё слабо сказано. — Вот и молодец, — улыбнулась Руфина, и, кажется, на радостях задела кого-то в толпе бедром. Проворно лавируя между круглыми и неповоротливыми посетителями столовой — ну в точности щепка посреди обломков корабля — Олле пробрался к столику у стены. На двоих, чтобы к ним точно никто не подсела ни болтливая старушка с раздутыми венами, ни потрёпанный любитель курортных романов. Пока Руфи устраивалась на узковатом для её бёдер стуле — она слегка похудела, но не настолько, чтобы перестать носить за собой индивидуальное сиденье — Олле отлучился к кофеавтомату. Налить кипятка в свою колоссальную поллитровую кружку, с которой, как он вчера рассказал Руфине, никогда не расставался. — Обожаю чай, — признался он, вернувшись за стол с полной кипятка кружкой и чашкой поменьше, где белело молоко, и любовно заглянул в кружку, откуда белым облачком поднимался горячий пар. — Особенно какой-нибудь ароматизированный с молоком. Только на нём и жил, когда худел… — совсем тихо прошептал он, надеясь, что Руфи его не услышит, и достал из кармана яркий пакетик. В воздухе тут же запахло шоколадом — Руфина растерянно повела носом, недоумевая, откуда здесь взялось запретное лакомство, а Олле, держа пакетик за бирку, обмакнул его в кипяток и спросил с лёгкой усмешкой: — Ты никогда не пила чай с запахом шоколада? — Тридцать лет живу, а ни разу про него не слышала, — ответила она, слегка сконфузившись, — да уж, на такое извращение только в столице готовы. — Самый вкусный чай, я считаю, — продолжал Олле, и Руфине в эту минуту он показался похожим на человека, который наконец-то смог оседлать любимого конька, — с молоком он вообще прямо как какао. Но какао для меня слишком жирное, да и заморачиваться с ним долго. А тут такой диетический вариант. Хочешь попробовать? Я могу сходить в номер за пакетиком… — робко предложил он и замялся, испугавшись строгих ямочек на щеках Руфины. Она долго смотрела на Олле, не в силах переварить неожиданное предложение, которое больно задело её гордое сердце. Выходит, она берегла свое здоровье, держала себя в ежовых рукавицах — даже похудела на несколько килограммов! — лишь бы больше никогда не слышать слова «шоколад». — То есть ты считаешь, — медленно произнесла она, пригвоздив к стулу вытянувшегося в струнку Олле пронзительным взглядом, — что торчок, который только-только вылечился, может снова начать нюхать кокаин? Она ожидала, что Олле снова испугается, втянет голову в острые плечи — как тогда, с кексами — но он лишь устало закатил глаза и стиснул тонкие губы в кислой гримасе. — Руфи, я же просил, — мученически простонал Олле, обнимая тонкими пальцами горячую кружку. — Это просто чай. С ароматизаторами. Здесь нет ни сахара, ни какао-бобов. Я же тебе не шоколад предлагаю. А ты опять… так агрессивно, — проворчал он себе под нос, но чётко, чтобы Руфина всё услышала и покраснела. — Извини, — шепнула она дрогнувшим голосом, и осторожно попросила: — Дашь мне глоточек попробовать? За время своего одиночества Руфи уже и забыла, как общаться с людьми. Даже невзирая на то, что профессия обязывала её искать подход к самым разным людям. В реальной жизни, сталкиваясь с мелкими проблемами, она цепенела и беспомощно оглядывалась, надеясь, будто кто-нибудь другой решит всё за неё. А Олле, мрачный, нелюдимый Олле, который четыре месяца боялся показываться в столовой, оказался настоящим дипломатом. — Ну вот так бы сразу и сказала, — он бурчал, но уже миролюбиво, и прозрачное лицо, словно выточенное из ноздреватого весеннего льда, потеплело. Обиду Олле отпустил на удивление быстро — и Руфи вдруг ощутила, как от стыда заполыхали кончики ушей. Она не могла вести себя так с человеком, который её любил. Олле заслуживал заботы и нежности. Но никак не того, чтобы на нём срывались из-за пустяков. Украдкой поглядывая на Руфину, Олле вылил молоко в кружку и тщательно размешал, пока чай из золотисто-ржавого не превратился в беловато-кофейный. Шоколадный запах смягчился, поднялся над кружкой мягким облачком — Олле наклонился к кружке, проверяя, не слишком ли горячо, и протянул напиток Руфине. Она боязливо поднесла к губам тяжёлую, наполненную почти до краев кружку, и улыбнулась Олле, который настороженно следил за её реакцией. Чай пах шоколадом. И вкусом, как поняла Руфи, пригубив ароматную жидкость, очень походил на когда-то любимое лакомство. И всё же… это было лишь бледное подобие шоколада. Безликий суррогат, разбавленный снятым молоком. Но Руфине понравилось. За еду они принялись молча — Олле всё потягивал чай, изредка прерываясь на то, чтобы покрошить котлету в своей тарелке, а Руфине после чая кусок в горло не лез. Она чувствовала себя так, будто откусила запретный плод — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы её вытолкнули из райского сада. И хотя молчать рядом с Олле было приятно, тишина, повисшая между ними, постепенно становилась такой неловкой, что даже звон вилок о тарелки за соседними столиками отступил и притих. — А ты скоро уезжаешь? — вдруг спросил Олле, поднимая взгляд от тарелки, и простой вопрос заставил сердце Руфины тоскливо сжаться. — Да, — вздохнула она и внутри сморщилась от отвращения к самой себе, почувствовав, как задрожали от дыхания складки тяжелого живота. — Доктор Лундин говорит, что я на удивление быстро справилась. Хотя зависимость от сладкого лечится гораздо тяжелее. А мне уже после первой недели не хотелось шоколада. Может, и вправду перемена обстановки так повлияла. Да и с тобой я познакомилась, — улыбнулась она краем рта. Сердце вновь защемило — Олле принял эту фразу за комплимент и порозовел, словно клубничный зефир. — Уже некогда стало думать, какая я бедная и несчастная и как бы мне заесть грусть шоколадкой. «Говорят, влюбленный человек не ест конфеты, потому что у него и так гормон счастья зашкаливает», — чуть было не сорвалось с её губ. — Да я и не могу себе позволить долго тут отдыхала — боюсь как-то оставлять «Шоколадницу» на зама. Но и возвращаться не очень хочу. Опять эти вечные отчёты, конференции… Домой только в семь приезжаешь, и сил уже никаких нет, — она усмехнулась, когда Олле неловко попытался изобразить понимающий кивок. — Да и мне теперь нужно будет как-то переходить на здоровую пищу, а готовить я совсем не умею. Раньше что — утром шоколадные хлопья, на обед торт, а на ужин бутерброды с нутеллой. Пустые углеводы и никакой сытости, — прошипела она, недовольно собрав полную горсть рыхло-мягкой плоти под розовой футболкой. — Я видел в магазинах готовые обеды, где-то сто граммов за порцию, — припомнил Олле, изо всех сил пытаясь удержать взгляд на уровне глаз Руфины, — да и отдел кулинарии всегда в помощь. Я, правда, не доверяю готовой еде, заморозкам всяким — один чёрт знает, чего туда намешают, у меня от них постоянно отрыжка. А так я бы мог готовить тебе, — прибавил он тихо и покраснел, переплетая пальцы над кружкой. — Я готовить очень люблю. И дома говорят, что получается вкусно. — С твоей стороны это, конечно, очень мило, — Руфина едва успела успокоиться, как у неё снова загорелись кончики ушей. Хорошо, она прятала уши за волосами… На большее её не хватило, и Олле, явно боявшийся, что они будут завтракать вечность, взял разговор в свои руки: — А я уже напридумывал себе, что мы с тобой вместе уедем… Хорошо, конечно, что тебя раньше выписывают. Меня вот доктор Ульсон хочет ещё месяц подержать, но я не собираюсь учёбу пропускать. У меня и так пересдача осенью назначена. Я летние экзамены не сдал. Довел себя до того, что соображать не мог, — скрипнул он зубами. — А сейчас я вполне ничего себя чувствую. Но доктор Ульсон всё равно мной недоволен. Я для него слишком тощий. Он каждый раз меня в это тыкает, как будто я себя в зеркале не вижу. — А разве он не должен поддерживать тебя, ну, ободрять там? — Руфина нахмурилась, чувствуя что-то неладное. Не зря этот лощеный доктор не понравился ей с первого взгляда. — Да не лечит он меня, — отмахнулся Олле сердито, — мне нужна психотерапия, гормоны я и так принимаю. А из него психотерапевт как…из меня карточка. Я к нему прихожу, а он начинает мне мозг компостировать, что на лечебном питании я должен был по килограмму в неделю набирать! Да я бы разжирел уже вдвое на этом лечебном питании… Подогретый сочувствующим взглядом Руфины, он ещё долго жаловался на негодного врача, пока не спохватился и не понял, что как-то слишком много говорит о себе, и замолчал. Но Руфина, успевшая влюбиться в его тихий хрипловатый голос, наклонилась поближе и спросила со всей деликатностью, которая казалась неуместной на её деловитом лице: — А домой ты тоже возвращаться не хочешь? Олле кивнул, принимаясь терзать раскрошенную котлету. Что-то в пареньке бурлило, просилось наружу, и вид у него сделался такой расстроенный, что Руфина захотела посадить его к себе на колени и покачать, как ребенка, пока он не сознается, что его мучает. Но Олле, собравшись с духом, выдавил рыдающим голосом: — Боюсь, что опять начнется это «Олле, ещё ложечку», «Олле, ты будешь ужинать?», — передразнил паренёк кого-то тоненьким голоском, — весь день слушать разговоры об этой чертовой еде! А я только-только в себя пришёл… Да и Пелле… Он давно уже с нами не живёт, но когда я о нём думаю, то чувствую себя так, будто зимой на улицу в одной футболке вышел. — А снимать ты не можешь? — спросила Руфина, изо всех сил желая поддержать его хоть как-то. Олле кисло поджал губы и оттянул рубашку на животе, словно хотел ущипнуть себя за несуществующую складку жира. Руфина стыдливо прикусила язык, но молчать долго не смогла. — А ты работаешь где-нибудь? — Нет, учусь. Колледж, — бросил Олле, загребая вилкой рис. — А на кого? — любопытно приподняла брови Руфина и, опустив длинные ресницы, намекнула тем тоном, которым обычно предлагают совсем другое, — а то у меня главный бухгалтер уже зашивается… — Инженер. Промышленное строительство, — буркнул Олле, тактично делая вид, будто не заметил этого пошловатого предложения, и отвел взгляд, когда из уст Руфины вырвался восхищенный вздох. — Мне всего год остался. А совмещать я не пробовал. Да и не знаю, выйдет ли сейчас. — А то я бы устроила тебя, — протянула Руфина, глядя, он как медленно жуёт жемчужно-белые зёрнышки, и задумалась вслух, — просто если бы ты не учился, дело другое. Я-то сама только одиннадцать классов закончила, а высшее получала, когда уже работала. Так толком ничего и не запомнила, одни обрывки, потому что на курсы приходила после работы уже никакая. Или тебе дома совсем невыносимо? Родители же у тебя вроде хорошие… — Я тоже раньше думал, что они хорошие, — процедил Олле, — пока не понял, что им насрать, что по вечерам я часами бегаю в парке и после обеда по полчаса блюю в туалете. Ощущение такое, будто они родили меня так, поиграться. Да, я знаю, что любовь — это забота. Но они только закармливали меня до тошноты. Даже когда меня разнесло до ста пятидесяти, маме всё казалось, что я тощий и бледный. А то, что я через пятнадцать минут после обеда с ума от голода сходил, это не тревожный звоночек, а здоровый аппетит растущего организма! — выпалил он и стиснул вилку в тощих пальцах с такой силой, что она чуть не погнулась. — Зато у тебя есть родители, — осадила его Руфина. — А у меня вот никого нет. Ни мамы, ни папы. Мама умерла в родах, а папаша — я его и не видела никогда. И детей у меня тоже нет. Ты, наверно подумаешь, как круто, что я сама себе хозяйка и могу делать, что хочу. Но кому-то в одиночестве хорошо, а я одна не могу. Олле уткнулся в чашку смущённым взглядом и пробормотал, не зная, куда себя деть: — Твоя правда. Он не понимал, что влечёт его к этой женщине — нетерпеливой, даже взбалмошной, и в то же время доброй и до милого простодушной. Но честно хотел разобраться. Разложить чувства по полочкам, как всегда. Однако анатомировать любовь оказалось не так-то просто. Олле не замечал, как с каждым днём его всё крепче притягивало к Руфине. Поддавшись её очарованию, он уже сам звал её к себе в номер, угощал чаем и включал свои любимые песни — самые нежные, самые душещипательные. Да, Руфина была на десять лет старше — но Олле ни с кем больше не ощущал такой…защищённости. Заглядывая в её шоколадно-карие глаза, он будто приходил в спокойное и безопасное место. А из объятий Руфины не хотелось вырываться, как из-под тёплого одеяла по утрам. Да, кое-где ей не хватало утончённости, деликатности, но огонёк любви, разгоравшийся в душе всё сильнее, сглаживал углы, зализывал неровности — Руфина представала в глазах Олле почти идеальной. Почти — потому что одним уголком охваченной любовью души Олле оставался строгим прагматиком. Тем въедливым и занудным типом, который вечно хотел знать что, зачем и почему. Этот рационалист заставлял Олле подолгу копаться в своей душе и искать, чем ему так сильно полюбилась Руфина. И с чего эта великолепная, прекрасная женщина вздумала отвечать взаимностью ему — жалкому, тощему, нищему ничтожеству? Причина долго не находилась — Олле перебирал множество поводов, но все казались ему какими-то неубедительными. Пожалуй, Руфина всё-таки видела в нем не страшный скелет, который следовало как следует накормить, а личность, пусть и разрушенную почти до основания. И в голове у Олле это никак не укладывалось — вместе с окружающими он привык считать себя всего лишь вместилищем для желудка. Руфина, конечно, тоже порой заглядывала в его тарелку — ну как же без этого — но ей Олле смог простить и это. Ей, божественной и пленительной, он разрешал всё. Олле уже дышал Руфиной, как воздухом. Но Руфине настало время уезжать, а Олле, которого доктор Ульсон уговорил остаться до конца августа, так ничего ей и не сказал. Но признаваться прямо сейчас женщине, которую знал только две недели, смысла не видел — чувствовал, что у них всё ещё впереди. Во-первых, Руфина не раз жаловалась ему на одиночество, а во-вторых, за две недели, что Олле осталось отбыть в санатории, она вряд ли успеет найти себе кого-нибудь. Это, признаться, немного тешило остатки самолюбия, коим Олле был наделен далеко не так щедро, как старший брат, и юноша, глядя на себя в зеркало, смог горделиво расправить вечно согнутые плечи. Ненадолго — мысль о предстоящей разлуке незаметно подкралась сзади и жесткими пальцами опустила уголки губ Олле вниз. Из зеркала снова смотрела привычная, но ненавистная гримаса уныния. Руфина сама была не рада уезжать — за эти недели она всем сердцем прикипела к Олле, и, когда он провожал её к воротам санатория, едва не плакала от разрывающей грудь тоски, словно мать, которую разлучают с любимым ребенком. Олле плакать не хотелось — но он, бледный и подавленный, в своих чёрных одеждах, выглядел так, будто провожал Руфину не домой, а на её же собственные похороны. Но Руфина уже придумала, как прогонит с его лица это удручающе мрачное выражение. Остановившись у ворот, Олле обнял Руфину — очень осторожно и неуверенно, едва прикоснувшись к её тёплому телу. Он всё ещё не мог понять, почему Руфине так нравится держать в объятиях его тощее, костлявое тело — и недоуменно приподнял брови, когда девушка протянула ему бумажку со своим телефоном. — Если что-то случится, я всегда смогу приютить тебя, — пояснила она, нежно касаясь тонких пальцев Олле, — да и я буду очень рада, если ты заглянешь ко мне на чашечку шоколада. Олле слабо кивнул и спрятал драгоценную бумажку в рукав. День выдался холодный, и после тёплых объятий Руфины он трясся, как осиновый листочек, который вот-вот сорвёт пронзительным ветром. — Хорошо доехать тебе, — произнёс он дрожащим голосом, хотя с губ чуть было не сорвалось совсем другое. Руфина угадала эти слова подспудно, тем чутьём, которое пробуждается у всякого влюблённого человека, и ободряюще улыбнулась побелевшему от холода юноше, который едва удерживался от того, чтобы броситься ей на шею и попросить забрать его отсюда. Но Руфина не могла этого сделать. Она лишь виновато сдвинула брови и медленно выпустила его холодную руку. Уходя, она не раз оборачивалась, чтобы поглядеть на него — как казалось, в последний раз. Олле так и стоял посреди дорожки, спрятав руки в карманы — высокий, тоненький, словно прутик, который ураган может лишь согнуть, но не переломить. Шоколада Руфине в этот момент совсем не хотелось.