Шоколадница

Олле написал тем же вечером — задвигая щеколду, Руфи почувствовала, как вибрация телефона щекотнула бок, и, руководимая шестым чувством, улыбнулась невольно. «Хорошо доехала?» — эти два коротких, но исполненных заботой слова заставили улыбнуться её ещё шире. «Всё в порядке, — тут же набрала Руфи, едва попадая пальцами-сосисками по клавиатуре. — Уже скучаю». Ответ пришёл спустя мгновение — видно, Олле глаз не сводил с телефона. «И я скучаю. Не знаю, как доживу этот месяц без тебя». Это звучало почти как признание в любви, но Руфи слишком устала после долгой дороги и толкотни в магазине, чтобы угадать настоящие чувства за намеками, которые она никогда не понимала. Лишь показалось, будто слёзы растроганного умиления вот-вот брызнут из глаз. «Ты только кушай как следует, — попросила она, — тогда доживёшь». Олле прислал в ответ гневно нахмурившийся смайлик, но Руфи знала — злится он не искренне, а по привычке. На неё Олле агриться за подобные напоминания просто не мог. Руфина уже заметила, что от неё паренёк даже самые бестактные фразы сносил без обиды. Это явно намекало на нечто очень ободряющее, что согревало сердце и румянило щёки. «Ладненько, мне на работу завтра, — боясь, что разговор слишком рано свернёт в какое-нибудь неловкое русло, выкрутилась Руфина и прибавила грустный смайлик. — А ты лечись спокойно и отдыхай». Пожелав Олле доброго вечера, она в последний раз поглядела в окошко чата, причмокнула губами, словно посылала воздушный поцелуй через экран, и положила на кухонный стол два пёстрых целлофановых пакета — рыбные котлеты и рис с зелёной фасолью. Руфи могла бы купить готовое второе блюдо в кулинарии, но после санатория хотелось именно здоровой пищи. Пусть и совершенно в нездоровом размере — желудку Руфины бабочек в животе было мало. За две недели, проведённые в санатории, он привык к тяжёлой, сытной еде — и не собирался снова питаться бесплотным шоколадом. Однако Руфи ему бы и не дала. Олле объяснил, что готовить не так уж сложно, и Руфина, бросив на сковородку замороженные рыбные котлеты и высыпав в кипяток овощную смесь, окунулась в социальные сети. За месяц, что она провела наедине с собой, в её телефоне накопилось множество весточек от людей, которые не общались с ней много дней и которым непременно захотелось связаться с ней именно сейчас — подчинённые, подруги, случайные знакомые… Но Руфи проигнорировала красные огоньки непрочитанных сообщений и набрала в поиске одно имя. Олле Тэгнелл. Соцсеть беспомощно развела плечами. Тогда Руфи повторила запрос, в недоумении нахмурив тонкие брови. Однако надпись «пользователь не найден» высветилась и после этой попытки. Руфи порядком удивилась, чуть не забыв про шкворчащие на сковородке котлеты. Хотя, раз Олле стеснялся своей внешности, то наверняка сидел в интернете под выдуманным именем. Можно было бы отыскать его через страничку Пелле, но лишний раз любоваться этой мерзкой рожей Руфина бы не смогла. Но как бы ей не хотелось набрести на фотографии Олле окольными путями, через полчаса Руфина сдалась и глухо застонала сквозь зубы, впившись в раскалившийся экран ноющими глазами. Соцсети не отвечали, интернет беспомощно пожимал плечами — Олле, несмотря на знаменитого брата, медийной личностью не стал и в богемных кругах тем более не светился. Оставалось собраться с духом и ткнуть на страницу Пелле. Руфи хорошо помнила, что он часто постил фотографии с родными — может быть, хотя бы на одной ей удастся увидеть Олле. Из последних сил сдерживая теснившееся в груди отвращение, Руфина краем глаза — чтобы не сделалось ещё хуже — листала однообразные посты, которых за двенадцать лет, что она не видела бывшего, накопилось целое море. Последние были посвящены тому самому ребёнку, для которого Пелле столь тщательно выбирал молочную смесь тогда в магазине. И хотя малыш, которого Пелле держал на руках и целовал в лысую макушку, был ни в чём не виноват, Руфи брезгливо скривилась. Фотографий Олле у Пелле она не нашла. Ни одной. Словно никакого брата и не было. Последней надеждой оставалась страничка госпожи Тэгнелл — Руфи наткнулась на неё в подписках Пелле, посреди длинноволосых металлистов и менеджеров. Подписчиков у неё оказалось неожиданно много — должно быть, фанаты Пелле надеялись найти у неё в альбомах какой-то особо лакомый компромат на своего кумира. Такой альбом у госпожи Тэгнелл и вправду имелся — на целых триста фотографий. Руфи медленно перевела дух и отложила телефон — ей надо было собраться с мыслями. Рис и рыбные котлеты оказались пресными, почти безвкусными — в котлетах самую малость язык пощипывало перцем. Она уже думала взять пряности из бакалейного шкафчика, но для этого нужно было вставать и тянуться к верхним дверцам. К тому же, как Руфи читала в каком-то блоге, у людей, злоупотребляющих острым, кожа становилась грубой и красной — а прежде времени расставаться с красотой девушке как-то не хотелось. В конце концов, Руфина теперь ела для того, чтобы жить. А не жила, чтобы есть — как некоторые. Желудок, гневно урчавший, успокоился только после нескольких ложек риса — и Руфи, кое-как утолив голод, вернулась к телефону. Совместных фотографий из детства у Олле и Пелле не было — всё-таки, их разделяли пятнадцать лет и не самые тёплые отношения. Но оба показались Руфине просто ангелочками — хоть она детей терпеть не могла. Глазастые, с розовыми щёчками и аккуратными носиками, они бы заставили Руфину растаять от умиления, не будь такими толстыми. Не милая детская пухлость, вовсе нет — и хотя дети выглядели весёлыми и довольными, вид у них был немного болезненный. Руфина не раз видела таких малышей, когда работала в «Сладких облаках». В мире бумажных денег этих малюток потащили бы к диетологу, а не стали бы покупать им вторую порцию мороженого. Но в их мире детское ожирение не было проблемой. Ребёнок сыт, весел, а если проголодается, то съест что-нибудь вкусное, а не будет плакать над отвратительной полезной едой. Все эти дети — румяные, перекормленные, избалованные — выглядели счастливыми и довольными. Все, кроме Олле — несмотря на свои объёмы, он на всех фотографиях казался несчастным. Хотя, как Руфи успела заметить, он всегда носил одно и то же выражение лица — постное, грустно-задумчивое. Этого малыша хотелось взять на руки и поцеловать в макушку — лишь бы он улыбнулся. Олле-подростка она узнала не сразу — тем более с другой причёской и фигурой, которая едва поместилась в кадр. Одни глаза — большие, бесконечно печальные — показались немного знакомыми, хоть и терялись за непривычно розовыми щеками. На фотографии этот чужой, другой Олле сидел на узковатом для его форм стуле, сложив руки под грудью — наверное, хотел недовольно скрестить их, но складки жира на боках, которые было отчётливо видно под тонкой чёрной футболкой, и разбухшие плечи мешали это сделать. Сидел он странно — сдвинув колени, хотя массивный живот наверняка лежал на них невыносимой тяжестью. Лишний — действительно лишний — вес его не портил. Если не видеть всего, что ниже шеи, можно было бы сказать, что довольно благообразное лицо принадлежит гораздо более худому человеку. Причёска с заколотыми на висках волосами, как у эльфов, открывала пухлые щёки и округлости за ушами, но шла ему. Похоже, эта фотография была сделана незадолго до той ужасной истории — ведь изобильные формы этого подростка порадовали бы сердце любой матери. Но теперь Руфи ещё больше не хотела, чтобы Олле возвращался к этим формам. У неё были знакомые, которые за год менялись до неузнаваемости, превращаясь из стройных палочек в бесформенные мешки с жиром — нередко под руководством своих половинок. Кого-то, может быть, это и привлекало, но не Руфину. Своего жира ей было более чем достаточно, а Олле она полюбила худым. Рядом с собой она желала видеть его именно таким, похожим на карандаш. Руфи отлично помнила, с каким отвращением Олле говорил о фетише своей матери — и, сохраняя фотографию на телефон, подумала, что для разговора с ней точно найдёт нужные слова. В двадцать лет не у всех есть смелость откинуть тяжесть материнского крыла — и Руфина была согласна помочь в этом любимому. Она плохо представляла, как госпожа Тэгнелл отреагирует на любовь ребёнка к женщине на десять лет старше, но уже не собиралась отступаться от идеи остаться с ним. Даже если Олле ради этих отношений согласится порвать с семьёй — настроилась Руфина на самый худший вариант. Мнение госпожи Тэгнелл Руфину, признаться, не волновало. Зачем слушаться чужую мать, если у неё и своей-то не было? Но пока Олле предстояло лечение, и Руфи, не желая проводить время в одиночестве, хотела нанести визит подругам. Возможно, помириться. *** В доме Кэйсеров, как всегда, густо пахло едой — и этот тяжёлый запах впервые за пару лет не вызвал у Руфи отвращения. Жаль, Брун ушла куда-то, не сможет убедиться, что она теперь нормальная. Даже сосиски полюбила, вот! Кстати, а где Брун?.. Руфина растерянно оглянулась, не увидев одежду подруги на крючке. Она же только ради Брун сюда и приходила! — Расстались мои девочки, — со вздохом объяснил полностью седой и от этого ещё более постаревший Манфред, стягивая с Руфи плащ. Эта его отеческая нежность, распространявшаяся на подруг дочери, Руфину всегда очень трогала. Пусть она и не могла представить, как принимать помощь от собственного отца. Манфред, судя по измученному виду — господи, он даже похудел! — окружил Юстину круглосуточной нежностью. Конечно, Брун же теперь не при делах! — А чего так? — у Руфи, по правде сказать, как гора с плеч свалилась, и словам не хватило вежливого сочувствия. Последнее время она подспудно догадывалась, что добрая, сильная Брун тратит свою драгоценную жизнь не на того человека. Брун ждала обратной связи, а Юстина хотела только есть и толстеть. А кто её кормит, по сути, всё равно. — Брун жаловалась, Юстина слишком холодная, — об этом Руфи и думала, но Манфред, кажется, искренне оплакивал их расставание. У толстых стариков всегда жалкий вид, женщина это давно заметила — но отца Юстины, которому солидность заменяла красоту, портила ещё и усталость. Та же гигантская неизгладимая усталость, недавно окрасившая лицо Брун серыми тенями. — Как раз когда ты уехала, девочки это обговорили. Брун просто собрала вещи, Юстина даже не уговаривала её остаться. Мы с Устином и поняли, что-то неладно. Теперь вот вместе живём, кто же за моей булочкой ухаживать будет? Ладно, что я всё говорю, проходи, у тебя ноги уже устали стоять. Он прижался спиной к стене, пропуская вперёд. Руфи пришлось поворачиваться боком — обладая бёдрами чуть уже автомобиля, коридоры она недолюбливала. А теперь обстановка, лишённая неосязаемого присутствия Брун, стала казаться ещё более неуютной. Точно, надо позвонить Брун и заехать к ней, если она ещё работает в стейк-хаузе. Услышать историю со стороны обвинения, так сказать. — Брун рассказывала, ты лечилась от сахарной зависимости. Смотрю, лечение пошло тебе на пользу, просто розочка! — на комплименты Манфред был мастер, писатель всё-таки, и Руфина слегка покраснела, не стесняясь признаться: — Я немного влюбилась на курорте, — она смущённо поправила волосы, обнажая порозовевшее ухо. — Возможно, всё дело в гормонах. Манфред, которому все три девушки поверяли сердечные дела, даже просиял. Он, пожалуй, больше всех ждал, когда у Руфины появится парень. И улыбнулся, проводя её за собой: — О, мы с Юстиной с удовольствием послушаем. Из спальни выглянул Устин, тоже какой-то побледневший и сдувшийся. Их с Манфредом разница в возрасте не казалась столь заметной, как раньше. «Падение дома Ашеров», честное слово! Неужели всё из-за Юстины? Насколько же всё плохо, что к уходу за избалованной неженкой пришлось привлечь всю семью? Руфина чуть не выпалила это вслух, из самых лучших побуждений желая вправить мозги задолбавшимся родителям, которые обменялись парой таинственных шепотков, но вид растянувшейся в кровати Юстины поставил всё на свои места. Она не печатала, хотя время было рабочее — Руфина не сразу отыскала взглядом ноутбук, погрёбенный под кучей обёрток — а ела свёрнутую в рулон пиццу, откинувшись на подушки. И как только пролежни не появились от постоянного лежания? Хотя, за ней, должно быть, хорошо ухаживают — широкая зелёная футболка и голубые штаны были свежими, каштановые волосы чисто блестели. Не будь Юстина такой толстой, её внешность вызывала бы симпатию. Но эпитет «толстая» к её внешности больше не подходил, девушка из него выросла. По сравнению с прошлым разом она прямо так…заметно поправилась. — Привет, — Руфина испугалась своего дрожащего голоса. — Отлично выглядишь! «А сказать правду слабо, да?» — упрекнул внутренний голос. Руфи смирилась, что в их обществе понятие красоты поменялось за последние двадцать лет. Толстухами восхищались, но не считали богинями плодородия — потому что болезненно тучная женщина не в состоянии выносить ребёнка. К огромным мужчинам, вроде Устина, это тоже относилось. Мерилом красоты стал жир, сам по себе, но Руфи в глубине души придерживалась старых понятий. Валики сала, предмет гордости Юстины, вызывали у Руфи лишь возбуждённое отвращение. Вроде и противно, а хочется ещё посмотреть. Юстина медленно повернула к ней голову, без зазрения совести вытерла свободную руку о футболку — на глазах у стоявших возле двери отцов, бесстыдница! — и воскликнула: — Руфи! Ты вернулась! А чего не предупредила? Мы бы все устроили ужин в твою честь! «Тебе бы только жрать, милочка», — Руфина с трудом удержалась от кислой улыбки и украдкой поискала взглядом место, куда бы присесть. На кровати — точно нет, бёдра Юстины подбирались к краям, как вода из опрокинутого стаканчика. А ведь она никогда не была широкобёдрой! Просто сидела, раздвинув ноги, чтобы освободить место животу, выплескивавшемуся на кровать почти до лодыжек. Пока Руфи думала, Устин и Манфред уже пододвинули ей под зад широкую банкетку. Просто золото, а не родители — правда, порой слишком уж заботливые. Насколько надо баловать своего ребёнка, чтобы позволить отъесться почти до неподвижности? Будь у Руфи ребёнок, она бы не дала ему так безобразно расплыться. «Хотя, сама хороша — еле на банкетку помещаешься, смотри не сломай», — опять влез ехидный голосок. Раскрытый рот и широко распахнутые глаза Руфины Юстина посчитала за восхищение. И вернулась к еде, гордая продемонстрировать обжорство, из-за котрого лишилась жены и, судя по тяжёлому вздоху Манфреда, упала в глазах собственных родителей. Ломтик ветчины упал ей на грудь, Руфи передёрнуло от отвращения. — Булочка моя, мы же тебя только что переодели, — Устин с тихим ворчанием протиснулся мимо банкетки, чтобы положить себе в рот выпавший кусочек и оправить на дочери футболку. Юстина его как будто не заметила, продолжая объедаться, у Руфины аж глаза на лоб вылезли. Нет, она позволяла себе быть неряшливой, когда никто не видел — но вот так, на глазах у всех… Упаси макаронный монстр! Руфи бы от стыда умерла. И точно бы не захотела, чтобы с ней обращались, как с несмышлёной малышкой. Хотя, Устину и Манфреду это вроде в радость, раз Юстина не похудела. Или отчаялись её вразумить. — Девочки, мы пойдём, заварим чай, — прошипел Устин извиняющимся тоном и скрылся вместе с мужем. Наладить диалог с обжорой нелегко, и без молчаливой поддержки мужчин Руфине стало ещё более неловко. Манфред прав, Юстину поглотила нарциссическая любовь к своему телу. Она вела себя как жадный кукушонок, выкинувший из гнезда названых братьев. Юстина мельком оглядела гостью и заметила недовольно, ненадолго прекратив есть: — Ты с лица спала, мне это не нравится! — Да ну? — лицо Руфины исказил нервный смешок. — А ты, я смотрю, поправилась! И что, совсем совесть не мучает? В голубых глазах Юстины проступила недобрая прозрачность. — Я понервничала на фоне расставания с Брун, — процедила она. — Зато результат впечатляет! Я больше не встаю, а Брун было нужно, чтобы я везде с ней ходила! — Брун нужны были нормальные отношения, поросёнок, — подула она на пламя разгорающегося спора. — А не бочка с салом, которая не видит дальше собственного носа. Подбородки Юстины задрожали. — Если ты пришла оскорблять меня, то уходи. — Я хотела увидеть Брун, так что… Руфине стоило большого труда не выдать, каких трудов ей стоит подняться с банкетки — похвастать перед Юстиной своей независимостью было важнее. — Смотри, как бы родители от тебя не отвернулись, — бросила она на прощание. — Будь у меня такие, я бы для них в лепёшку расшиблась. А ты ими помыкаешь. Ну, смотри, дело твоё. Её услышал Устин, вернувшийся с чаем и целым подносом сладостей — и Руфина прикусила губу, столкнувшись с ним животом. Удлинённое лицо мужчины обиженно вытянулось, пухлые губы задрожали — но ругаться, к удивлению Руфины, Устин не стал. Сам всё прекрасно понимал, похоже. — До свидания, — Руфи неуклюже развернулась, пропуская его в комнату, и боком вышла в коридор. Не хотела становиться свидетелем семейной сцены — как никогда ощущала себя здесь лишней. Манфред тоже виновато отводил глаза, помогая Руфи просунуть руки в плащ. Выходя на улицу, Руфина не оборачивалась. К родителям Юстины всегда относилась с уважением, но теперь они безвозвратно упали в её глазах. Руфина не видела смысла ни оставаться, ни приходить сюда больше. *** Наполненные поездками дни напоминали Руфине времена работы курьером. Собачьей работы на рабских условиях, честно сказать. Зато сладости выдавали бесплатно и коллектив был хороший, хоть какие-то приятные воспоминания. Брун работала су-шефом в стейк-хаузе «Крылья буйвола» в центре города. От «Шоколадницы» он находился довольно далеко, и Руфи, уладив пару дел в кафе и добравшись до подруги, захотела есть. Пусть и после встречи с Юстиной думала, будто навсегда потеряла аппетит. При всей нелюбви к мясу она не отказалась бы от чего-нибудь сытного — и привычно, без стеснения, проскользнула в дверь «для сотрудников». На кухне кипела жизнь: стучали топорики, шипели сковородки, журчала вода. От запаха пряностей и жарящегося мяса Руфина чуть дурно не стало. Повара, в чёрной немаркой форме и красных фартуках, метались туда-сюда, похожие на демонов чревоугодия. Такая уж работа в общепите — карьерный рост только в ширину. Интересно, преобразилась ли Брун подобно коллегам? Вон тот трудящийся над отбивной поварёнок, в прошлый раз, помнится, был совсем худеньким. — Руфи! — женщина сразу узнала голос, но не подругу. К счастью, фигура была ни при чём — просто Брун зачем-то повязала красную косынку и натянула её на брови, лишь несколько лиловых прядей торчали сзади. Женщины обнялись, даже не пытаясь обхватить друг друга, и Брун утащила Руфину в свой кабинет, тёмный и прохладный, где почти не пахло мясом. Под слоем мягкого сала, делавшего величественную фигуру Брун похожей на огромные песочные часы, до сих пор прятались неплохие мускулы. — Рассказывай, — нетерпеливо потребовала Брун. Похорошела, отметила про себя Руфи — бледного замученного призрака, которого она видела перед отъездом, как ни бывало. А красная косынка шла ей, бросала румяный отсвет на круглые щёки. — Про меня-то Юстина уже всё разболтала? — Да я только что от неё, — отмахнулась Руфина. — Уж не хочу знать, что у вас там было, но на Устина и дядю Манфреда просто жалко смотреть. — Я и сама не хотела уходить из-за них. Они же не молодые, надо им жизнь облегчить. Эту ж тушу ворочать — надовёршься! Но решила не повторять твоих ошибок. На последних словах Брун понизила голос — в кабинет заглянул поварёнок с большим блюдом в руках, источавшим слабый запах мяса, даже не невыносимый. С тарелки на Руфину взглянул кусок белого поджаренного филе в живописную чёрную полоску, окружённый красными и зелёными овощами. Последний раз она ела такое, когда жила с Брун… Та была и осталась мясоедкой. — По твоим скупым сообщениям поняла, ты сейчас вроде как на диете, — объяснила неожиданное подношение Брун, пока Руфи разглядывала еду, — специально для тебя самый нежный вариант, куриная грудка с брусничным соусом, ты у нас мясо не любишь. Могла бы и почаще писать! — упрекнула она и с материнской нежностью потрепала Руфину по щеке. — Некогда, — Руфи осторожно отрезала кусочек, наколола его на хрустнувший перец вместе с листом салата. — Я же влюбилась. То, что она неловко промямлила в доме Кэйсеров, стремительно обросло деталями, так и полезло наружу. С Брун хотелось делиться — что бы ни случилось, Руфи хотела ощущать её лучшей подругой. — Та-а-ак, — Брун в ожидании положила подбородок на пухлые белые запястья, заглянула в лицо мнущейся Руфине. — Кто же растопил твоё сердце? — Ты упадёшь, — прожевала Руфи вместе с кусочком сочного куриного филе. Никогда бы не подумала, что тощая сухая курица может быть такой вкусной! — Брат Пелле. Брун ахнула, прижав ладони к щекам, а Руфи разразилась градинами смешинок. — Чего-то не припомню, чтобы у него был брат, — переварив шок, нахмурилась Брун, добрые карие глаза недоверчиво сузились. — Смотри, не наступи на те же грабли! — А он есть. Очень милый мальчик, с закидонами, конечно, но вырос и оказался куда лучше Пелле, — хмыкнула Руфи. — Не беспокойся. Вкус мяса до сих пор вызывал отторжение, но терпкая сладость соуса немного смягчала ощущения. Неизвестно, кто готовил, может тот начинающий поварёнок, но руки у него определённо золотые. — Невозможно. — Брун потрясла головой, из-под косынки выбилась ещё прядь, на этот раз розовая. — Я думала, после Пелле ты всех мужчин ненавидишь! — Они не все плохие, — мягко возразила Руфи и усмехнулась, — хотя, тебе не понять. Брун обиженно надула губы — то ли в шутку, то ли всерьёз. Мужчин она уважала только в виде Устина и Манфреда — и то, неизвестно, что чувствует к ним сейчас. Брун всегда держалась бодрячком, прятала все чувства подальше, а не раскисала у всех на виду, как Руфина. Вдруг ей сейчас тоже тяжело… — Ой, я после Юстины в отношениях с девушками разочаровалась! Лучше покажи парня этого. Он такой же красавчик, как Пелле? — Лучше, — Руфина протянула ну телефон. — Только он сейчас худенький. Прям очень. Густые брови Брун резко поползли к косынке, заплывшие глаза, удивлённо распахнувшись, выступили из-за щёк. Казалось, она не могла соотнести фотографию толстого подростка и слова Руфины, ещё и произнесённые этим влюблённым тоном. Руфи знала, Брун не станет осуждать вес её возлюбленного — Кэйсеры, хоть и были все законченными фетишистами, считали, что свое тело надо любить таким, каким оно тебе нравится. Брун от Кэйсеров откололась, но их убеждения наверняка застряли в её сердце. — Слушай, да он красавчик! — в тоне Брун, изучавшей фотографию, проскользнуло приятное удивление. — Очень на тебя похож. Теперь глазами хлопала Руфина. — Неужели? Да, у Олле были большие карие глаза и длинные каштановые волосы, но Руфи даже и не подозревала о сходстве. Какое сходство, если она — жирная корова, а он — тощий карандашик? — Прямо как брат родной, — вытаращив глаза в изумлении, Брун вернула телефон и сложила руки на обтянутом красным фартуком животе. — Только у тебя глаза как у курицы, — с любовным смешком заметила она, — а он умный мальчик, сразу видно. — Инженер, — Руфина с удивлением и умилением почему-то обнаружила в своих интонациях почти материнскую гордость. — Как же это он говорил? Промышленное строительство, вот! — Да уж, не нам с тобой чета. Говоришь, он худой, и насколько я понимаю, ещё и моложе тебя? В этом сознаваться было неприятнее всего. Руфина готовилась к осуждению, представляла свою реакцию на шутки про «шугар мамми». Ну а чего она хочет, заводя отношения с бедным парнем, который, может быть, нашёл бы счастье с ровесницей? Однако она не услышала ни одной недовольной нотки. Лишь невинное любопытство, естественное для подруг. — Ему двадцать, — Руфина попыталась звучать так, будто в этом нет ничего зазорного. Не получилось — голос всё равно дал петуха, скатился в печаль, и она подпёрла рукой отяжелевшую голову. — Он лечился от анорексии, такой же травмированный, как я. Это нас и сблизило. У него талия тоньше моего плеча, реально. Я не верила, что такие люди ещё где-то остались, пока сама не увидела. — Руфи, — Брун коснулась её запястья мягкими пальцами, густой низкий голос гудел заботой и нежностью. — Фигура это фигня. Главное, что у человека внутри. Я полюбила Юстину, когда она была худой, влюбилась в её сердце. Другое дело, что она больше хотела разжиреть, чем быть со мной. А твой парень… У него серьёзное лицо, умные глаза, мне он нравится. Если он любит тебя, если он нормальный, тебе не надо переживать, что подумают окружающие. Я понимаю, он не хочет быть толстым? Ну и ладно! Твоего богатства, — она любовно ущипнула Руфину за шею, — хватит на двоих. — Я не спрашиваю разрешения, встречаться с ним или нет, — Руфи с улыбкой увернулась от её руки. — Просто хотела поделиться! Не хочу думать, что моя компания закончится на парне… — прибавила она с тихой тоской и увела глаза вбок. — Ещё и таком проблемном. — Думаешь, я тебя не понимаю? У меня ты тоже теперь одна осталась, — Брун дрогнула, и маска её обычной весёлости рассыпалась, обнажив настоящее лицо — бледное и печальное. Руфина не выдержала — поднялась, оставив недоеденную курицу, обняла Брун и привлекла её лохматую голову себе на грудь со всей теплотой, с какой могла. Больше она не могла оставаться в стороне, делать вид, что не замечает странностей этих отношений. — Мы все очень любили Юстину, — Брун потёрлась носом о её дряблое плечо, попыталась соединить руки у неё на спине. — Делали всё для её мечты! Сколько я работала, чтобы её прокормить! Устин и папа как её баловали! А она оставалась холодной, хотя с её весом ей везде нужна помощь. — В смысле «хотя»? — осторожно перебила Руфина. — Сложно объяснить, — Брун неохотно высвободилась, перевела дух и указала на кресло. — Садись, у тебя ноги устанут. Манни мне рассказывал, но я не очень поняла. Так вот, — продолжала она, нервно ощупывая огромную грудь, будто проверяя, в порядке ли сердце, бьётся ли ещё. — Манни где-то прочитал, что уход за человеком её размеров надо воспринимать не как повинность, а как радость. Обоюдную радость. Совмещать приятное и полезное, если ты понимаешь. — Понимаю… — комок тошноты пополз по горлу Руфины. Она сглотнула и отодвинула еду, в мгновение показавшуюся отвратительной. — Подожди. Она делает всё под себя, а вы радоваться должны?! — Не кричи, у меня сначала такая же реакция была. Это действительно очень смущающе, но приятно, стоит втянуться. Скажу по секрету, когда Устин и Манни упражнялись на мне, я просто растаяла. Понятно, они и от Юстины ждали такой же реакции. Ты же знаешь, она у нас неженка, лишний раз не поднимется — вот нам и приходилось умывать и подмывать её прямо в постели. Мы и комплименты ей делали, и ласкали, всё по советам Манни — а она замыкалась и ждала, когда всё закончится. Думали сначала, она стесняется. — А поговорить словами через рот не судьба? — Руфине снова не хватило сочувствия, наружу вырвалась одна едкая желчь. — Ах, мы объясняли, — на мгновение Брун сокрушённо уткнула лицо в ладони. — А ей не нравилось! Не хотела она переживать наше внимание как двустороннюю связь. Манни жаловался, что она могла бы стать идеальной домашней принцессой, если бы видела и ценила нас. Да и до этого, когда я просто кормила её… — Брун со страдальческим вздохом потёрла лоб под косынкой, — если бы еду подавал автомат, ей было бы даже спокойнее! — Я всё равно не понимаю, как от этого можно получать удовольствие, но допустим, — Руфина устало потёрла виски. — Я считаю, родители её избаловали, а теперь пожинают плоды. Юстина, если ей это так важно, могла бы остановиться на четверти тонны, как все мы, и не становиться никому обузой! Несмотря на раздражение, Руфина в глубине души захотела узнать об странном подходе побольше. Его бесстыдность, непохожая на все перепробованные от отчаяния любовные практики, привлекала её. Звучало грязно — и в то же время невероятно интимно. Может быть, это даже лучше, чем секс! Но сначала — выслушать Брун. Они давно не откровенничали, не до общения было — постоянно мешалась Юстина. Брун потеребила пирсинг в брови, словно боль физическая могла отвлечь её от боли душевной. — Юстина не учла, что с её весом везде нужна помощь. Я бы вот не отказалась, если бы меня так лелеяли! А она… Хотя, она везде была холодной, не только в постели. — Думаешь, она пыталась обжорством компенсировать недостаток эмоций? Тогда понятно, почему с таким трудом набирала вес. Делала это без удовольствия. Интересно, какое может быть удовольствие, но ладно, ладно. Любопытное отвращение, исказившее её лицо, показалось Брун смешным. Она перегнулась через стол, распластав по нему необъятную грудь, и мягко похлопала Руфину по руке. — Спроси своего парня, молодёжь сейчас этим увлекается. На еде наслаждение не заканчивается, надо открывать новые горизонты. А это как раз в духе нашего общества. — Он анорексик, — ядовито напомнила Руфина. — Конечно, говорит, что любит меня, но мой жир и моя беспомощность могут быть ему просто противны! Да и я, пока я могу сама сесть на горшок, никого к себе не подпущу! Брун рассмеялась, всё её тело закачалось, как холодец. Смех остался прежний — раскатистый и добродушный. Руфина даже раздумала обижаться. — Когда так бурно протестуют, — отдышалась Брун, — в душе имеют совсем другое. Это как с латентными геями. Ладно, доедай. Или тебе чего другого принести? Руфи поперхнулась. Брун хитро глядела на неё, будто всё знала. Она всегда хорошо разбиралась в психологии — в отличие от Руфины, которая собственных чувств не понимала. Спасибо Олле, хоть чему-то научил — окружающие больше не казались женщине девчачьими блокнотами на замочках. Она могла прочитать душевные заметки — но понимала их не сразу. — Мне нравится, — успокоила подругу Руфина, отрезав ещё немного курицы. — Надо потихоньку приучаться к мясу. Жевать его, конечно, нелегко! — Заходи почаще и привыкнешь, — подмигнула Брун. — Пока эта работа не сказывается на моей фигуре, тебя будет ждать обед за счёт заведения. — Спасибо. Мне, конечно, далеко от тебя, но я не представляю, как буду питаться в «Шоколаднице». Я себя там чувствую монахом, которого затащили в бордель! У вас есть доставка? Брун протянула ей визитную карточку. — И парня своего приводи. Может, он у тебя станет на человека похож. «Тебе-то наверное посмотреть интересно», — ненадолго ощутила Руфина укол неприязни. Уважение к Олле, да и некоторое стеснение мешало рассказать историю их знакомства во всех подробностях, со всеми некрасивыми деталями, через которые они прошли. И хотя Руфи в жизни бы не подумала, что свяжется с кем-то настолько сложным, ей всё ещё хотелось помочь Олле выздороветь. Вовлекать подруг — только мешать. Но Брун она доверилась бы, пожалуй. Попозже. — Извини, что я опять о своём, — заговорила Брун виновато, когда Руфине принесли вторую порцию мяса, говядину в непонятном, но очень нежном соусе. — Наверное, я ещё не могу оправиться от расставания. — Выговорись, — потребовала Руфина, не дожидаясь бесконечных хождений вокруг да около. — Полегчает. Ещё найдёшь кого-нибудь получше, не сомневаюсь. — Я всё думаю, — Брун сцепила руки на груди, посмотрела так, будто впервые их видела. — Почему Юстина так ко всем нам относилась? Почему не хотела знать, какое удовольствие мы можем ей доставить? Чем я вообще заслужила её холодность?! Руфина чувствовала, это вопросы к жестокому небу, где шевелит щупальцами макаронный монстр, вопросы, на которые не могут ответить на земле. Но в голосе Брун дрожала тоска и истерика — отмалчиваться было просто грубо. Отложенная вилка тихо звякнула. — У меня есть только предположения, — с такой осторожностью Руфина последний раз говорила лишь с Олле, но надежда, сверкнувшая в тёмных глазах Брун, заставила продолжить. — То, что Юстина игнорировала тебя — это ты расплачивалась за то, что отец когда-то игнорировал саму Юстину. Брун долго молчала — думала, и есть в гнетущей тишине тёмного кабинета стало совсем неловко. Руфи ждала ответа, прислушиваясь к грохоту посуды и крикам за стеной. — Чёрт. — Брун грузно и печально облокотилась на стол. — Это очень похоже на правду! Ведь Манни долго запрещал ей набирать вес… — А она хотела этого. Больше, чем чего-либо на свете, — подхватила Руфина. Господи, и тратит же кто-то свою жизнь на настолько дурацкую мечту, гробит ради неё своих родителей! Нет уж, ей такого не надо. Да и Олле, кажется, нравятся её нынешние объёмы. А Брун, однако, задумалась всерьёз. Руфина медленно начала её понимать — всё-таки, они с Юстиной семь лет жили вместе, это большой срок. Но в то же время Руфи радовалась за их расставание — ведь закрыть этот надоевший гештальт, сбросить с плеч непосильный груз она бы по-другому не смогла. — Получается, чтобы Юстина воспринимала их ухаживания как добро и любовь, Манни должен ощутить себя виноватым и просить прощения? — нахмурилась Брун. — Как бы мне ни хотелось, чтобы Юстина ткнулась личиком во всё это дерьмо, да. Уныние, сделавшее милое лицо Брун похожим на серую чёрствую булку, исчезло. Словно ветер сдул мрачную тучу с её лица. Руфина только сейчас поняла, что чуть не забыла улыбку подруги. А Брун улыбнулась, ясно и безмятежно, как будто Руфи стряхнула многолетнюю тяжесть ещё и с неё. — Спасибо. Я хотя бы не чувствую себя виноватой. Оказывается, дружеские поцелуи могут быть очень приятными и нежными, Руфина не знала. И ушла из стейк-хауза такая же красная, как косынка на голове Брун. *** «Как прошёл день?» — поздно вечером брякнуло сообщение Олле. Руфина, позабыв всё, что видела и слышала, как часто бывает после насыщенного дня, пялилась в телевизор. Пересматривала «Шоколад», старый милый фильм из времён бумажных денег, где роскошный граф максимально неуклюжими способами клеился к продавщице конфет. Оба актёра очень походили на шоколадные батончики в нарядной обёртке, Руфине это нравилось. Теперь же она с отстранённостью учёного следила за картинками на экране и проверяла, вызовет ли один из любимых фильмов желание сходить за шоколадкой. Что ж, разговор с Олле отвлёк бы от мыслей о еде куда лучше. Руфи улыбнулась сообщению, будто Олле мог её видеть, и внезапно всё вспомнила. Видно, память сочла воспоминания о сегодняшнем дне травмирующими, раз не подсовывала до сих пор. «Виделась с Юстиной и Брун, помнишь, рассказывала про них?» «Ещё не помирилась с ними?» «Они расстались, поэтому Брун снова моя подруга. Так вот, она рассказала странную вещь. Может, ты об этом слышал…» — Руфина задумалась и задержала палец над клавиатурой, не зная, как сформулировать. Говорить о новом знании казалось слишком стыдно, даже через телефон. Поэтому женщина решила подойти к интересной теме другим путём. И, позвав на помощь макаронного монстра, написала: «Как ты относишься к моему телу?» Олле аж опешил — долго не отвечал. «Мне нравишься ты, а не твоё тело, — написал он, когда Руфина уже думала стереть глупое сообщение, удалить переписку и уйти в монастырь, оплакивать потаённую тягу к извращениям. — Да, я не люблю толстых, и надеюсь, ты на это не обидишься. Ты — исключение. Ты и стройная была очень красивая. А почему спрашиваешь?» Комплименты немного успокоили Руфи — уже не наблюдая за телевизором, она сосредоточенно печатала. «Говорю, я виделась с Юстиной. Меня не было всего месяц, а она, кажется, побила все рекорды по набору веса. Ещё чуть-чуть, и она бы переливалась через края кровати! Мне немного страшно. Я не хочу толстеть, как она. Вряд ли это случится, я давно уже поддерживаю примерно один вес, но всё равно. Это как страх непорочного зачатия», — прибавила она заливающийся слезами смеха смайлик. Олле, напротив, настроился серьёзно. «Ты же одна живёшь, верно?» «Да. Со мной ни одна домработница не уживалась». «Тогда ты в безопасности. Так сильно толстеют, когда есть кому ухаживать. Ты, значит, всё делаешь сама — и в душ ходишь, и по другим делам, уж извини за откровенность. По себе помню, это изматывает и хорошо сжигает калории. А когда лежишь в кровати, и за тобой убирают, как за паралитиком, отчего бы не расслабиться? Тем более, если твой человек считает эту процедуру сексуальной». А из Олле получится хороший муж, подумала Руфина и усмехнулась. Умеет читать мысли на расстоянии! «Вот об этом я и хотела спросить. Как можно убирать дерьмо за обжорой и считать это горячим? Я бы блеванула!» «Вполне тебя понимаю. Я видел, как родители подобным образом баловали Пелле. Не потому, что он слишком толстый для некоторых дел, а из любви. Мне, например, было трудно принимать душ, но ни мама, ни папа не пришли мне на помощь. Хотя я намекал и так, и эдак!» «Если ты считал это проявлением любви, а не помощи, то твои родители мне не нравятся», — поспешила ответить Руфина, пока в ней не закипело негодование. Родители Олле успели натворить достаточно, чтобы никогда не подняться в её глазах, а уж это стало последней каплей. Откармливать ребёнка, потакая своим фетишам, и ничем не помочь ему, прекрасно зная, к чему приводит подобный вес… Госпожа Тэгнелл — мать года. Нет, тысячелетия! Олле сделал вид, что ничего не видел — либо был о родителях того же мнения и устал на них обижаться. Но новое сообщение всё равно показалось готовой к негативу Руфине неожиданно нежным. «А я бы хотел за тобой поухаживать. Ты этого заслуживаешь. Поверь, если это принять, твоя жизнь станет намного легче и приятнее. Ты даже не представляешь, какое удовольствие можешь получить, если лелеять твоё тело как следует». «Странные у тебя фантазии», — ответила Руфина, а сама покраснела. Когда-то они с Брун помогали друг другу принимать душ, хотя с трудом втискивались в душевую кабину на съёмной квартире. Водная процедура, весьма трудная при их размерах и скучная, превращалась в занятие любовью. В такие моменты Руфи откидывала подальше все последствия отношений с Пелле и просто наслаждалась — густым гелем с запахом шоколада, нежными касаниями Брун там, где рука не дотягивалась, тёплой водой и ободряющими словами. И было это совсем не грязно. Руфина была не прочь повторить. «Ты пробудила моё либидо, — тем временем ответил Олле с безмятежным спокойствием. — Значит, я выздоравливаю. А над моим предложением подумай, пожалуйста. Можем попробовать, когда я вернусь». «Только не балуй меня слишком сильно, а то я расслаблюсь и растолстею», — предупредила Руфина и растерялась: то ли приструнить хотела, то ли пошутить. «Ладно-ладно. У меня завтра массаж, буду думать о твоих бёдрах. Они — всё ещё лучшее, что я видел в своей жизни. Сколько на них складок, я никогда их не запомню!» Простые слова, неумелый флирт в духе: «идёшь в душ и без меня?» Руфи часто слышала подобное от парней. Посмеивалась, но ни разу не смущалась до щекотки в животе. Хотелось уткнуться разгоревшимся лицом в подушку и болтать ногами, как девчонке. «Ну вот, а говорил, что не любишь толстых», — ввернула она беззлобную шпильку. Они проговорили до глубокой ночи. Словесные ласки напоминали загадочный шифр, послания с двойным дном — влюблённые словно общались на собственном, секретном языке. Днём никто не заподозрил бы особой страсти в их сообщениях — но Руфина, щёлкая по кнопкам, ощущала себя причастной к какой-то важной, великой тайне. Она ничего не придумывала, сердце подсказывало нужные сочетания. У Олле не было таланта на красивые слова, но ночь преображала и его — Руфина таяла, позабыв обо всём на свете. Они будто снова оказались вместе, как той ночью в санатории, разрушившей всю недосказанность. Распалённая игривыми предложениями Олле, Руфина ушла остудить горящее лицо и, умывшись, впервые пожалела, что у неё нет ванной. Какими бы роскошными не называл любимый её бёдра, из-за их ширины и тяжести Руфина просто не смогла бы поднять ноги на нужную высоту и забраться в ванную. Приходилось пользоваться душевой кабиной — оно и проще, и безопаснее. Интересно, скольких удовольствий она себя этим лишала?