Разве могут быть прекрасны Бесы?

Домишки в этой части города выглядели совсем неприметно: с облупленной краской на фасадах, серые и невзрачные, они вселяли тревогу. Ставрогин поёжился от холода и сильнее укутался в шарф, пряча руки в карманы. – Вот мы и пришли, – улыбнулся Верховенский, постучав в деревянную дверь, которая, из-за расшатанности петель, казалось, была открыта. Изнутри послышался чей-то пьяный голос и неторопливые шаги, – Ну кого там ещё принесло?! Дверь открыл низенький полный мужчина, с большим масляным, будто закоптившимся, лбом, красными от частого пьянства глазами и редкими волосиками, обрамляющими сверкающую лысину. Николай непроизвольно хохокнул от такого колоритного хозяина: "Что ж за друзья эдакие у этого Верховенского..." – Не ужели ты нас не ждал, друг мой? – воскликнул Пётр, не брезгая обняв за плечо мужчину, и шёпотом добавил, – надеюсь, все Наши собрались? Николай шагнул внутрь, будто окунаясь в новый мир, такой отличный от немых и одиноких улочек города. Он был приветлив и шумен, наверняка здесь ютились те самые бодрые и вечно весёлые дебоширы, которых выплёвывает Питер с приходом ночи. В этом мире пахло дешёвым алкоголем и табаком, кажется, даже если не иметь обоняния, можно задохнуться дымом, гуляющим по комнатам этой старой квартирки. Вместе с ним, с кухни трещал гул голосов, пьяная молодёжь о чём-то весело беседовала, раздавались звуки расстроенного фортепиано и чоканья стаканов. Ставрогин вошёл на кухню, тихо став у стены, наблюдая за разгорячённым спором двух студентов. Но как только присутствие загадочного мужчины все заметили, тут же воцарилась тишина, всё внимание публики приковал к себе Николай. Увидев такую реакцию на появление нового гостя, Верховенский загадочно улыбнулся, зыркнул в его сторону и прошёл вперёд. – Господа, знакомьтесь! Мой новый друг, молодой помещик и завидный жених – Николай Всеволодович Ставрогин! После такого объявления все присутствующие театрально захлопали в ладоши, а Ставрогин вальяжно наклонился, тем самым здороваясь. Пётр захохотал, вместе с остальными аплодируя. Наконец-то он нашёл недостающую фигурку для своей шахматной доски, человека, привлекающего внимание каждого раззявы. Пока Пётр, развалившись в старом кресле, наблюдал за склеенной им же компанией, Николай усердно налегал на алкоголь. Казалось, спиртном он пытался разгладить морщинку на переносице, норовившую рассказать каждому о переживаниях её владельца. За стаканом, шёл стакан, за сигаретой, сигарета. Едкий дым проникал в лёгкие, а из них прямиком в голову, спутывая проблемы, завязывая из них несуразные узлы, а потом и вовсе растворяя их. Будто водка в смеси с табаком давала химическую реакцию, способную к уничтожению любых нежелательных мыслительных процессов, подкидываемых совестью. Ставрогин посмеялся своему полёту фантазии, с такими идеями он бы с лёгкостью смог стать уважаемым писателем или критиком, жаль, что для этого каждый раз пришлось бы напиваться до беспамятства. Ему несомненно нужен человек, который бы записывал его тирады. Прямо как Софья Толстая, жена Льва Николаевича, беспрекословно конспектирующая все его идеи. По сто раз переписывая его произведения, она не смела даже сказать слова против своего мужа. Да, этот человек бы ловил всё на лету и вдохновенно переносил на бумагу, не осуждая творца, боготворя его и воспевая. – О чём вы задумались, Ставрогин? – в своей манере, чуть ухмыляясь, произнёс Пётр, – неужто заскучали? – Вы бы стали моим помощником, Верховенский? – выпалил Николай, слишком глубоко окунувшись в свои мысли. Пётр сначала растерялся, он в принципе не ожидал реакции от загадочного и молчаливого гостя, и уж точно не рассчитывал на, хоть и странное и неуместное, но приглашение в «напарники». Верховенский видел, насколько сильно был пьян его собеседник, но не стал спрашивать, зачем ему так скоро понадобился помощник. В любом случае, сближение с Николаем необходимо для осуществления плана, составленного и продуманного до мелочей. Тем временем за столом разгорался конфликт. Два юноши разгорячённо спорили о новом, современном движении, способном "изменить и улучшить" прогнивший мир старых устоев, преобразовать его, полностью перечеркнув и наплевав на традиции предыдущих поколений. – Архимед — подумаешь! Ну, был такой, знаю, голый по улицам бегал безо всякого стыда... Ну и что? При надлежащем уровне цивилизации ему бы яйца за это дело оторвали. Чтобы не бегал. Эврика ему, понимаешь... Или тот же Петр Великий. Ну ладно, царь там, император всей Руси... Видали мы таких. А вот как была его фамилия? А? Не знаете? А памятников-то понаставили! Сочинений понаписали! А студента на экзамене спроси — дай бог, если один из десяти сообразит, какая у него была фамилия. Вот тебе и великий!... И ведь со всеми с вами так! Либо никто вас вообще не помнит, только глаза лупят, либо, скажем, имя помнят, а фамилию — нет... – говорил один. Изрядно напившись, он выглядел, как городской сумасшедший, громогласно кричавший, весь всклокоченный и несуразный, но другие смотрели на него с восхищением, открыв рты. – Да что же вы говорите такое, приятель... И как же жить мы будем, если всё, заложенное предками, рухнет? На чём строить будущее? На руинах? Нужно уважать великих людей прошлого, не зря ж они великие, – сказал второй, Иван Шатов, он был постарше и, вероятно, не так пьян. Говорил мужчина спокойно и с улыбкой, подперев щёку рукой. Он будто насмехался над разгорячённым юношей, готовым взорваться в случае поражения. – Кому это надо, сами вы посудите? Ведь если всех вас уважать, да запоминать, так забудешь, сколько водка стоит! – вдруг выкрикнул совсем молодой мальчишка, откуда-то из толпы. В ответ Шатов лишь покачал головой, встал и заявил куда-то в пустоту: – И были бы они страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся... – он схватил свою шляпу, пальто и направился было к выходу, но замер, встретившись взглядом с Николаем Ставрогиным, другом детства, человеком, на которого равнялся и подражал ему... Пропавшим человеком, от которого ничего человечного то и не осталось, которого любил и ненавидел, от которого хотел избавиться, убрать его образ и своей жизни навсегда, – мне жаль вас, Господа. Дверь квартиры захлопнулась под радостный пьяный гул молодых голосов, все смеялись над Шатовым, вместе с ними смеялся и Верховенский. Но Николаю было не до смеха, опустошив ещё один стакан, он накинул пальто и поспешил на улицу, в надежде не упустить мужчину. У Ставрогина вдруг возникло необъяснимо сильное желание объясниться перед Шатовом, покаяться и оправдаться.