Лабиринт

Сознание возвращалось так медленно. Сквозь сон он ни к чему не прислушивался. Ни дождя, ни шагов… шагов… Разве кто-то ходил? Но вот он услышал дыхание. А затем и биение сердца, ровное и сильное. Холод подбирался откуда-то извне, пока сам Ноткин жался к теплу. Ладони тянулись к теплу, он прижимался к нему головой и плечом. Тяжесть, тёплая, обнимала его и привлекала ближе к сосредоточию живого жара. Там… оттуда и билось такое успокаивающее… Билось… Вдалеке что-то упало. Ноткин вздрогнул в полусне и не сразу понял, что это был за шум. И голоса. Глаза еле получилось открыть. Но до этого он смог наконец вслушаться в неясные, глухие звуки. – … руки-крюки. – Я поймал, не всё упало. – Не всё, не всё. Поднимай. Говорили двое, мужчины, один старше, другой моложе. Где-то сзади и сбоку. Это происходило… у одного из сарайчиков. Ноткин начал вспоминать, где он находился. И видел, как из мутноватого окошка проникал слабый утренний свет. Он был прижат к… нему. К этому мужчине. Тот не спал. – Залило всё… – И ради этого мы пёрлись сейчас сюда? Чуткий слух уловил зевок и совсем неразборчивое бормотание. – Знал же, что крышу раньше надо было починить. Гвозди подай. И застучал молоток. Ноткин не удержался и хлюпнул носом. Дышать ртом было неудобно. Он осторожно взглянул вверх. Мужчина и правда не спал, он тоже вслушивался и сидел очень тихо. Но вот посмотрел на Ноткина и… вдруг поднял ладонь и прикоснулся к его лбу. Будто… будто так мерил температуру. Вторая его рука прижимала атамана ближе к тёплому телу, согревая. Это… абсолютно обезоруживало. – Всё? – Всё. Иди давай, это всё тащи. Уходили. Возились, громыхали ещё чем-то. Тёплая ладонь больше не касалась лба. И это почти вызвало сожаление, ведь Ноткин чувствовал, как холоден был воздух, как было промозгло и сыро вокруг. – Что не разбудил? – спросил он так же гнусаво, но ещё и тихо. В самом деле, Ноткин надеялся, что они пойдут ночью. Дождь закончился, наступило утро. – Как нам сейчас идти-то? Но выражение глаз его молчаливого спутника было очень спокойным. И это каким-то образом внушило покой и Ноткину. Сам ведь был виноват, сам задремал. А этот здоровяк его даже пригрел, на него и сердиться не хотелось. – А ты хоть подремал? Ох… сейчас надо встать. Отлепиться от тёплого большого тела было непросто. Да ещё и пришлось снимать плед, напяливать на себя мокрое и холодное… Ноткин отмотал проволоку и выглянул за дверь. Туман был такой густой, что не было видно забора. – Эй, Медведь, а удача нам улыбается, – сказал атаман, чуть ли не сразу почувствовав, как начали стучать зубы. – Валим. Он понял, что… робеет снова взглянуть ему в лицо. Глупости какие. Не об этом нужно было думать. Скрытые туманом, они покинули убежище и вошли в город. Утро было раннее, на улицах – тихо и пусто, как если бы город вымер. Ноткин зачем-то вёл здоровяка за руку. Тот ведь ребёнком не был, не потерялся бы, но так было спокойнее. Шли в абсолютной тишине, только изредка прерываемой срывающимися с крыш крупными каплями, бьющимися о крышки мусорных баков, да хлюпаньем луж под ногами. А ведь Медведь был босой… – Ещё немного, – пообещал Ноткин, заворачивая в тесную улочку. Ему показалось, туман начал рассеиваться, а им нельзя было попадаться местным на глаза. Пока же им и правда везло. Из окон едва ли были видны даже соседние дома. Он чувствовал себя паршиво. В теле копилось всё больше слабости, голова плохо соображала. Он совсем не думал о том, как им дальше быть… и, быть может, это было даже хорошо. Они дошли до дома. Ноткин отпустил тёплую ладонь и постучал в дверь. Было тихо… он постучал снова, уже не на шутку беспокоясь. Но Душица открыла дверь. Да она же спала! Еле держала глаза открытыми, была как будто немного заторможенной. – Ноткин? Ой!.. – и попятилась, разглядывая Медведя. Ноткин сразу утянул его во внутрь и скорее закрыл дверь. – Всё. Теперь – всё. И начал скорее снимать мокрую одежду, в доме было куда теплее. Душица и Медведь настороженно рассматривали друг друга. Подумать только… – Есть что поесть? – спросил он, стягивая кофту. Душица вздрогнула так, будто очнулась ото сна. – Да… да. Я подогрею. – Спасибо. Давай, пойдём, – он схватил здоровяка за руку и повёл в комнатку. – Ты среди друзей. Она – Душица. Лучшей подруги не сыскать. А здесь пока отдыхать будем. Кровати… думаю, можно раздвинуть… Да хрен с ними, пусть так стоят. И начал переодеваться в сухое. Наконец он почувствовал расслабление. Всё, можно было передохнуть. – Надо хоть тапки тебе найти… Ну чего ты замер посреди комнаты? Присядь хоть. Не промок? И следил краем глаза за мужчиной. Тот смотрел как-то потерянно, а потом показалось, что губы его шевельнулись, но беззвучно. – Ну… присядь хоть. Тебе как, шмотки не жмут? Что нужно было делать дальше? Теперь их тут трое… и Ноткин ничего не знал об этом человеке. Нет, кое-что всё же знал. Чувствовал. Сердце у него было тёплое. И это было самое главное. В сменной одежде было хорошо, даже как будто нос уже не был так заложен, а горло, вот-вот начавшее болеть, не беспокоило. Не беспокоило и то, что он скажет Капелле. К черту. Лабиринт был пуст, так что свою часть уговора он выполнил. А то, что она дала ему оружие… "Не будь жестоким". Воспоминание о её просьбе немного усмирили гнев. Но она должна была сказать больше! Если она знала, кто он, то должна была сказать Ноткину. Заскрипели старые пружины. Мужчина лёг на кровать на спину и закрыл глаза. Мгновение – и он выдохнул и расслабился. Теперь Ноткин мог рассмотреть его получше, теперь-то можно было не опасаться магического притяжения его глаз. Высокий лоб пересекали морщинки. Медведь хмурился. Широкие брови только укрепляли его суровый вид. Это было странно… ещё вчера, у реки, Ноткин не назвал бы его суровым... Зато вот, ресницы были светлые и длинные. – Ноткин, иди высморкайся уже наконец, – к ним заглянула Душица. Она немного оправилась от удивления и позвала уже почти привычным тоном. – Идите поесть. Так странно было обходиться без запахов. Они были так важны, а он совсем не мог их чувствовать. Он заглянул в ванную, терпел холодную воду, а потом наконец уселся в тёплой кухне. Медведь был тут же, и его взгляд вновь не давал Ноткину покоя. Светлые глаза изучали лицо атамана, всматривались и выражали беспокойство. Характер этого беспокойства согревал сердце. Ноткин так и не взглянул в небольшое зеркало: как он выглядел-то хоть? Но и Душица смотрела на него с тревогой. – Вот, горячее. Суп дымился. Душица не пожалела рыбных консервов, Ноткин немедленно начал есть. Внутри всё согревалось и чувствовал но себя всё лучше и лучше. И даже не замечал непривычного для таких случаев молчания, оно не казалось ему напряжённым, они просто ели. – Ты это, прости, что подняли, – он только раз посмотрел на подругу, наблюдающую за Медведем. – Надо было тогда второй ключ брать, и не пришлось бы беспокоить тебя. Правда, он не знал, был ли этот самый второй ключ вообще, а если и да, то выдали бы им его или нет. – Да пустяки, – она всё смотрела, как ел мужчина, на то, с каким удовольствием и аппетитом он поглощал нехитрый суп. Ноткин почувствовал, что улыбается. После еды потянуло в сон. Он уже даже не корил себя за то, что уснул ночью. Было чему удивляться, когда столько времени на ногах, когда столько всего случилось. И даже не в мире, а в нём самом. Всё же… и чувствовал он себя странно, болезненно. – Хорошо поел, Медведь? Давай на боковую. Надо отдохнуть. Он хотел было добавить, что у них стояли не самые лучшие кровати, но потом вспомнил кучку соломы на глинобитном полу и быстренько закрыл рот. Легли. На улице снова слышались самые разные звуки: люди просыпались, начинали работать, топать под окнами, выбрасывать мусор. Детвора загалдела, уж они-то устроили соревнование по разбрасыванию опавших листьев и прыганью по лужам. Ноткин укутался в одеяло, свернувшись в клубок. И чувствовал, как иногда вздрагивал Медведь. Медведь… кличка сама к нему прилипла. Ноткин высунул одну руку и дотронулся до его плеча. – Всё хорошо, ты просто лежи. Накройся потеплее и лежи. Мужчина кивнул. И тогда Ноткин закрыл глаза. Сложно было противостоять взявшейся из ниоткуда смертельной слабости. Руки и ноги казались неподвижными и тяжёлыми, а голова горела. Но всё же… теперь ему было спокойно. По-настоящему спокойно. Со всеми грядущими трудностями он справится. Они справятся. Раньше же справлялись со всеми бедами. Он проснулся к вечеру. Заворочался, выбираясь из мягкого кокона. Из окна в комнату лился свет фонарей. Медведя рядом не было, и это вызвало беспокойство. Ноткин поднялся, морщась из-за головной боли. В коридоре горел свет, он слышал, как говорила Душица. – Вот, давай сюда. Угу, – шуршала бумага. – Я это пока выброшу. Она вышла из ванны, слегка толкнула дверь локтём, чтобы та захлопнулась. И выглядела она… даже весёлой. Несла в руках газеты. – А, Ноткин. Как ты? – она подошла ближе и смотрела на него нежно и взволнованно. – Сон тебе помог? Лучше себя чувствуешь? Но он, хмурясь, смотрел на свёртки газеты в её руках. – Где он? – спросил сипло. – В ванне, бреется. Ноткин… – она покачала головой и прошла дальше по коридору, положила свёртки в пустую картонную коробку, наверное, определила её для мусора. Ноткин увидел, что из раскрывшейся газеты высыпались отстриженные волосы. – Я… я высушивала твою одежду. Нашла там револьвер. Хорошо, что тебе не пришлось стрелять. А ещё ключ. Он на кухне лежит, на столе. И он довольно пугающий. Что им отпирают? Ноткин переживал в этот момент самые странные чувства за всю свою жизнь. Всё происходящее казалось ему чуть ли не фантастическим, а события двух предыдущих дней – плодом сна. – А как он тебе? – спросил он, имея в виду, конечно, вовсе не ключ. И Душица его поняла. – Он? Он хороший. Странный немного, но хороший. Ноткин прикрыл глаза и кивнул. А потом собрался с духом и сказал: – Ключ отпирает Лабиринт, – и взглянул на подругу. Душица побелела, её глаза широко раскрылись. – Зачем?.. Зачем его открывать? – и говорила она очень тихо. – Мне нужно было попасть туда. Капелла хотела, чтобы Лабиринт был пуст. По её глазам Ноткин видел: она вспомнила и о чудовище, и о том, что проверяла найденный заряженный револьвер. – И… где оно? – спросила она с тревогой. Он никогда не задумывался, верила ли она всерьёз тому, что говорили о Лабиринте. Такие вещи они не обсуждали. Он с трудом сглотнул – горло всё же заболело. А затем ответил её же словами: – В ванне. Бреется. Встревоженность в её лице сменилось неверием и таким особенным выражением, как-будто говорящим "такими вещами не шутят". Но он и не шутил. И ей понадобилось совсем немного времени, чтобы это понять. Непонимание, неуверенность, страх и сочувствие смешались воедино, но после в ней осталось только сочувствие. – Это он? – Да. Я думаю, он тоже жертва Лабиринта. Он был прикован там, его держали как… Он замолчал. Все двудушники презирали цепи. Презирали жестокость, которая давала власть одним живым существам неволить других живых существ. – А я подумала, ты спас неверно осуждённого… что Капелла попросила тебя помочь степняку. – Степняку? – удивился он, но подумав, решил, что сам мог бы назвать его так. Так странно… он был светловолосый и светлоглазый, и черты его лица были не такими, как у степняков. Так почему? – Да, у него выражение глаз как у них. Будто он видит мир не так, как видим мы с тобой. А, знаешь, как бывает у полукровок? – Знаю… – Вот я и подумала… подумала, что в нём есть степная кровь. И подумала, что Ольгимский отправил его к преступникам… Значит, это не так. Она вдруг замолчала, смотрела в пустоту. И побелела ещё больше. Ноткин понял: она что-то вспомнила, и от этого её глаза заслезились. – Ноткин? – позвала она и подняла взгляд. – Я… я помогала ему подстричься… и я спросила, сколько ему лет. – Он говорил с тобой? – ох, да почему он в этот момент спал?! Почему сам не слышал, что Медведь ей сказал и как? – Что он ответил? Как звучал его голос? Он не говорил с Ноткиным, но, может быть, хотел. Может быть, не мог, ему было больно. Что он сказал Душице? Взгляд её сделался несчастным. – Он… он не ответил. Он спросил какой сейчас год, – голос её подвёл, она опустила голову. Волосы закрыли лицо. Ком застрял в горле. – Ты сказала? – Ну конечно… я удивилась этому вопросу, но как я могла не сказать? Я же не знала… я же не знала, что его… И умолкла. Ноткин понимал, что в этот миг они думали одни и те же мысли. Сколько же лет этот человек провёл взаперти? Сердце от таких вопросов начинало ныть. А Ноткин… он вспомнил и первое прикосновение… тёплое… и доверие, и заботу. Сердце сжалось так, что стало больно. Они вздрогнули, заслышав плеск воды. А потом раздался стук: это ведро соприкоснулось пустым дном с полом. И Ноткин, и Душица повернули головы. Щёлкнул замок, дверь открылась, в коридор вышел человек, оголённый по пояс. Он обтирал голову полотенцем. Ноткин узнал очертания его тела и его раны, но когда увидел лицо, ему показалось, что это кто-то совсем другой… пока на него не устремился светлый, немного рассеянный взгляд. Медведь замер на месте, глядя на друзей. Затем кивнул и немного хрипло сказал: – Здравствуй. У него был низкий голос, мягкость тона придала ему глубину. Ноткин смотрел в его лицо. С бородой он казался ему старше, но теперь он ясно видел, что Медведь был молод. Он и правда мало походил на степняков лицом, разве что скулы… но атаман совсем не был уверен. – Привет, – выдавил он негромко. И слова закончились. Он видел… так отчётливо видел кровоподтёки на шее и ключицах. Медведь подошёл ближе, снял с головы полотенце. – Надо поговорить. Он не обращался к кому-то конкретному, но Ноткин чувствовал, что должен разобраться с эти сам. Он ведь был атаманом. И он взял на себя эту ответственность. – Да. Давай зайдём хоть, – он толкнул дверь в комнату. Там было темно, но темнота казалась укромной, она обещала сохранить всё, что будет сказано, в тайне. Медведь вошёл. На его ногах были шерстяные носки. Душица откопала, она ведь была очень сметливой, и она же утешила друга взглядом. В комнатке стоял только один стул, на нём лежал шерстяной клубок. Ноткину вдруг захотелось его спрятать, но он просто переставил его на невысокую тумбу с потрескавшейся краской. Он сидел напротив кровати, прямо перед собеседником. – А она?.. – спросил Медведь, оглядываясь на закрытую дверь. – Не знает деталей. Здоровяк чему-то кивнул и ухмыльнулся. – Мне так и показалось, – голос его ещё хрипел и иногда довольно сильно. – Она ведь не знала, откуда ты меня притащил. Глаза очень быстро начали видеть в полутьме. И Ноткин видел, что сказано это было с горькой иронией, это читалось в светлом взгляде. Он никак не мог разгадать, что таилось в его глубине. – Да. Только что вот ей сказал. – Я это понял. Говорить было непросто. Ноткин подбирал слова, но когда дело доходило до их озвучивания, они казались какими-то неуместными. Недостаточно… искренними. Или недостаточно тёплыми. Хотелось говорить тёплыми словами, прикасаться ими к чужой душе осторожно. Медведь вздохнул. – Я знаю, что ты шёл меня убить, – и слова его были как гром среди ясного неба. – Кто помог тебе войти в Оллонго? Сделалось неуютно. И отчего-то стыдно. Ноткин был бы рад отвести взгляд, но не мог. В глазах Медведя читалось понимание. – Как… как тебя зовут? – спросил атаман наконец. Светлые глаза закрылись на пару секунд. – Артемий. И имя совсем не степное. Уж Ноткин наслышался странных и удивительных имён. – А я атаман Ноткин, – показалось, что Артемий едва заметно улыбнулся, наверняка он уже слышал это, только от Душицы. – Тебе… сложно говорить? – Немного. Я… давно ни с кем не говорил. Очень давно. – Прости. Артемий удивился. – Почему ты извиняешься? Да если бы Ноткин знал почему… нет, пожалуй, знал. – Я… оставил тебя. В первый раз. Сложно было смотреть. Сложно, но необходимо, чтобы ни на миг не усомниться в мягкости этого взгляда, его доверии. – Ты оставил мне жизнь. Я не знаю… не представляю, о чём ты думал. Но спасибо. Ноткин затряс головой. За что спасибо? Разве то, что он сделал, не было естественно и необходимо? Любой человек, у которого было живо сердце, так поступил бы. – Ты… не должен так говорить. – Нет, должен. Ты знаешь, что туда отправляли людей. Там было много смерти. И ты знал… или догадывался, что некоторых приводили ко мне. Голос и взгляд Артемия стали твёрже, жёстче. – Разве они не доходили до тебя через Лабиринт? – спросил Ноткин, но тут же понял – вопрос глупый. Мало кто правда мог дойти до конца. В темноте, в этом сводящим с ума месте, без воды и еды… и он увидел, как блеснули глаза собеседника, почувствовал его горечь. – Нет, не надо. Не говори. Я… давай буду говорить я. Я всё тебе объясню, всё тебе расскажу. Хорошо? И он протянул руку, чтобы взяться за крупную ладонь. И почувствовал ответное пожатие. – Я… начну с самого начала. Наверное. Чтобы ты лучше понимал кто мы, – но это было просто только на словах. Не убирая руки, Ноткин собирался с мыслями. – Мы жили в Узлах. Наша небольшая стая жила. И… мы мало знали о… всей этой истории, только сплетни. Во рту было сухо, но он продолжал говорить. – С нами случилась беда. Мы нарушали законы города и надо было залечь на время. Я просил помощи у дочки Ольгимского. – Виктории? – спросил тихо и хрипло Медведь. – Так это она… сколько ей сейчас?.. девятнадцать? Она совсем взрослая. Он знал её… помнил. Горечь копилась в груди. – Да. И она пообещала нам поддержку, а взамен попросила об услуге. Она… она хотела, чтобы Лабиринт опустел. Стало тихо. Артемий смотрел куда-то в сторону и вниз. Но у его, по крайней мере, были всё такие же тёплые руки. – Ты… злишься на неё? – спросил Ноткин. – … Нет. – Нет? – Я могу её понять. Атаман почувствовал, что сам испытывал злость на Капеллу. Вместо Артемия. – Ну… в общем, она меня и снарядила. Я правда шёл, чтобы убить. То есть… я так думал. Но когда увидел, что… что ты сидишь на цепи, что тебя превратили… – горечь заполнила до краёв, он так и не смог окончить фразу. – Я решил, что попытаюсь тебе помочь. И вот… теперь ты здесь. Какой-то… совершенно не содержательный получился рассказ. – Но ты не бойся. Слышишь? – Ноткин крепче стиснул его руку. – Я сказал: ты среди друзей. И мы будем с тобой. Артемий хотел что-то сказать, но его горло подвело, хрип прервался покашливанием. И всё же он смог выдавить. – Спасибо. С каждой минутой Ноткин всё острее понимал: он и правда поможет ему. И, если будет нужно, спрячет даже от Капеллы. Потому что после такого ада необходимо было снова научиться жить, вспомнить как это. Видеть солнце, слушать дождь, спать на обычной кровати. Отвыкнуть от звона цепей и боли. Пусть всё, что было в Лабиринте, там и останется. Чутьё не подводило. Перед Ноткиным сидел друг, а друзей сердце велело защищать. – Не за что… а скажи… сколько тебе всё-таки лет? – спросил Ноткин как можно мягче. Он не хотел расстроить или болезненно уколоть. Артемий улыбнулся. Когда он улыбался, и это было видно даже в полутьме, у него разглаживались морщинки на лбу, широкие брови приподнимались, а глаза немного щурились. Это… немыслимым образом изменяло его лицо. – Двадцать шесть. Как Ноткин и чувствовал, он был очень молод. Наверное… наверное, он мог бы даже стать частью их стаи. И станет.