Лабиринт

Впервые за долгое время Ноткину приснился Артист. Это было почти так же странно, как если бы он наблюдал за действиями своего двойника. Возможно, это могло бы быть знаком. Во сне Артист был всё так же своеволен, ему не нравился дом, в котором он был вынужден находиться. Ронял вещи, царапал пороги и ножки мебели. А ещё иногда настороженно прислушивался, подходил к входной двери и чутко водил ушами. Один раз пришёл к спящей Душице, прикоснулся влажным носом к её виску, проверял, всё ли с ней было хорошо. Потом, снова постояв у двери, прошёл в другую комнату, запрыгнул на кровать. Тело самого Ноткина лежало неподвижно и было прозрачно, как тень. Кот мог пройти насквозь – и тогда только кожа становилась плотнее. Артист был осторожен, пока подходил к большому телу, лежащему рядом, он долго нюхал ладонь спящего. Пахло кровью. Потом подошёл ближе к подушке. Смотрел долго в лицо мужчины. А потом, как ни в чём не бывало, устроился на стыке двух кроватей свернулся клубком и спокойно заснул. Ноткин проснулся с чувством раздвоения. Сложно было понять, были ли у него руки и ноги или кошачьи лапы. Нечасто такое происходило… ой как нечасто. Надо было хорошо обдумать их нынешнее положение и вынести верное решение. Как им перебраться обратно в Узлы? Как говорить с Капеллой? К чему привело решение Ноткина, не расстроило ли это её планы? Если да, то нужно было переправляться тайно и поднимать стаю. Ведь в таком случае, они не могли больше занимать отданное им убежище. Можно было соврать… но врать Ноткин терпеть не мог. Кроме того, это могло оказаться бесполезным, дар Капеллы приоткрывал ей истину, как бы хорошо она ни была спрятана. Стоит ей только взглянуть на него, сразу распознает обман… И стоило ли вообще беспокоиться и избегать Викторию? Кем она была теперь в его глазах? На всё это накладывалась ещё одна трудность. Пропажу пленника обнаружили, его и правда пытались искать. В город вошли даже одонги, что немало взволновало людей. Но никаких заявлений сделано не было, никакой огласки. Ноткин наблюдал из окна. Из дома выходила только Душица. Она приносила вести и продукты, приветы от Спички, которому появление одонгов почему-то пришлось по душе. Вернее… это вызвало в нём всплеск любопытства. Душица просила его быть осторожнее, и она же услышала, что казнь была отложена, народ всполошился. Артемий будто чувствовал изменения в городе. Он не подходил к окнам, когда одонги решились найти его следы. Ноткин не чувствовал в этом страха, но… пугающую решительность принятого решения, которое так и не было озвучено – да. А ещё горечь. Сон его оставался всё таким же прерывистым. Если ложился, то непременно просыпался из-за самых разных звуков, и не обязательно громких. Атаман как-то спросил, будет ли он спокойнее спать, если раздвинуть кровати. Артемий ответил, что не нужно, ведь так он чувствует себя спокойнее. Эти слова были приятны и важны для Ноткина. Он сам не мог сказать почему. Ноткин старался не говорить о Лабиринте. Он чувствовал, что для таких разговоров необходимо время. Артемий, которого он всё равно иногда называл Медведем, был и правда потерян. Это было видно и всегда вызывало отклик сердца. Вот, например, прикосновение к собственному лицу или голове… кого бы это могло удивить? Его иногда удивляло. Он не произносил ни слова в эти моменты, но выражение лица его выдавало. Ноткин очень скоро привык, что лицо нового друга было подвижным и передавало так много чувств. Восстанавливался и голос. – Расскажи о себе, о вас, – попросил он. Ноткин лежал на спине, но перевернулся на бок, чтобы быть с ним лицом к лицу. – Ну… давай, – уже темнело, на улицах стало спокойнее. – Наверное… наверное, надо с самого начала? Артемий смотрел. Казалось, что прямо в душу. Кивнул. – Мой отец был офицером. Матери не помнил никогда, она умерла при родах. Отец умер на войне, под командованием Равеля. Я был мал тогда и глуп совсем, не разобрал, что там произошло. Раскол какой-то. Не уверен, погиб ли отец в бою. А, может, его расстреляли. Ноткин не помнил, чтобы рассказывал кому-то такие вещи. Но с Артемием было так… просто как-то. – Мне было тогда… получается, двенадцать. Вроде бы двенадцать. Я учился в Верхнем городе, отец на этом настаивал. Когда пришли вести о его смерти… для города я стал сиротой. По началу таких детей, как я, ещё и оставшихся в Каменном городе, взяли под присмотр Каины. Не от доброты, конечно, но им так легче было держать порядок. Тогда же Ноткин начал понимать, что на самом деле потерял. Отца уже было не вернуть, а дом… квартирка в большом доме, кому она сейчас принадлежала? Артемий молчал. Но смотрел так, что Ноткин и не сомневался: он понимал всё, даже не озвученное. – Но я сразу же перестал ладить с их отпрыском, хотя до этого мы вроде как приятельствовали. В общем, начались первые разборки. И потом нас… отправили в приют. Я, как ты можешь догадаться, был одним из первых. И… нет ничего хуже, чем иерархия в таких местах. А там она была. И очень жёсткая. Изгоев и новичков испытывали. Чуть что – били, учили порядку, а по этому порядку они были никем. Кому-то удавалось прибиться к какой-нибудь группе, и недавние жертвы становились такими же карателями. И такие группы не терпели отпора. Если чувствовали сопротивление, собирались все вместе и били. Сильно. И заступаться за других было нельзя, иначе вся злоба переходила на вмешавшегося. Ноткин знал это. И на своей шкуре не раз почувствовал, каково было помогать другим. Глаза Артемия были широко раскрыты. В них светилось сочувствие. – Подставы устраивали… Могли очень сильно навредить, даже спящих не жалели. Я… видел, как однажды один мальчик больше… не смог это выносить. И всё. Его нет. В приют постепенно определяли новых детей, жертв становилось больше. Мы собрались тогда все вместе и пытались выстоять малыми силами. Начались подставы и лживые доносы, воспитатели нас не слушали… В общем, мы тогда сбежали. Стали жить на улицах. Иногда помогали выбраться из приюта другим детям, младшим. И, ты знаешь, жить на улице оказалось проще. Мы обосновались в Узлах и стали называть себя двоедушниками. Легко было быть откровенным, чувствуя на себе такой взгляд, чувствуя исходившее от слушателя тепло. – Мы друг за друга держались. Душица как раз из нашего костяка. Мы вместе выхаживали зверят, те тоже жались к нам. Мы стали стаей. На самом деле, здесь, в Земле, мы тоже немного успели пожить. В Сырых Застройках. Оттуда если кто и переезжал, то насовсем. Халупы халупами… Потом снова нас перекинуло в Узлы. Долгое время жили почти что в степи. Ещё с тех времён, когда пастухами были не только степняки, там остались такие домики. Вот мы там и остановились. Он замолчал. Было так тихо… – А потом случилась беда? – спросил Артемий. – Да… – Ноткин помолчал ещё немного, а затем всё же сказал. – Был среди нас один… скользкий тип. Он прибился не так давно, наверное, с год как, а мы же пытались помогать другим сиротам, так что остался он с нами. В общем, наши забрались в только прибывший поезд и натащили всякого. А он, ну этот тип, он уже взрослый стал по меркам города. Наверно… он решил свалить от нас, но запастись ценным, чтобы устроиться на новом месте покомфортнее… Он отравил наших друзей, наших собак, которые стерегли добро. И смылся. В горле сделалось сухо, но он продолжал. – Он знал, что мы будем мстить. Знал, что если ничего не предпримет, мы его нагоним. И мы знали, что оставаться на прежнем месте нельзя. И, ты знаешь, он верно рассчитал. Пока мы будем скрываться, нам будет не до него. И он донёс. Мы всё это поняли в один миг, почуяли, когда услышали плач умирающих друзей. И… Он замолчал. Он мог тогда убить его. Мог же, если бы действовал немного безрассуднее и рискнул бы выстрелить. Горячая ладонь легла на плечо. – Я сожалею. Ноткин так и не смог ничего больше сказать. Ему было больно вспоминать погибших. Он только прикоснулся к тёплой руке, принимая тепло, которое так щедро ему отдавали. Когда-нибудь он больше узнает о самом Артемии. Но пока он не хотел спрашивать, видел же, что когда Медведь вспоминал о чём-то, его черты становились резкими, грубыми. Появлялась та самая суровость, а взгляд, направленный куда-то в пустоту, становился колким. Правда… кое-что навело Ноткина на мысль, что когда-то Артемий мог заниматься травмами. Потому что тот видел хромоту атамана и попросил разрешения взглянуть на ногу. Смотрел он больше пальцами, а не глазами. А Ноткин вновь испытывал странные чувства. Пальцы, на вид твёрдые и грубые, трогали так деликатно и осторожно, что даже ноющая боль замирала. Артемий сказал – это было растяжение, надо поберечь ногу. Душица с пылом поддержала это наставление и хорошенько запомнила название трав, которые могли бы унять боль. Они выжидали, когда можно будет уйти. Душица тоже начинала об этом беспокоиться. А уж если два двоедушника что-то предчувствовали, это было неспроста. Артемий тоже становился мрачнее, тише и задумчивее. Неопределённость нервировала всех. По истечению трёх дней с того момента, как Лабиринт опустел, Ноткин собрался сходить к смотрителю Жильников и узнать подробнее о его договорённостях с Капеллой. Он же, в конце концов и выступал в роли связиста. Да ещё и нога успокоилась, простуженность прошла. Его провожали две пары взволнованных глаз. Карие, родные, глаза той, что стала ему сестрой. И светлые, внимательные глаза того, к кому сердце так быстро прониклось доверием. Ноткин вышел на улицу. Покапывал дождь, собирались лужи. Он не намеревался никуда больше заглядывать и шёл по прямой, не спешил, и правда старался не перегружать ногу. Смотритель района под вечер должен быть дома, как они рассудили, а уже после того, что он им скажет, покрепче подумают над тем, что стоило предпринять. Вот сколько ещё они могут занимать дом, как велела старшине Капелла? Никто не приходил к ним и не собирался выселять, никаких вестей или предупреждений… В доме горел свет. Ноткин постучал, хотя знал, что мог войти и остановиться в длинной и узкой прихожей. Но никто не отозвался на стук, ни в первый раз, ни в последующие. Предчувствие было… странное. Не как ощущение опасности, но как перед прыжком в холодную воду. Ноткин вздохнул и открыл дверь. Не то чтобы внутри что-то поменялось, всё было точно таким, каким он и запомнил. Атаман прошёл вперёд. Нет, тихо в доме не было. Кто-то ходил наверху, а затем начал спускаться по лестнице. Вот показался смотритель. Он вперился в него как-то странно, пучил глаза. – Эй, давай сюда, – и замахал рукой. – Ну-к, быстрее. Это удивило. Но Ноткин подошёл ближе, его тут же начали подпихивать к лестнице. Это уже что-то напоминало… Догадка парализовала ноги на несколько секунд, но затем придала им сил. Ноткин отпихнул от себя смотрителя и пошёл вверх, испытывая то ли гнев, то ли возмущение. Серая тень второй души принюхивалась. Явилась! Наверху стояли двое, мужчина и женщина. Они не помешали пройти к приоткрытой двери. Ноткин вошёл и плотно её затворил. Это была совсем небольшая комната с книжным шкафом, столом и парой кресел у окна. Горел абажур. Она сразу же поднялась. Подумать только… Виктория Ольгимская собственной персоной здесь, в Земле. – Ах, Ноткин… – тон её голоса, сперва радостный, стал обеспокоенным. Она замерла, вглядываясь в него. Искала ответы. Он не дал ей времени на разгадывание. – Ты не сказала, что это человек. Ты не сказала, что он там не по своей воле! Она съёжилась, будто его слова были ударами бича и причиняли боль. Она казалась даже беззащитной в этот момент. – Почему ты не попросила его вывести? Почему? Неужели она не могла прозреть, использовать свой дар, чтобы увидеть его и помочь? Острое чувство несправедливости сдавило горло, и только поэтому Ноткин замолчал. – Разве я могла знать, что он сохранил рассудок? Разве я могла знать, что он остался человеком? – спросила она негромко. Но звучала виновато. – На что тебе твой дар, если ты этого не умеешь? – Я не гадалка на картах, – возразила она. – Я не могу прозревать по заказу. И… уж тем более не могу видеть, что происходит в таких местах. Это Переправа, так называют степняки Бойни. И не просто так. Я не могла видеть… но я знала, я почувствовала, что мне нужен именно ты. И ты вывел его. Видишь, я была права. Ноткин ощерился, ссутулился, упрямо мотнул головой. – Он с вами? Вы его привели в город? – спросила она, но ответа не ждала, всё увидела сама. Её глаза прикрылись, белая рука легла на грудь. Капелла сделала неуверенный шаг назад и осела в кресле. – Я знала… Значит, с ним всё хорошо… На её губах заиграла слабая улыбка. Это должно было его успокоить. Но вместо этого он чувствовал к ней отторжение. Ему неприятно было находиться с ней в одной комнате, в одном доме. Он бы предпочёл, чтобы она не появлялась. – Я хочу поговорить с ним, – сказала Капелла. – Нет! – это вырвалось из него прежде, чем он смог обдумать её слова. Он не хотел этого. Очень не хотел, всё внутри него протестовало против этой встречи. Капелла широко распахнула глаза. Она была удивлена такому резкому ответу. Ничего не спросила. Но поднялась и подошла ближе к нему. Ноткину захотелось отвернуться, да только гордость не позволила. – Ты хочешь защитить его, – сказала она. – Но почему от меня? Я ему не враг. Я… я на его стороне. В груди было горячо и как-то… сухо. Жглось. – Сколько времени он там провёл? Капелла отступила. – Шесть лет. Шесть… лет… Его посадили на цепь на долгие шесть лет. Жжение усилилось. Ноткин понял, что ему вдруг стало сложно стоять. – И ты всё время знала об этом? – Нет… конечно нет. Думаю, даже отец не знает деталей. – Как он мог не знать? – злость высушивала его, обезвоживала. Хотелось пить. Ещё больше хотелось уйти отсюда. – Он заведует Проектом Быков. Он руководит Термитником. – Но не самими Бойнями. – Всё равно. Он знал, что Артемий был там. Он знал о Лабиринте. Капелла и не возражала. – Знал. Но он видит это не так, как мы с тобой. Ты, наверное, думаешь, что я защищаю его?.. Отчасти. А ты чуть было не увидел меня в свете зла, да? Я… я не всегда знала о том, что с ним случилось. Артемий Бурах никогда не был частым гостем в нашем доме. Ноткин замер. Он всё ещё злился, но в то же время испытал жгучее желание узнать, что она расскажет. – Его отец был у нас чаще, его я помню лучше, – Виктория снова села в кресло. – У них с папой были натянутые отношения, но Бурахи всегда были важны для нашей семьи. Вернее, связь с ними, на ней строилось послушание Уклада, всех пастухов и мясников, работа Боен. А на этом основывалось влияние нашей семьи… Она замолчала. Артемий Бурах. Бурах… Как будто он слышал уже о каком-то Бурахе. Что-то ведь было в его памяти, но он никак не мог вспомнить что. Капелла напомнила. – Просто однажды я услышала, что Исидора Бураха убили. Меня это огорчило, он… он был очень спокойным и мудрым человеком. Врачом. Отец был озабочен тем, как пойдут дела… но потом всё стало таким же, как и было раньше. И я долгое время ничего не знала. Злость стихла. Но осталось смутное нехорошее чувство, из-за которого на неё по-прежнему неприятно было смотреть. Хотелось спросить что-нибудь, узнать больше. Но лучше было спросить самого Артемия. Значит… его отца убили?.. Исидор Бурах был врачом, наверное, оттого и имя его казалось знакомым. – Я чувствовала, что всё изменится… и то, что он жив и на свободе, это меняет всё. Ноткин, – вновь попросила она, – мне жаль, что у тебя… могло сложиться нехорошее впечатление. Мне важна твоя дружба. Но я хочу поговорить с ним. И вам нужно уехать из Земли, так будет безопаснее. Поганое было чувство. До чего же поганое. Но разве он мог возразить? И в одном одна была точно права: нужно было уезжать отсюда. Они вышли на улицу. Капелла выглядела слишком инакой в своём лёгком пальто, но мало кто выходил в такую сырость из дому и мог бы удивиться ей. Кроме того, она обещала переправить их следующим днём. Ноткин шёл впереди. Разве произошло что-то плохое? Разве было отчего чувствовать себя так плохо? Что-то происходило внутри. Конечно, приближённые Капеллы тоже шли за ней. Её свита… на этот раз они были молоды, Ноткин всё же присмотрелся к ним. Может, они даже были их ровесниками, только симпатии это не вызывало. Артемий не выходил к порогу, но Ноткин заметил, как он присматривался к пришельцам из темноты комнаты. Капелла долго тянуть не стала и зашла к нему сама, закрыв плотно дверь. Её немного виноватая, но тёплая улыбка тревожили больше, чем если бы она сохраняла торжественную серьёзность в лице. – Всё хорошо? – спросила Душица, заглядывая ему в глаза. – Пойдём… пойдём посидим на кухне. Так они и сели вдвоём. Сидели, сидели… долго, пока в другой комнате о чём-то говорили Капелла и Медведь. Ноткин мог бы услышать о чём… мог бы. Мог бы обострить слух настолько, чтобы услышать, но не стал этого делать. Это было нехорошо, он не имел на это права. Переговаривались приближённые Капеллы. А он рассказывал подруге о том, что сам услышал. – А я помню Исидора Бураха, – вдруг сказала она. – Значит, Артемий его сын? Неудивительно, что он такой хороший. – Почему это? – спросил Ноткин. Встревоженность обернулась тоской, и он сидел, не глядя на Душицу. – Я помню… очень слабо, конечно, как меня к нему водили. Когда… когда ещё родители были живы. Он был добрый. Маму он тоже смотрел, помогал бороться с болезнью. Это было здесь, в Земле. Она вдруг замолчала. – А ты… видела их дом, когда мы тут жили? Он взглянул на подругу. Душица кусала губы. – Да, он весь заколочен был. И сейчас, наверное, тоже. Там ещё двор был… но он окружён жилыми многоквартирными домами, оттуда никто не переезжал. Поэтому, думаю, в дом не заходили всякие Спички. Ты… ты расстроен? – Да. И больше они не говорили. Они просидели на кухне первую половину ночи. Потом Душица предложила ему поспать вместе, на её кровати. Ему не хотелось спать. Тяжёлое ожидание мешало разобраться в себе, в том, что происходило внутри. Но это было так просто, не потребовалось много времени, чтобы понять. Наконец дверь, что была закрыта так долго, отворилась. Капелла вышла и собиралась уходить. Ноткин вскочил с места. – Стой, – ему хотелось сделать это сейчас. Он вошёл в их с Артемием комнату, взглянул на ссутуленную широкую спину. Взял в руки шерстяной клубок. Он ведь говорил, что вернёт. – Вот, забери. Это твоё. Глаза Виктории покраснели. Она плакала. – Спасибо, – она взяла в руки клубок и прижала к груди. Говорила еле-еле, словно у неё совсем не было сил. – Завтра Николай зайдёт за вами, мы уедем вместе. И она ушла. Ноткин запер дверь, постоял с минуту, затем только вернулся в комнату. Артемий как сидел спиной к нему, так и остался на месте. Весь сгорбился, повесил голову. Ноткину хотелось заговорить. Артемий… нравился ему. И Артисту тоже. О нём хотелось узнать больше. И… та связь, которая образовалась между ними... Ноткин не хотел её терять. Но как заговорить и о чём? Почему-то Капелла словно стала стеной, её присутствие как-будто истончило нить. Но молчание прервал не Ноткин. – Тебе нужно поспать. Хотя бы немного, перед дорогой. Извини, ты мог бы лечь раньше. Мог бы, если бы они говорили не здесь? Нет, и так, и так не уснул бы. – Ты как? – он рискнул и обошёл кровати, чтобы суметь взглянуть в его лицо. Каким оно было сейчас? Ноткин пододвинул стул, сел. Губы Артемия шевельнулись, абсолютно беззвучно. А Ноткин подумал, что к ним вернулся живой, розовый цвет. Да и в целом он стал выглядеть лучше. Душица принесла свитер с горлом и хорошими, непотрёпанными рукавами, за ними не было видно ужасных синяков, уже начавших зеленеть. – Странно. Я… ещё не до конца осознал, что мне это не снится, – сказал сын врача, Исидора Бураха. Во рту стало горько. Ноткин снова хотел его коснуться, но не знал, изменилось ли что-нибудь, допустимо ли это? Артемий поднял глаза, спросил: – Вы тоже поговорили? – Немного, – сказал Ноткин. Затем признался. – Она рассказала кое-что о тебе. Артемий невесело усмехнулся, опустил глаза. Но… Ноткин хотел видеть их, хотел понять, какие чувства выражает взгляд. Это было очень важно. – Она сказала, – продолжил атаман, – что твоего отца убили. Тебя после этого… ну, забрали туда? – Меня обвинили в его смерти, – он поднял голову, и Ноткин наконец мог видеть его лицо. И сердце сжалось. – Они решили, что я это сделал. Что я отцеубийца. Он замолчал и прикрыл глаза и был так бледен, а его губы плотно сжались, брови тревожно изломились. Ноткин понял сердцем: он любил своего отца, очень дорожил им. Тяжесть озвученного обвинения ужасала. – … но как же твои близкие? А… а мама? – Я не знал матери. Она умерла, едва подарив мне жизнь, – тут вдруг Артемий взглянул ему в глаза с печальной иронией. – В этом мы с тобой похожи. У обоих не было матерей. И отцы обоих были убиты. Только… очевидно, Артемий был привязан к отцу больше, голос выдавал его горе. Ноткин поднялся и сделал то, что стоило сделать давно, ещё три дня назад. Он редко кого обнимал, но чувствовал, что это необходимо, что это нужно и ему тоже. И он обнял. Может быть, неловко. Прижал голову Артемия к груди. Пусть слышит стук сердца, пусть знает: он не один. И это было странно, необычно, но так тепло. Артемий замер, Ноткин почувствовал его секундное замешательство, но затем сильные руки обняли в ответ. И стало так спокойно. Движение… Артемий вздохнул. – Спасибо, – его голос был глухим. – Я не знаю чем обязан твоему участию. Я… И неуверенно замолчал. В этот момент нужные слова нашлись сами собой, Ноткин весь этот вечер думал их, но не знал, что озвучит… Но если они сами просились на язык, значит, так было нужно. – Любой двоедушник, если он настоящий двоедушник, скажет тебе, что люди проверяются в делах. Мы слышали много обещаний и заверений, когда только становились стаей. Слышали много клятв. Мы знаем, что можно годами говорить о дружбе и тепле, но когда приходит время испытаний, все те слова и годы безмятежности и мира не стоят ничего, если не подкрепить их делом. Иногда в беде о человеке можно узнать больше, чем за месяцы жизни без потрясений и неприятностей. Артемий слушал. Его тёплые руки осторожно держались на пояснице. Тепло… – Мы научились дорожить тёплыми людьми. Поэтому не задавайся больше такими вопросами. – Это мудрые слова, – сказал Медведь. Они разомкнулись объятие прежде, чем оно стало неловким. – Душица, может, спит уже. Давай пока поедим что-нибудь, а то без ужина подушка в головах вертится. Еды было немного, не закупались впрок. Душица не спала. Они втроём так и не легли в эту ночь, но смели всё съестное и собрались уходить. Утром, как и обещала Капелла, пришёл Николай. Пора было возвращаться.