Лабиринт

Капелла хотела держать его поближе к себе. Она считала, что так будет безопаснее. Она руководствовалась, вероятно, принципом, по которому не было места для пряток надёжнее, чем на виду у многих. Конечно, Ноткин был несогласен. И хорошо, что не только он. Артемий сказал, чтобы это не значило: – Они узнают, как только увидят меня. Кроме того… приезжие были событием, если бы Артемий часто попадался кому-нибудь на глаза, стали бы появляться вопросы, даже если бы его и не узнали. Вот чего-чего, а с такими вещами опасно было шутить. Виктории пришлось отступить. Не запирать же ей было Артемия в другую клетку… Но она была непреклонна, когда Ноткин предложил поселить его к двоедушникам, сказала, там и без того народу было слишком много. Пока вопрос оставался подвешенным. Но была одна неплохая новость: старший Ольгимский собирался в Землю. Складывалось впечатление, будто он пока ничего не знал, его только встревожило, что день казни передвинули и, видимо, сам хотел узнать почему. Оставалось ещё много вопросов, Ноткин хотел знать все ответы. Ведь он был причастным, сыграл в этой истории свою роль… может, ещё не до конца сыграл. И он заслужил право знать. Холод пробирался под куртку и свитер, касался горла и рук. Ноткин коротко свистнул. Во влажном воздухе эхо замирало быстрее, но повторять не пришлось. Он услышал приветственный лай собак. Поправил сумку на плече и оглянулся на Артемия и Душицу. Они шли прямо за ним. Высокая трава пахла пряно, до лёгкого головокружения. Лай приблизился, Ноткин видел, как к ним подбегали обрадованные собаки. Миг – и уже у его ног крутились, скуля и пытаясь облизать руки, Рыбка, Булка и Крикун. Последний орал громче всех. – Чш-ш-ш, – он старался гладить всех, но рук не хватало. – Потише, потише. Ну? Мы дома. Он уже знал, что к ним приближались состайники, тоже услышав его свист, и чувствовал себя так спокойно. Собаки метнулись к Душице. Та смеялась, присела на корточки и целовала друзей в мягкие лбы. С ног чуть не сбили прилетевшие Муха и Тапок. И бежали ещё, но Ноткин не посмотрел кто, он подошёл ближе к Артемию. Собаки с интересом принюхивались к нему. – Друг, – сказал Ноткин чётко и громко. И повторил: – Это друг. Артемий не боялся, но выглядел ошарашенным. Он во все глаза смотрел на собак, которых с каждой минутой становилось всё больше. Они его проверяли, тыкались носами в рукава, под полы куртки, в ботинки, но к последним быстро теряли интерес – они были новёхонькие, переданные Капеллой, в них ещё мало было человеческого запаха. Особенно долго принюхивались к рукам. – Это… сколько их тут? – спросил Медведь растерянно, оглядывался. Собаки его окружили. – Много. Вам надо хорошо познакомиться, – Душица ещё смеялась. Некоторые собаки отлипли от Артемия и снова выпрашивали её внимания. Ноткин тоже чувствовал, что на него смотрят друзья, что легко прихватывают и дёргают за кожанку, тыкаются в руку. Но ему было важно понять, как реагировали собаки на прибывшего. Артемий показывал им ладони, те обнюхивали его пальцы. Ноткин знал, что невозможно не почувствовать этот запах, хотя с каждым днём он становился всё слабее. Пахло кровью. Это вызывало опасения. Хорошо, что Артемий не попытался сразу же кого-нибудь погладить, это вызвало бы скорее страх, а не симпатию. – Вон они, приехали! – крикнул кто-то издалека. Друзья шли от складов. Ноткин смотрел то на собак, то в лицо Артемия. Тот вдруг улыбнулся. Он выглядел удивлённым. Кто-то из собак его облизнул. Всё, они его приняли. Но были ещё другие двоедушники… А вот они присматривались дольше. Что-то чуяли. Что-то странное, что-то, что встретили впервые. Ноткин понял, что его охватило волнение. Ухо и Кепка, которые тоже выгуливали собак, были смелее. Они были на два года младше Ноткина и отличались особой бойкостью, они-то и спросили Артемия, первыми решив заговорить с ним. – Ну а ты? – Как тебя звать? Конечно, состайники видели: он пришёл вместе с атаманом и Душицей, а значит, был другом. Но… предательство Лизы оставило отпечаток на всех. Артемий шёл не быстро, глядя вниз. Может, даже боялся задавить кого-нибудь, но знал, что обращались к нему, и посмотрел на ребят. Только вот почти тут же в его глазах что-то вспыхнуло. Артемий взглянул на Ноткина, идущего впереди, и улыбнулся. – Медведь. На секунду… на секунду показалось, что в животе стало тепло. Оно зародилось там, под рёбрами и, рассыпавшись искорками, разбредалось по всему телу. А потом Ноткин смотрел только вперёд, не оборачивался. Холод отступил. Даже если и на минутку, но отступил. Ворота складов были открыты, они ввалились кучей прямо на склады, а затем и в дом. Душица искала взглядом Пижона, она будто забыла на время обо всём, но… кое-о-чём надо было напомнить. Он поймал её за руку, когда состайники столпились у кухни, утянув туда Артемия. – Не говори пока про Лабиринт – шепнул он. – О?.. ох, об Артемии? – спросила она негромко. Моргнула пару раз, растерянно, будто не до конца понимала. – А Пижон? – И ему пока. Скажешь, что… я попросил. Она смотрела на него уже куда более осмысленно, но всё так же удивлённо. Пришлось объяснить. – Они узнают всё равно, но потом. Просто… пусть его ни о чём таком не спрашивают. И её глаза сочувственно прикрылись. Поняла. – Да, хорошо… Это очень правильно, Ноткин. А то вдруг кто-нибудь что-нибудь ляпнет или пристанет с расспросами. Не нужно этого… любой ране необходимо было затянуться. Ноткин заглянул на кухню. Там и места уже не было, битком набились. И он удивился, когда понял, что Артемий с кем-то говорил, да ещё и так спокойно. Собак вывели, атамана втащили в гущу, и он сам не понял, как оказался сидящим на стуле. Слишком расслабился. – Нет, это не так, – недалеко сидел Артемий. Ноткин попробовал вслушаться в разговор, ему было интересно. – Но они изгои. Сидят там на окраинах, взрослым из них даже работу найти тяжело. Шапка, вероятно, говорила о полукровках. Да, двоедушники чуяли, что Артемий тоже степняк, даже если и на четверть. – Уклад нуждается в новой крови, – даже то, как он иногда говорил, выдавало в нём принадлежность к народу, исконно жившему на этой земле. – Большинство из них не настолько глупы, чтобы не понимать: новая кровь укрепляет и вносит разнообразие. Но им важно, чтобы дети оставались внутри Уклада. Если же… если же союз степняков и горожан приводит к тому, что степняк или степнячка уходят в город, это вызывает гнев и негодование. Они не любят, когда один из них отрывается от рода. – Но ты же жил в Земле, – пробормотал Ноткин удивлённо. Артемий вместе с отцом жили в городе. И не в каких-нибудь окраинах, как некоторые семьи степняков. Перед носом оказалась тарелка. Консервированные овощи и сосиски. Перед Артемием тоже оказалась такая же. Кто-то спросил: – А Душица-то где? Но Ноткин не оглянулся посмотреть. Взгляд Артемия снова был направлен на него. – Да. Но в Земле, а не в Узлах. Это… помогало нам сохранять связи, удерживать какое-никакое равновесие, – и только потом он наконец увидел свою тарелку. – Спасибо. – Говоришь так, будто от вас что-то зависело, – заметил негромко Карман. – Кое-что зависело. Да и лечить надо и тех, и других. Все болеют. Состайники зашушукались. – Так ты доктор? – Доктор, хирург, – подтвердил Артемий и принялся есть. Его слова оказали сильное воздействие на стаю. Большее, чем Ноткин мог бы предположить. Они ведь нечасто жаловались друг другу, понимали своё положение и терпели боль. А теперь из них полилось как из рога изобилия: то то, то это, у кого-то боли в спине, кто-то заметил, что у него часто поднималась температура. Ноткин чувствовал себя странно. Как друг, он радовался, что стая может получить помощь. Как атаман, он ощущал вину, хоть и понимал, что ни в чем не виноват. Если бы они обратились к какому-нибудь проезжему врачу, то поставили бы всю стаю под угрозу. Вот если ещё не исполнилось восемнадцати, например. Врач потребует родителей, начнёт спрашивать об условиях жизни. Они знали, плавали. Однажды попытались обратиться за помощью к одному типу, так еле ноги унесли. Обнаружить себя они не могли, приходилось терпеть, покупать и иногда красть лекарства. Использовать старинные методы борьбы и с болью и с болезнями. А тут вдруг вот, врач. Ноткин не забывал, что и самому врачу нужна была помощь. Хотел вмешаться, но понял, что не нужно. Артемий поел очень быстро, а потом ушёл наверх, смотреть их лекарства, и начал как ни в чём не бывало вести осмотр. Он будто стал… немного другим. Ноткин слышал его слова, видел, как он осматривал младших. Он был… на своём месте. Он чувствовал себя уверенно и как будто совсем забыл, что пережил. Это было удивительно. Младшие потянулись к нему. В них первых исчезли опасения, и они делились своими проблемами, ожидая хотя бы совета. В их положении сложно было рассчитывать на большее. Было так спокойно… Ноткин отволок сумку в комнату и сел на свой матрас. Наверху ещё щебетали, даже посмеивались. Атаман хотел снова подняться наверх, но не смог побороть в себе желание прилечь. Он и не думал, что уснёт, но он ведь не спал ночью, а теперь чувствовал себя хорошо, он был внутри стаи, на него больше не давил груз невыполненного обещания и беспокойство за другую жизнь. И неожиданно его недолгий отдых обернулся сном. Просто… так забавно было слушать с закрытыми глазами, как говорили о чём-то там, наверху. Пробуждение было смятым. Ноткин ворочался, не мог найти положение, при котором спалось бы так же крепко, как когда он только прилёг. Потом уже услышал негромкие голоса вокруг, глухой звон посуды на кухне. Кто-то гремел вёдрами – носил воду. За окнами было темно. Ноткин поднялся, поправил перекрученную на теле одежду. Кто-то накрыл его пледом. – Проснулся? Скоро есть будем. Только порция поменьше, сегодня мы почти не выходили в город, – Пижон сидел рядом и погладил уснувшую рядом старую дворнягу. Ощущение было странное. Ноткин принюхался. Не хватало. Чего-то не хватало. – Я могу меньше съесть. Пусть от моего немного доложат Артемию, – сказал он хрипло, приподнимаясь и садясь на край матраса. Рука Пижона замерла на тёмной жёсткой шерсти. – Он ушёл. Ноткин ощутил укол испуга, затем как-то нехорошо что-то сжалось в животе. – Как? Куда? Почему меня не разбудили? – Ну… ты спал, отдыхал. Медведь тоже сказал, что ты должен хорошо спать. Вот и не разбудили, – друг казался настороженным, наблюдал. Наверно… он хотел узнать, что произошло в Земле. – Капелла нашла ему укрытие, так что… У нас тут полон дом народа, куда нам ещё? Да и такого здоровенного. Ну вот и ушли они. Эти слова успокоили, но совсем немного. Значит, укрытие… хорошо. Наверное, так было лучше. – Всё ведь хорошо? – спросил Пижон. И в глаза смотрел так внимательно. Что он там видел? – Да. Всё хорошо. Но спокойствие, которое атаман чувствовал перед сном, рассеялось, сделалось тревожно. Стая жила, шумела, наполняла каждый уголок дома. Соскучившиеся собаки не давали проходу, и Ноткин, слушая вполуха о том, как приноровились жить здесь друзья, послоняться по дому, поел. Потом снова лёг. Все ведь ложились, только сторожевые не спали, сидели на кухне, иногда выходили покурить. Да и то, меньше чем обычно. Ноткин слышал, когда лежал без сна в темноте, их негромкие голоса. Отдохнуть толком и не получилось. Всё было не таким, как раньше. Ноткин чувствовал изменения в себе. Лабиринт оставил на нём свой след, дал заглянуть туда, куда не заглядывали другие. А если и заглядывали, то… Он вспоминал останки, которые видел в тупике. Душа была неспокойна. И вторая душа тоже. Может быть, именно благодаря Артисту Ноткин чувствовал, что за всем увиденным и услышанным стояло что-то огромное и древнее, что-то, что он иногда мог чувствовать во снах, но к чему никогда не решался приблизиться. Даже если бы он говорил с Душицей, то едва ли смог бы найти слова, чтобы это описать. Впрочем, она наверняка всё сама чувствовала. И не только она, не зря же они называли себя двоедушниками. И было что-то ещё, глубоко внутри… День новый приносил странные вести. Кто-то из юных разведчиков подошёл ближе к старому дому, а вернулся переполошенный, говорил, что видел одонга. Может, ему показалось, сам признавался, что видел их во сне, да и собаки были спокойны. А ещё говорили, якобы в Узлах появились новые лица, степняки. Вроде беглые… Всё это тревожило. Конечно, могли быть и беглые степняки, и одонги, ведь Тяжёлый Влад уехал, а они воспользовались этим, чтобы переправиться через Жилку и успеть забиться в какой-нибудь угол. Хотя о чём говорить, это всё равно было слишком необычно. А ещё Ноткин понял, пусть и не сразу себе в этом признался, что много думал об Артемии. Это происходило помимо его воли, он мог думать о чём угодно другом, но вспоминал вдруг взгляд светлых глаз или его слова, а иногда и вовсе думал о том, где был Артемий теперь. От этих мыслей становилось так… странно. И не получалось их не думать. А Душица сказала, что Медведь обещал помочь с некоторыми лекарствами. Ноткин особо и не понял, о чём они договорились, но был рад уже тому, что появления врача многих обрадовало и утешило. Так прошёл новый день. А на следующий он ушёл из дома. Нога почти не болела. Он ещё немного прихрамывал, но, в общем-то, если не спешил, то шаг был уверенный. Утром он вышел в степь. Не то чтобы там его ждали какие-то дела, он просто хотел найти успокоение, а чутьё вело его туда, в бескрайнее море трав. Особенная тишина и правда разгоняла мысли, голова была пуста до звона. Куда он шёл? К их старому дому? Он ведь хотел как-нибудь взглянуть на старые времянки. Остановился. Туман стягивал город кольцом, лишь иногда немного рассеиваясь. Атаман услышал шаги прежде, чем увидел идущего. А ещё – учуял пряный дурманящий запах, хотя воздух и был тяжёлым и влажным. Туман скрывал гуляющего, но Ноткин не спешил разворачиваться и уходить. Он был почти уверен… почти уверен, кто это был. Тёмная фигура приближалась. Она замерла, стала ниже – нагнулся. Шелестела трава. Силуэт снова распрямился и начал приближаться, на короткий миг замер, пошёл быстрее. И вот он уже был настолько близко, что ничего не мешало разглядеть лицо. – Привет, – сказал Артемий. Он держал в руках стебли трав. Ноткин знал. Чувствовал. И всё равно в нём смешались удивление и облегчение. – Привет, – ответил он, вдыхая пряный дурман, окружающий мужчину. А потом опомнился и строго сказал: – Почему ты здесь? Ты же скрываешься. А если кто его увидит и узнает?.. С другой стороны, эти побеги рабочих с предприятий Ольгимского… Артемия могли принять за одного из них. – Скрываюсь. Но сидеть взаперти и бояться высунуть нос… это не жизнь. Я знаю, что ты понимаешь. Ноткину нечего было ответить. Это правда так. Не жизнь – трястись, боясь попасться кому-нибудь на глаза. Не жизнь – сидеть в четырёх стенах, отдав свою судьбу в чужие руки. – И ты… что ты делаешь? – спросил атаман, глядя на собранные травы. – Собираю сырьё. Ну что, поможешь мне, сосед? – с каждым часом… казалось, что свобода всё больше его меняла. Вернее, открывала человека. Образ узника мёртвой старой кожей слезал и открывал кого-то, кого Ноткин чувствовал ещё раньше, но видеть начинал сейчас. Вот и смотрел Артемий всё так же внимательно, но мягко, и в его глазах светилось озорство. – Сосед? – спросил Ноткин удивлённо и принял в руки травы. – В смысле? – В прямом. Идём сюда, – Артемий поманил рукой. Они вместе пошли по степи. – Ближе к реке здание заводов знаешь? – Ну… да. Оно как будто отдельно от всего комплекса, – стояло пустым и безжизненным рядом с железнодорожным мостом, не так далеко от складов. – Пока я буду жить там. Вчера и обустраивался. Так вот почему сосед. Они всё же были близко друг к другу. Артемий остановился и будто прислушался. Ноткин настолько расслабился, что перестал вслушиваться в степь. Ещё и этот дурман… Артемий шагнул в сторону и наклонился. – Вот ты где… – срывал новый стебель. – Это… твирь? – Ну да. Вот, держи ещё, – Артемий всунул новый стебель к сорванным ранее. – Как твоя нога? Меньше болит? – Меньше. Но ты не спрыгивай с темы, ты собиратель? Её же не просто найти среди других трав. – Разве? – удивился Артемий и посмотрел по сторонам. – У нас по два уха и по два глаза… и не так уж сложно найти, если знаешь что искать. Ноткин не разбирался в видах твири. Но, говорили, она стоило дорого, если находился скупщик. Так они прошли пару-тройку кругов и крюков. За это время нос будто привык к запаху, и тот не так сильно кружил голову. Туман начал рассеиваться. Как-то так получилось, что шли они к заброшенному зданию завода с охапками твири, вместе. – Ты мне так и не ответил. – На что? – Собиратель ли ты? Среди вас же есть такие. – А, прости. Ну… немного собиратель, думаю. – На четвертинку? – хмыкнул Ноткин. Почему-то хотелось шутить. – А на остальные три четверти? Они уже шли вдоль железной дороги, завод был всё ближе. – Мясник, – ответил Артемий коротко. Ноткин умолк. Как нужно было расценивать этот ответ? Не было ли за ним чего-то… нехорошего? Но он же был хирургом, сам же сказал... Атаман сверлил взглядом спину Артемия. Тот обернулся. – Вход сбоку. Ты чего? – Да так, ничего, – пришлось перевести взгляд на кирпичные стены строения. – Не знал, что Капелла имеет власть и здесь, в машине. – Машине? – Машине производства. Это же касается Проекта Быков. – Это место предложил мне Влад. Младший, разумеется. Артемий завернул за угол. Там и правда был вход, тяжёлые железные двери, все в ржавчине. Ноткин даже засомневался, что их получится открыть. Но Артемий открыл. И ведь они даже не заскрипели. Наверное, петли хорошенько смазали накануне. Его пропускали вперёд. И Ноткин вошёл во тьму заводского коридора. Значит, Младший Влад теперь тоже знал, что Артемий был на свободе. Он им зачем-то был нужен? Ах, он же был Бурахом. Как говорила Капелла? Бурахи очень нужны Ольгимским. – Сюда, – позвал Артемий. Почти вслепую они прошли немного вперед и спустились в полуподвальное помещение. Оно оказалось небольшим, но было кое-что, что очень удивило Ноткина. – Это что? – Аламбик. С помощью всего этого можно делать лекарства. Это всё казалось сложным. Ноткин видел колбочки, медные и латунные фигуристые ёмкости с длинными носиками, трубки. А ещё тут стояли шкаф и столы. – Младший Влад что, предлагает тебе спать на одном из столов? – почему-то он чувствовал злость на Ольгимского. – Ну что ты, обернись, там есть закуток. За занавеской. Я спал там, – Артемий оставил травы на столе. А потом нахмурился, и его черты заострились, сделались суровыми. Взгляд, впрочем, не был злым. – Я очень благодарен тебе за то, что… что ты не касался раны, дал мне время. Но у тебя вопросы. Я хочу дать на них ответ. Ноткин сглотнул. Он чувствовал волнение. Подошёл ближе, отдал Артемию травы. – Если тебе больно, то я не настаиваю. Ох, уж точно этот взгляд не был злым. А вот печальным и признательным – да. – Она всегда будет болеть. Даже если боль немного утихнет. Любая рана болит… но это не значит, что к ней нельзя прикасаться. Он начал перебирать травы. Отделял одну от другой, отставлял похожие стебли. Ноткин опустил голову и смотрел за его руками. А ведь Артемий был одет иначе, тоже, наверное, младшие Ольгимские постарались, это было не какое-нибудь старьё. Запястья рук плотно обхватывали рукава куртки. Ноткин следил за его руками. Он был растерян. Хотел же узнать многое, хотел ведь. Да только онемел. Шуршали травы. Артемий, атаман это чувствовал, поглядывал в его лицо. – Ты же мне скажешь, если я буду ходить по тонкому льду? – спросил Ноткин. И тоже начал перебирать травы, те, что он мог отличить. – Сомневаюсь, что это понадобится. У тебя тихий мягкий шаг, – пошутил Медведь, но потом добавил: – Я… я не слышал твоих шагов в Лабиринте, хотя привык прислушиваться к самым разным звукам. Это было не просто шуткой. Было ли это знаком доверия? Ноткин покрывался гусиной кожей от мысли, что он, возможно, был первым человеком, чей голос услышал Артемий за годы заключения. Какой вопрос можно было задать? – Это сложно. Может, ты сам расскажешь? О том, что было… до. Ноткин заметил, что Артемий облизнул губы, будто они были сухими. Над столом горела лампа. Электричество подавалось сюда, это было хорошо. И не было окон, никто не мог увидеть этот свет. – Начало моего пути очень напоминает твоё. Рос без матери, с отцом. Он учил меня своему искусству, – он неожиданно замолчал. – Это… ну, то что ты сказал… что ты мясник. Это неплохо? – Нет, неплохо, – он вздохнул и объяснил: – Яргачин. Так степняки называют мясников и хирургов. Мы имеем право раскрывать тело, раскрывать целостное, вмешиваться во внутренние процессы. Ноткин слышал о чём-то подобном. Не все имели право резать быков. И уж тем более людей. – И твой отец тоже был хирургом? – Да. Хирургом и врачом. – Ты так говоришь, будто это не одно и то же, – заметил Ноткин. Увидел, как Артемий улыбнулся. – Это и правда не совсем одно и то же. В медицине множество отраслей. И далеко не всегда можно помочь человеку хирургическим вмешательством, надо выявить болезнь, причину всех симптомов. И фармакология… необходимо успокоить боль человека и найти то лекарство, которое сможет моему помочь. Или создать такое лекарство. – И ты будешь создавать? – Буду. Отец научил меня многому. Он был эмшен, менху. Врач, знахарь, мудрец. Он знал как можно лечить без разрезов, знал тело. – Значит, ты тоже… менху, – раз он мог готовить лекарства, раз знал как. – Не знаю, достоин ли я этого звания. Кое-что умею. Но что у меня точно есть, так это опыт в проведении операций. Здесь я в себе уверен. – И для того, и для другого же нужно это… знание тела. Ты многих вылечил в городе? Всё это было так странно. Ноткин совершенно ничего не понимал в этой области и испытал глубокое уважения, слыша уверенность в голосе врача. А травы они перебрали. Артемий достал из шкафа моток ниток, перерезал отмотанные концы складным ножом. Передал Ноткину. Теперь они связывали отдельные пучки. – Нет, здесь реже приходилось резать. Я… в шестнадцать я уехал из города. Отец хотел, чтобы я смог перенять методы работы других врачей. Не сказать, что это решение не пошатнуло… как это сказать?.. его авторитет. Среди степняков. – Почему? – спросил Ноткин, потом подсчитал в уме. – Погоди, но ведь тогда шла война. Куда ты поехал? И как далеко? Удивительно. Ноткин и подумать не мог, что сам когда-нибудь смог бы уехать. – Как раз война и предоставила мне возможность оперировать. Сперва исключительно в роли ассистента, но мои знания были отмечены, после я смог и правда называться хирургом, – Артемий кривил губы в усмешке. – Хирургом-самоучкой. Так прошло три года, пока война наконец не закончилась. Я не мог продолжать практику, потому что не было экстренных условий, и никто не позволил бы человеку без диплома лечить людей. Да я и сам соскучился по городу и отцу. Но мой отъезд оторвал меня от Уклада. Этим они и были недовольны. Три года. Уехал в шестнадцать. Значит, Артемий вернулся в город, когда был немногим старше атамана. Только… это получалось… – А потом… тебя отправили в Лабиринт? Руки Артемия замерли, так и не завязав узел. – Да. Я не застал отца живым. Последнее его письмо было… тревожным. Это меня взволновало, я спешил, но… если бы я приехал хотя бы на несколько часов раньше… – он замолк. А затем решительно завязал два узла. – Его убили. Сабуров спустил на меня всех собак, а Ольгимский укрыл и передал Укладу, в Бойни. Это его решение спасло мою жизнь, но… ты видел, где я должен был оставаться. На языке стало горько. – Это не он приказал приковать тебя? – Нет, да и цепи там появились позже… – Артемий мотнул головой. – Я не уверен… я не уверен, что он осознавал, что я убиваю не по своей воле. "Убиваю". Это было произнесено так просто и открыто. – Зачем? – Ноткин пытался понять, пытался связать воедино вещи, между которыми не видел связи. – Зачем это Бойням? И почему Влад позволил им?.. И тогда Артемий посмотрел на него иначе. С тем самым неописуемым и древним, что таилось в глазах всех степняков. – Жертвоприношение, – сказал Артемий просто. – Это жертвоприношение. И принялся собирать пучки трав со стола, подвешивал их на натянутую верёвку вдоль стены, прямо у того замысловатого прибора. Он давал время обдумать всё сказанное. А Ноткин боролся с каким-то гадливым чувством… он вспоминал всех встреченных когда-либо степняков и гадал, знали о они сами о том, что происходило в Бойнях. Может, и одобряли даже. – Это… обряд? Из-за верований и легенд? – наконец спросил Ноткин. – Бледное подобие ритуала. Всё немного сложнее… и вместе с тем проще. – Объясни, – это была робкая просьба. В этот миг, именно теперь, сердце радовалось тому, что Артемий во многом не походил на степняков. Даже если и был частью их Уклада. Твирь наполняла заводской подвал пряным густым духом. – Постараюсь. Видишь ли… это как форма иносказания. Жрец раскрывает тело, которое подобно миру. Он… проводит Линии. Открывает их взгляду других людей через разрезы. На самом деле издавна приносили в жертву особых быков. Но… иногда и людей. И по-разному, не всегда через разрез. Потому и существует Круг Суок. Он оглянулся на Ноткина, но тот молчал. – Бурахи – жрецы. Уклад раскололся, началась борьба внутри Оллонго. Ведь кто-то должен всех объединить и вести за собой. Ноткин сглотнул и сказал: – Политика? – Политика. Политика древних людей, – Артемий вернулся к столу и тяжело опёрся на него ладонями. – Во главе должен стоять человек, который знает и видит Линии. Потому что только такой человек приведёт Уклад к процветанию. Но такого человека не было. – А твой отец? – Он был жрецом, да. Но больше – врачом. И он занимался делами города. Думаю… думаю, многие считали, что он покинул Уклад, отвернулся от него. Поэтому подчинялись… старшине Боен. Со смертью отца и моим появлением объединения не последовало. Но Старшина, он яргачин, и должен проводить ритуал. Особенно в такие моменты, когда обстановка внутри Уклада накаляется. Они недовольны его работой. Может быть… считают, что Бурах должен проливать кровь, а Старшине надо было удовлетворить всех. И таким образом…. меня заставили эту кровь проливать. Неправильно всё это… – он вдруг поднялся и взглянул очень серьёзно. – Не подумай, что я себя обеляю. Я знаю, что я… теперь убийца. У меня был выбор… и я его сделал. – Это не выбор… Это – не выбор, – пусть Артемий и был одет, Ноткин помнил отметины на его теле. И будто прочитав его мысли, тот поёжился как от холода. – Они давали им оружие, да? Такие раны нельзя нанести голыми руками. А ещё он слишком хорошо помнил байки о том, что победитель чудища получит свободу. Значит… значит, жертвоприношения? Всё оказалось действительно просто. И вместе с тем сложно. Он сомневался, что смог верно понять всё, что услышал. Но по крайней мере он многое узнал. – Спасибо за то, что рассказал. Что хотел увидеть Артемий в его лице? Что хотел в нём найти? Смотрел ведь ещё так настороженно. Менху, значит. Жрец. Вот почему Ольгимские так старались. – Я понимаю, все это… очень сумбурно. Мысли не до конца встали на место, – может, он даже волновался о том, как теперь к нему относился атаман… да как будто что-то изменилось! – Ни слова больше, – сказал Ноткин громче. – У тебя есть тут что-нибудь, чтобы заесть всё это? Артемий оглянулся на шкаф. – Консервы… – И только? – Хлеб, сухари… что-то ещё. – Давай я схожу в магазин. Что взять? Артемий был до того растерянным, его лицо вытянулось, а руки опустились. Ноткину пришлось повторить: – Ну, что? Вот чего бы тебе хотелось прямо сейчас? С округлёнными глазами и приоткрытым ртом Медведь производил какое-то трогательное впечатление. Затем он сморгнул и негромко попросил: – Яблок. Мне бы хотелось поесть яблок.