Лабиринт

Происшествие в городе обсуждали долго. Не всех одонгов фуражки изловили и переправили в Землю, не всех. В городе пролилась кровь. Ноткин услышал об этом на следующий день. Он был ещё под впечатлением, погружён в самого себя, но подобные новости были чем-то из ряда вон, чем-то таким, что люди будут помнить ещё очень долго, о чём знали все. Одонг напал на преследовавших его горожан, не убил, но ранил, и был почти немедленно застрелен. Вернувшийся Ольгимский заперся в своём большом доме, но вовсе не потому, что опасался гнева толпы. Уж если кого и винили в чём-то, так это Сабурова, дескать, это он позволил одонгам пересечь реку, это он должен был не выпускать их из Нижнего города. Едва Артемий узнал о случившемся, он помрачнел и стал молчаливым. Он присматривал за теми двоедушниками, кому нужна была помощь, но при этом оставался в стороне. Держал дистанцию и нечасто заходил в домик на складах. Вторая душа стала часто пропадать… Всё это вызывало в атамане непереносимую тоску. Он был бы рад как-нибудь прервать установившийся порядок, но не совсем понимал как. А ещё пришла пора раскрыть умалчиваемое. Они с Пижоном были сторожевыми. Эта давняя привычка – дежурить ночью хотя бы по двое – въелась крепко. Так было спокойнее. Даже если внешней опасности не было, сторожевые охраняли сны спящих, и едва ли двоедушники смогли бы в ближайшее время избавиться от этой привычки. На кухонном столе горели две свечи. Лицо Пижона было неподвижным, так что его легко было спутать с маской. Ноткин смотрел в провал между ним и окном, в стену, освещающуюся дрожащими огоньками. Тени были подвижны, забивались глубже в щели потрескавшейся краски и штукатурки. – Ну? – заговорил Пижон. – Теперь говори. Это уже начинает нас всех доставать. Глаза слипались, но Ноткин знал, что даже если бы и лёг, то не смог бы уснуть. – Душица не рассказала даже тебе, – всё-таки не рассказала… – Нет конечно. Она умеет хранить тайны как никто другой. Только зачем разделять нас тайнами? Ноткин было подумал, что друг обвиняет его в том, что потерял прежнее единство с возлюбленной. Но, кажется… имел он в виду всю стаю. Молчание атамана порождало вопросы, а за ними следовало и беспокойство. – Да, теперь, думаю, я могу говорить, – но начать было не так уж и просто. О чём следовало сказать в первую очередь? Мысли терялись. – Это долгая история. – Да уж видимо. Это связано с тем… с тем, что происходило в городе? – Да. Пижон пошевелился, его поза выдавала напряжение. – Это грозит нам бедой? Ноткин подумал, но затем всё же ответил: – Нет. Среди шорохов и дыхания спящих выдох друга оказался почти неслышным. – Ну хоть так. Ладно, давай сначала. Это ведь от Капеллы всё пошло?.. Ноткин? Чего молчишь? Но как же сложно было выдавить хоть звук. Ноткин думал о том, что могло бы измениться в стае после его рассказа. Или как могло поменяться их отношение… – Я могу… попросить тебя? – сказал Ноткин. Даже противная сонливость отступила. – Не делай поспешных выводов, хорошо? Никаких. – Никаких поспешных выводов, я понял. Рассказывай. И только тогда получилось пересилить себя. Когда Ноткин говорил о том, что пережил, ему самому это казалось произошедшим так давно… Или что рассказывал он историю, так ужасно похожую на сказку. Но и сказал он не всё, самое сокровенное, что было доверено лишь ему, Ноткин уберёг. Потому что это совсем не касалось ни стаи, ни Пижона. Он не рассказывал, что читал в светлом взгляде заново узнающего мир человека. Он не рассказал о чужой боли так ярко, как ощутил её сам. А в конце Пижон молча взял шапку, натянул на голову и вышел из дома. Он был где-то рядом с воротами, Ноткин был в этом убеждён. И пусть. Тут было о чём подумать. Когда начало светлеть, Пижон вернулся. Он замёрз и поэтому поставил на огонь чайник, без конца тёр пальцы. – Раньше, – сказал он, – я радовался, что мы живём в таком городе. Один город, а как будто три мира. Даже когда мы сбежали… мне казалось, если бы мы провернули такое в другом городе, нас бы всё-таки изловили. Но тут столько… всего. Тут есть место необъяснимому. Но после твоих слов… я уже ничего не знаю. Ноткин понял, о чём друг хотел сказать. Раньше они открывали мир тайн с восторгом первопроходцев. И тайны казались им близкими и тёплыми. Они смогли открыть для себя чудо второй души. Но мир тайн на этом не заканчивался, и то, что они называли тайнами Степи, оказалось ближе и опаснее, чем они могли бы предположить. – Ну и… что ты думаешь? – спросил Ноткин. – Я думаю… что всё обернулось ещё хорошо. А нам теперь надо быть потише и не соваться в это всё. Пусть оно идёт своим чередом. Эти слова атаману не понравились. И поэтому он ничего не ответил, а угрюмо смотрел в сторону. Сквозь занавешенное окно проникал неяркий утренний свет. Слова друга были разумны. Двоедушники сыграли свою роль, по крайней мере, их вожак, на этом можно было остановиться, ничего не предпринимать, ничего не узнавать… но Ноткин хотел обратного. Он… он уже был целиком во власти этой истории, чувствовал, что просто не сможет жить, если не будет в самой гуще событий. Сон пришёл к тому времени, когда свои уже начали просыпаться. Атаман повалился на свой матрас и проспал часа два, ворочаясь и постоянно чувствуя близость пробуждения. А когда проснулся, воспользовавшись своим положением ночного дозорного, вышел из дома и пошёл вовсе не в город. Становилось всё прохладнее, он застегнул наглухо кожанку, но ему всё равно казалось, молния разошлась, и потому было так неприятно холодно. Но что было важнее, он понял: именно он и лучше в ближайшее время должен сам заявить о своём намерении влезть в то, что его изначально не касалось. Зато касалось теперь! И он был полон решимости. Пижон помог понять, почему Медведь всё реже приходил к ним в дом, а его визиты были столь непродолжительны. Он оставлял за ними право выбора, право отгородиться, пока такая возможность была. И Ноткин не стал бы ничего решать за стаю, но за себя-то он уже твёрдо решил. И он не отступил бы, даже если бы его стали отговаривать. Он пришёл к заводу в воинственном настроении, но прямо перед дверью заставил себя помедлить и собраться с мыслями. Кроме того, он не знал, спал ли Артемий или нет, нехорошо было бы будить его, громко и сильно стуча в дверь. Но потом… потом Артист подсказал: здесь были запахи других людей, и один, тонкий и, должно быть, приятный. Но Ноткину он таковым не показался. И ему стало не по себе, когда он понял, что дверь не была заперта. Он юркнул вовнутрь, крадучись, быстро, как могли двигаться только опытные охотники кошачьего рода. И у лесенки, ведущей вниз, замер. Он слышал голос Артемия. Значит, всё было хорошо? Настороженный, Ноткин спустился и раскрыл своё присутствие. У него ведь и в мыслях не было подслушивать. Но то, что открылось его глазам… знай он о визитёре чуть раньше, если бы он только разобрался до конца в том, что мог чувствовать, он бы испытал ужасное желание подслушать. А ещё ему стало не по себе. В подвале старого завода сидела на низкой табуретке Капелла. Ноткин увидел её белое плечо и обнаженную руку до того, как она, застигнутая врасплох, сумела её спрятать в рукаве кофты. На сгибе Ноткин увидел плотно прилегающий бинт. Артемий, сидевший напротив неё, взглянул на атамана, но после сразу же встал и шагнул к своим алхимическим машинам. – Н-ноткин, это ты, – Виктория не вставала с места, но спешила как можно скорее застегнуть на себе кофту. – Представляешь, я даже не смогла сразу понять, что это ты. Неприятное чувство защекотало под рёбрами. Он смотрел на Капеллу, недоверчиво и зло сверкая глазами. Ему бы хотелось промолчать и только слушать, но ни Виктория, ни Артемий ничего не говорили. Последний так вообще даже не поздоровался. – Да, это я, – сказал он, немного заносчиво складывая руки на груди и оглядывая их фигуры. Он не знал толком, что пытался высмотреть, но все его чувства так и бурлили. И, может быть, поэтому он сказал необдуманно и немного резко: – Решил вот зайти, посмотреть, как идут дела. Медведь нечасто балует нас своим появлением. И кое-чего он добился. Артемий на несколько мгновений, но отвёл взгляд от своих "алембиков" и посмотрел на него. Это приободрило Ноткина, но ничего не сказало о том, что Артемий думал и чувствовал. Да и как, как об этом можно было узнать? Виктория же взяла себя в руки и посмотрела на Ноткина так, как смотрят на капризных младших братьев. – Артемий занят важным делом. Разве ты не знаешь? – Знаю, – сказал он негромко, но отрывисто. – Он же врач. – А нашему городу очень нужен врач. Врачи больное делают здоровым, дарят надежду на жизнь… Артемий, – вдруг обратилась она, – я могу идти? Ты успеешь в срок? – Успею, – сказал тот. – Хорошо. Жанна придёт к тебе сама, не выходи пока в город, – Капелла поднялась и осторожно дотронулось до плеча Артемия. Ноткина очень сильно раздражал этот долгий заботливый жест, эти белые пальцы на тёмной, крупной вязи свитера. А потом она подошла к лестнице и взглянула на атамана вблизи. Её задумчивые глаза сделались удивленными, Капелла что-то хотела сказать, но так и не сказала. Только уже сверху она негромко попрощалась. Ноткин дождался, пока за ней закрылась дверь, только он почувствовал себя неловко. Ну вот почему он ляпнул первое, что пришло в голову? Его бросило в холод при мысли о том, что он совершил что-то очень нехорошее и непоправимое. Молчание только распаляло страх, и он поспешил сказать, уже гораздо мягче: – Надо чаще закрывать дверь. Мало ли кто может заявиться. И вдруг осознал, что… что в таком случае дверь могла быть закрыта и от него. Все прочие слова застряли в горле. Ноткин смотрел в сторону и вниз. В животе стало так холодно, он чуть ли не дрожал. – Я не хочу держать её закрытой. И именно потому, что не знаю, кто придёт ко мне, – сказал Артемий и облегчил боль. Ноткин решился взглянуть на него. Медведь прокрутил маленький латунный вентиль, первые капли лекарства упали в подготовленную для него бутылочку. А потом врач сказал мягко: – Присядешь? – и сам сел на прежнее место. Он не выглядел рассерженным. Ноткин сел на табурет, тёплый, согретый другим человеком, и это был тот случай, когда он не был рад подобному теплу. – Ты в обиде на меня? Этот вопрос стал неожиданностью, но Ноткин был даже рад, Артемий был откровенен и прям. – Ну, это не обида… – ответил он, прикусил губу и всё же вынужден был признать: – То есть, твоя отчуждённость обижает меня. Но я не держу на тебя зла. – Отчуждённость? Это же совсем не так. – Ну хорошо, я преувеличил. Но ты… ты же не станешь говорить, будто ничего не изменилось? Артемий нахмурился и перевёл взгляд к столу с аламбиками. И как Ноткин не всматривался, трудно было понять выражение его глаз за опущенными светлыми ресницами. Атаман осознал, что сердце билось быстро и как-то высоко. – Изменилось, но… Мне показалось, что тебе нужно время. Что вам оно нужно. Я думаю, это правильно, – он растерянно замолчал. Ресницы, за которыми Ноткин наблюдал, дрогнули – врач моргнул. Всё же это было правдой, то, что понял Ноткин, Артемий давал им право выбора. – Ты видел кое-что очень неприятное. И мне показалось, что это могло тебя оттолкнуть. – Оттолкнуть? – атаман едва не вскочил с места. – Я не испугался. И я не отступил бы перед ними. Нет никого вернее двоедушника. Ты думаешь, я мог оставить тебя там, во дворах? Но он тут же понял, что это предположение было неверно. И ему и правда пришлось приложить усилия, чтобы остаться сидеть на месте. – Да как ты мог такое подумать? – спросил Ноткин потрясённо. – Почему это должно было оттолкнуть меня от тебя? То есть, нас… И взгляд, который он так хотел понять, устремился прямо в его глаза. Артемий сказал: – Потому что я такой же, как те одонги. Вылеплен из того же теста. Они молчали. Было слышно падение каждой капельки, а ещё – как горела спиртовая горелка. Ноткин сглотнул, но глаз не отвёл, хотя от волнения у него даже вспотели ладони. – Нет, – упрямо сказал он. – Мы ведь с тобой уже говорили о доверии. Я не поменял своего мнения. И не поменяю. Ты ведь никому не причинишь зла по своей воле. Вот что было важно. – Никому? – переспросил Артемий угрюмо. И Ноткин быстрее исправил сам себя. – Не тёплым сердцам. Им – никогда, я это знаю. Артист был рядом. Ноткин так задумался, пока шёл, что не сразу осознал, когда вторая душа влилась в него. Это было перед дверями завода, но тогда атаман слишком крепко задумался. Зато сейчас кот, едва видимый глазу, крутился вокруг ножек их табуретов. Атаман не мог осуждать за желание отомстить. Уж точно не он, который и сам бы принял участие в планах по отмщению. – Я правда думал, – вдруг сказал Артемий, и его глаза светились проницательностью, – что вы захотите остаться в стороне. Вы как группа, как стая. Это ведь так, верно? Ноткин вспомнил слова Пижона и почувствовал, что даже сердит на друга. Артемий продолжал: – Ты здесь, и я этому рад. Но ты их вожак, как они отнесутся к тому, что ты… хочешь проявлять участие? Облегчение, как Ноткин ни старался, наверняка было заметно. Но что он мог с собой поделать? Слова Медведя его обрадовали. – Мы свободны. Понимаешь, Артемий? Свободны. Вместе и каждый по отдельности. Если они не захотят – будут заниматься только делами стаи. А я буду делать то, что захочу, пока это не угрожает им. Вот и всё. На душе стало даже как-то весело. Голова опустела, а вторая душа издавала мерное урчание. Это была вибрация, больше тактильное ощущение, а не звук. Давно Артист не урчал вот так, что даже не слившись тенью с первой душой, был так хорошо слышим. – Тогда хорошо, – сказал Артемий и, видно, тоже немного расслабился. Ноткин даже чуть не забыл о том, что так неприятно его укололо. – А что делала здесь она? – Кто? Виктория? – Да, – на секунду неприятное беспокойство вернулось, но Ноткин старался о нём не думать. – Она помогала в создании лекарства. Ноткин уже было хотел спросить как, может, даже не очень хорошо пошутить о навыках Капеллы в области медицины, но вспомнил белый бинт на почти таком же белом сгибе локтя. – Её кровь? – озвучил он свою догадку. Артемий кивнул, и Ноткин продолжил: – Если тебе для этих снадобий нужна кровь, то возьми мою. Он бы этого хотел. Почему нет? Это было хорошее дело. Он не понимал зачем и как добавлялась кровь в составы этих волшебных лекарств, но видел на примере своих друзей-двоедушников, как хорошо снадобья помогали от недомоганий и укрепляли тела, и не мог сомневаться в рецептуре. Даже и в такой странной. Что-то в этом было от… тех ритуалов с мёртвыми сердцами, но куда там было холодной плоти до живого лекарства. – Нет, – Артемий остановил его, уже начавшего снимать куртку. Это чуть было не расстроило атамана. – Почему? – Потому что в случае Виктории я могу не переживать за её самочувствие. Она хорошо и с комфортом спит, питается так же хорошо и по три раза за день, если не больше. А ты – нет. Я не могу взять у тебя кровь. По крайней мере, подумал Ноткин, это не от того, что с его кровью что-то не так. Это просто было заботой. И поэтому он покорно оделся. Теперь они снова говорили свободно, и Ноткин с любопытством смотрел на новые инструменты врача, на иглы, скальпели и пилы, на зажимы и штуки, названия которых сложно было запомнить за один раз. Трубки, шприцы, засушенные плоды твири… всё это теперь было ближе ему. Артемий рассказывал о том, что происходило в берлоге за эти дни, а Ноткин ругал себя, потому что не приходил сам. Вернее, он пришёл один раз – но тогда дверь была закрыта, и даже продолжительное ожидание и тактичные постукивания не пропустили его вовнутрь. Тогда чутьё подсказало, что Артемия внутри не было, и это оказалось правдой, врач уходил в город. За эти несколько дней Артемий Бурах много работал. В городе стало спокойнее, и он не опасался преследования. Он много спрашивал о том, когда город оброс новыми постройками, двориками и заборами, восполняя все пробелы в памяти. И когда он говорил о тех людях, которым ему удалось помочь, не раз и не два всплывало это слово… Линии. И атаман спросил, что же это, раньше слышал, но толком не понимал значения. – Линии… это, – попробовал объяснить Артемий, – наверное, это философия. Ну, грубо говоря. Линии – это пути, это связи, это знания, это знаки. В нашем народе старики рассказывают детям, как Высший, Бос Турох создал всё. Он проложил Линии мира. Этим он его сотворил. Он что-то делал за столом и говорил, а Ноткин слушал, облокотись на этот же самый стол. Ноткин слышал легенды степняков от полукровок, но никогда ещё эти степные знания не упорядочивали, а что-то он вообще слышал впервые. – Линии есть везде, любое тело, будь то зверь или человек, является как бы…уменьшенной копией мира. Линии тела повторяют Линии мира. Законы, по которым живёт вселенная, схожи с законами, властвующими над телом. Ноткин чувствовал первые признаки сонливости, но он не хотел уходить. Может… он бы даже не ушёл ночевать на склады. – А это… похоже на судьбу? Если Линии – колея, заранее проложенная… это неприятно, – сказал он, стараясь отогнать сон. Ему было слишком интересно. – Ну не сказать. Судьба – это нечто иное. Да и что такое судьба? Что её определяет? Ноткин промолчал. Голова была тугая, а мысли медленные. – Выбор, – продолжил Артемий. – Воля определяет судьбу. Но вокруг много Линий, и другая воля может пересечь твою. Я всегда это так себе представлял. Судьба… это совокупность многих вещей. И тех, на которые мы могли бы повлиять, и тех, на которые мы повлиять не в силах, потому что за ними стоит чужая сильная воля. Это похоже на спутанный клубок. – И Линии – это всё же про волю? – Да. Потому что мы можем сами их прокладывать. – И всё же они… как законы мира? Мы можем их определять? – До известной степени, – улыбнулся Артемий. Ноткин тоже почему-то улыбнулся. – Это сложно. – Может быть. Просто нужно это хорошо прочувствовать. Думаю… такие вещи трудно понять вот так сходу. Улыбка, появившаяся так неожиданно, померкла. Ноткин теперь думал о другом. Какой неожиданный поворот приняли его мысли… – Ты думаешь, мы ерундой маемся? – спросил он. Артемий замер и посмотрел на него обеспокоенно, нахмурил лоб, но ничего не произнёс. – Ну… то, как мы живём. У нас уже много взрослых, совершеннолетних, а мы прячемся где придётся, ни у одного из нас нет своего дома. А если и есть, нужно бороться за право в нём жить. Вступить в наследство… Но это сложно. И только у некоторых есть стабильная работа, общим трудом можем прокормить себя, но… А дворняги иногда затевали охоту и что-то им перепадало в степи, только всего этого было недостаточно. Недостаточно. – Мы не можем… не можем найти Замок. Тот самый. Чтобы друзья не боялись создавать семьи, чтобы не боялись за младших… Не очень из меня лидер, да? Я не могу улучшить их жизнь. Его это всё больше беспокоило. Раньше он старался как будто… не думать об этом, а больше работать, налаживать контакты. Их домики в степи, если подумать, были самым лучшим пристанищем, что у них когда-либо было. Если… если бы они построили ещё парочку или сделали бы пристройки, было бы ещё лучше. Ноткин отвёл глаза, но не считал это проявлением слабости. Он слишком долго пялился на Артемия, это было нехорошо. – Но никогда не поздно этот Замок построить, – сказал Медведь участливо и пододвинулся ближе. – Как я могу тебя осуждать? И они тоже разве могут? У вас получилось создать крепкую связь, а это такая ценность… Ноткин всё же не мог долго смотреть ни на стол, ни на свои руки. Он посмотрел на врача, и в животе стало так приятно-волнительно… – Я вот недавно наслушался ещё ужасов о приюте, – сказал Артемий, на его лицо будто тень набежала. – От кого? Ответ Артемия совсем сбил атамана с толку. – От Грифа. Григорий Филин, кладовщик, который часто появлялся в северной части складов, далеко от двоедушников, но вместе с тем и близко, собирал под своим крылом самых отпетых негодяев. Ноткин ещё не видел от него зла, но… Гриф был Грифом. Ноткин знал, что он тоже когда-то загремел в приют, но мучаться ему было недолго, всего год – и он выпорхнул оттуда. Это случилось до того, как туда попали осиротевшие дети, собравшиеся потом в стаю. А ещё атаман и предположить не мог, что Гриф мог быть как-то связан с Артемием. А он был. Оказалось, они даже были друзьями. Ещё тогда, давно, до того, как Артемий уехал из города. А недавно они вновь встретились. Это было удивительно. Но сонливость притупляла остроту реакции. Линии, значит… связи… в их городе это и правда был спутанный клубок. Всё вокруг будто… затянуло дымкой. Только что Ноткин думал о связях и случайностях, а потом вздрогнул от яркого ощущения – прикосновения к плечу. Вздрогнул так, как вздрагивали внезапно разбуженные люди. – Ноткин, ты вот-вот уснёшь, – голос Артемия был убаюкивающим. А ещё он показался Ноткину таким красивым, низким и глубоким. – Приляг хотя бы. Конечно, он убеждал врача, что это так, минутное, и спать он не будет, но… но потом он оказался в закутке, за занавеской, сел на жёсткую кровать врача. Хотя это вовсе не было кроватью, по сути, это были доски, установленные между ящиками и каким-то барахлом, а сверху лежал матрас, на нём покрывало и шерстяное одеяло. Артемий проводил его и уложил, а потом… потом всё померкло. Но сон, в который так быстро погрузился Ноткин, был спокойным и глубоким. Безмятежным. Это было наслаждение сном, абсолютным расслаблением. Лишь раз пробуждение было близко: кто-то хлопнул железной дверью наверху, послышался незнакомый голос, а затем и Артемий заговорил. – … тише, разбудишь… – предупреждал кого-то врач. – Вот средство, пусть примет, когда всё начнётся. И всё, Ноткин больше ничего не слышал, но позже почувствовал, как тепло соскользнувшего одеяла возвращается на его спину и плечо. Он знал, что Артемий был рядом, и это его успокаивало. А потом он проснулся сам. Проснулся, потягиваясь и промаргиваясь. Пахло едой. Ноткин сразу это почувствовал, ведь до этого его окружал лишь запах твири и… запах другого человека, его кожи и волос… Но времени раздумывать об этом у него не было. – Есть будешь? – спросил Артемий весело и выложил рядом, на импровизированный стол шуршащие свёртки с едой и открытые банки с подогретыми консервами. – Буду… – пробормотал Ноткин, всё ещё в чудесной власти сна. Ему хотелось и дальше по-кошачьи потягиваться, натянуть на плечи одеяло или вообще снова лечь. Не спать, а вот так полежать подольше. Его куртка висела на спинке стула, на котором теперь сидел Артемий. Стало интересно… могла ли она впитать в себя его запах?.. Мыло, травы, твирь, немного – запах дыма и что-то, что было уникальным у каждого человека. – Давай, налегай. Как спалось, я не сильно шумел? – Вообще не шумел, – бормотал Ноткин. Он чувствовал себя смущённым. От еды он не отказывался, и они и правда хорошо поели. Наступал вечер. Артемий говорил о ближайших планах, хотел выйти собрать травы, а ещё пополнить запас чистой воды, приготовить ещё пару лекарств… и Ноткин спросил, не задумываясь о собственных словах: – А что потом? Что ты хочешь делать потом? Свечи горели уютно. В стороне, на полу лежали стопкой книги и сумка врача. Артемий ответил, не отвлекаясь от еды. – Я вернусь в Землю. И говорил он об этом как о сущем пустяке.