Лабиринт

Очень скоро Ноткин смог узнать, для чего Капелла отдавала свою кровь. Прошло два дня, а он почти постоянно торчал на заводе, иногда даже помогая. Он теперь различал твирь: бурую, чёрную, кровавую; знал и другие травы, помогал носить воду и даже служил проводником между Артемием и болеющими. Последних становилось всё больше. Иногда он волновался о том, что врач слишком рискует, что его могут легко обнаружить и схватить… и что тогда? Но всё было благополучно. Пока. Он был слишком нужен горожанам, нужен городу, и они не собирались выдавать его властям. Под вечер очередного дня Ноткин как мог оттягивал свой уход. Ему хотелось быть здесь, потому что только тут он чувствовал радость и веселье, даже если к ним мешались и незнакомые, удивительные чувства. Артемий никогда не выпроваживал его, и поэтому можно было придумывать для себя сотню причин остаться. Но Ноткин и представить не мог, что этой ночью он так и не придёт на склады. В дверь забарабанили, и женский перепуганный голос даже двери не заглушали: – Бурах! Бурах, это я, скорее! Ей открыли, а потом молодая женщина, Жанна, залепетала что-то невнятное, но врач её понял. – Ты дала ей лекарство? – спросил он. – Да, – Жанна вцепилась в его руку клещом, – сразу же как воды отошли. Тут-то Ноткин и понял, что дело было серьёзным. Артемий очень быстро собрался, и они втроём шли по тёмным улицам. Начался дождь. Ноткин волновался, но в такие моменты привык не терять сосредоточенности. Дом Жанны и её сёстры был недалеко от Сгустня Ольгимских. Это был очень хороший район, и дома тут стояли обновлённые и красивые, вот в один такой они и попали. Все соседи были взволнованы и поднялись на ноги, только детей оставили в квартирах, а сами то и дело заглядывали на этаж роженицы, беспокойно ходили по лестницам. Ноткин зашёл в светлую небольшую квартирку, но остановился на пороге спальни, только заглянув туда. Женщина лежала, тяжело дыша и хватаясь за огромный живот. Это было страшно. – Чистые полотенца, простыни, всё сюда, – распоряжался Артемий. – Где ванная? Ноткин не знал что ему делать и потому, как и прочие свидетели, просто ходил из угла в угол, чутко прислушивался и иногда позволял себе заглянуть в спальню. Он был взвинчен и только спокойное лицо Артемия могло внушить ему успокоение. А ещё голос. – Передохни, отдышись… Жанна, дай ей руку, пусть сожмёт покрепче. Вот, – когда он говорил, то вольно или невольно делал голос ещё ниже, и тот бархатом окутывал встревоженные души. – Давай, милая, ещё постараемся. Иногда роженица вымученно стонала, а иногда и вскрикивала. С неё градом лился пот. За простынёй не было ничего видно, только живот и острые очертания расставленных коленей, и это было хорошо, Ноткин даже не представлял, как там всё у женщин происходило, и испытывал сильнейшее сочувствие. Он так распереживался, будто она была его родной сестрой, хотя они едва ли когда-нибудь сталкивались. Артемий вдруг заозирался, а потом взглянул на него, стоявшего у порога спальни. – Принеси питьевой водички, – попросил он. Ноткин немедленно рванул на кухню. Роды длились долго. Всю ночь без конца лил дождь, иногда вдалеке чудились удары грома, но когда на востоке разлился бирюзовый свет, стало тише и спокойнее. А потом раздался первый крик нового человека. Все застыли. Только Ноткин, который уже приносил воды, смог отмереть и войти в спальню. Никогда бы он не подумал, что детский крик мог приносить такую радость. Значит, всё было хорошо? Он смотрел на молодую мать, на её лицо, на котором отражалось неземное облегчение, а потом он посмотрел на Артемия, держащего младенца. Розовое существо кричало, оно было таким маленьким, казалось куклой в руках Медведя. Артемий укутал его в мягкую белую простынку. – Вот молодец, – говорил он ребёнку, улыбаясь, – какая ты бойкая. – Девочка? – спросила Жанна. Она была ужасно бледной, только глаза горели. Она сидела на полу у постели сёстры и, казалось, ещё не осознала, что всё кончилось. – Ноткин, – подозвал Артемий, – подержи. И атаман опомниться не успел, как уже держал на руках едва шевелящееся дитя. Никогда… никогда он ещё не прикасался к такому маленькому ребёнку, к младенцу. И он даже не дышал, пока Артемий, убиравший грязные полотенца, не взял его снова на руки. – Ну, милая, посмотри сюда, – он сел на кровать рядом с матерью и положил девочку ей на грудь. Ноткин видел восторг в ее слезящихся глазах и слабую улыбку на искусанных губах. Но потом он мог видеть только лицо Артемия, Медведь смотрел на него весело, в его глазах светилось что-то необыкновенное. И он сказал: – Жизнь торжествует! "Жизнь торжествует". Эти слова вселяли воодушевление и надежду, они были как… как призыв воспрять всем существом. Утренний свет озарял светлую спальню. А Ноткин чувствовал, как его озарял светлый, весёлый взгляд. Чувствовал по-особенному свежесть утра и был рад всему: и этим тусклым лучам, и влажному воздуху, и холоду нового дня. Ему нравилось всё, на что не упал бы взгляд, он всех вокруг любил, и чувствовал себя обновлённым и сильным. Будто не осень царила в городе, а пришла весна. Присутствие на родах произвело на него неизгладимое впечатление. И он возвращался вместе с Артемием обратно, но был околдован и не мог надышаться, не мог хоть на шаг отойти от Медведя, источавшего тепло. Они несли с собой гостинцы – целый пакет конфет. Когда Жанна спросила, чем могла бы отплатить за помощь, Артемий и глазом не моргнул, попросил сладкого. И сперва Ноткин не понял зачем. – Ты любишь конфеты? – спросил он на лестнице подъезда. Медведь был сладкоежкой? – И я люблю. Но это не для меня. И только тогда атаман понял и почувствовал новый всплеск светлой радости. Артемий не взял иной платы. Достаточно было того, что Капелла попросила врача помочь своей знакомой, вроде бы она раньше работала у Ольгимских в доме. И вот, за ночь без сна – пакет конфет для двоедушников. На складах друзья только готовились разбежаться кто куда, каждому перепало сладкого. И даже если и был кто-то сердит на Ноткина за то, что тот вот так пропал, конфета в шуршащей обёртке задабривала и подкупала. Младшие были в восторге. И на кухне, когда уже все разошлись с выданными им подарками, состоялся быстрый разговор, после которого Ноткина не покидало странное чувство… словно его застигли врасплох или обнаружили тайник. – Это немного нечестно, – посмеиваясь, сказала Душица, заметившая, что младшие ребята уже смотрели на Артемия с обожанием. – Если Медведь будет продолжать в том же духе, они потребуют подселить их ближе к тебе. Ноткин и сам… почти подселился. Он тоже улыбался, настроение было отличным, он и не думал теперь, кому из стаи известно прошлое Артемия, Пижон мог передать многим и, наверное, он правильно сделал. Пусть знают. – Да? – Артемий снял с плеча сумку, из которой вытащил ещё пару бутыльков, фыркнул: – Надо принести в следующий раз что-нибудь удивительное… чтобы как-нибудь сгладить своё долгое отсутствие. И взглянул на Ноткина шутливо, припоминая сказанные им по неосторожности слова. Вспомнил о них и сам Ноткин, немного смущаясь, он хотел ответить что-нибудь в том же тоне. – Никакие интересные штуки не стоят дороже самого тебя. Он выпалил это не раздумывая и к своему удовольствию отметил, как вспыхнул взгляд Артемия, а затем его веки прикрыли этот свет. Врач улыбался и вышел ненадолго в прихожую оставить сумку там. И раз он скрылся с глаза, атаман взглянул на Душицу, смотревшую на него так, будто у Ноткина выросли ещё пара ушей и хвост. Удивлённый, ошарашенный взгляд вдруг заискрился, подруга приглушённо засмеялась, прикрывая ладонями рот. Но она так ничего и не сказала. Появилось желание зайти в какую-нибудь опустевшую комнатку и там переждать, когда уймётся бешено стучащее сердце. И когда Артемий спросил, можно ли было где-нибудь передохнуть, Ноткин утянул его в одну из спален и посадил на свой матрас. – Спи, – велел он, пытаясь выглядеть серьёзно, – тебе нужно поспать. Сутки на ногах. – Ты тоже, – заметил Артемий, укладываясь. А потом вдруг зевнул. – Тебе тоже надо отдыхать. Странное дело, подумал Ноткин, ведь до этого даже не казалось, что Медведь хотел спать. А теперь, только он лёг, еле держал глаза открытыми. – Сейчас буду, – атаман накинул на него одеяло. Не по размеру оно, конечно, было… самому Ноткину-то маловато, а тут такой крупный мужчина. Но зато хоть свитер был на нём тёплый. – Так долго всё это длилось… Артемий сонно улыбнулся. – Это ещё не очень долго. – Правда? – удивился Ноткин. Прошла же целая ночь, а по ощущениям – целая вечность. – А ты был таким спокойным. Жизнь торжествует! Эти слова ещё звучали в его голове. – Угу… это не первое моё участие, – Артемий вновь сладко зевнул, – в родовспоможении. – Я уверен, что и не последнее, – сказал Ноткин и понял, что его собеседник уснул. Так быстро… но он ведь устал. И не думая о своём жесте, он протянул руку и провёл по виску Артемия, отводя светлые, немного вьющиеся пряди волос. Он чувствовал, как в груди вновь становилось тесно. Что-то росло внутри, хотело вырваться и… Голова кружилась. Ноткин сидел так, глядя на спящего, испытывая смутные желания. Хотелось, как коту, положить голову на плечо и потереться о него лбом и щекой. Но он больше не осмелился прикасаться к Артемию. А ведь, казалось, ещё недавно Ноткин мог бы обнять его в выражении поддержки и тепла. Ему бы этого хотелось, и теперь даже особенно сильно, но робость и страх перед чем-то неизвестным заставляли его замирать на месте. Оставалось только смотреть. И правда, как безмятежность могла смягчать черты лица… Ноткин хорошо знал лицо Артемия, он разглядывал его до этого много раз, но каждое последующее изучение сопровождалось новыми открытиями. Теперь вот, например, он видел родинку на щеке. Она не была очень яркой, поэтому не бросалась в глаза, но всё же она была. Ноткин даже наклонился поближе. Тени падали на лицо Артемия иначе, а ещё было светло – наступал день, и не было тех контрастов, к которым взгляд невольно привыкал. У Медведя были тени под глазами, щетина появилась… и в тоже время у него было довольное и трогательное выражение лица, вот даже уголки губ чуть приподнялись. И вообще, когда Артемий не кривил губы в усмешке и не сжимал так плотно, они приобретали мягкие и чувственные очертания. Ноткин вдруг выпрямился, немного отодвигаясь. Он слишком увлёкся. Но пока не уходил. Рассматривал руку, лежащую рядом, очертания тела. И вновь вспомнил улыбку и весёлый взгляд. "Жизнь торжествует!" Никогда ещё ему не казалось, что внутренне содержание человека может так подходить его наружности. Пришлось бороться с собой, чтобы не лечь, поддавшись порыву, рядом. Но, хорошо это было или нет, в комнату заглянула Пружинка. Надо было заниматься обедом. И Ноткин пошёл. Только очень осторожно притворил дверь, чтобы никакие звуки не мешали Медведю. А ещё перед этим он постарался так поставить подушку на соседнем матрасе, чтобы тень от неё попадала на закрытые глаза. Пусть солнце их не тревожит. Хотелось спать, но как будто уже меньше. Ноткин выполнял свой долг перед стаей, кроме того, ему было немного совестно за то, что заставил их поволноваться. Он успел поучаствовать и в готовке, и в кормлении, и помочь в стирке, таская вёдра с водой. А потом Артемий проснулся, и Ноткина как на крыльях внесло в комнату. И он испытал непонятные щекочущие чувства, когда Артемий спросил: – Ты ведь так и не ложился? – врач смотрел обеспокоенно. А ещё после сна он был немного взъерошен, и поэтому его вид Ноткина растрогал. – Я лягу… просто дела были. А ты… ты должен уйти? – он сказал это и немедленно расстроился. Ему бы хотелось, чтобы Артемий остался здесь. Чтобы он… был рядом. Но тот ответил: – Надо бы. Он опять уходил. Ноткин чувствовал себя бессильным и огорчённым. Конечно, он не выставлял напоказ свои чувства, а даже старался их спрятать. Он подумал, что подобное поведение могло показаться неприятным и доставучим. Может… Артемий вообще считал, что Ноткин увязывался за ним ненужным хвостом. Но перед уходом Медведь так взглянул на него… и спросил: – Ты зайдёшь вечером? – он будто звал, приглашал к себе. Будто хотел, чтобы Ноткин пришёл. И в груди немедленно забилась радость, а все дурные мысли ушли. – Приду. И Ноткин наконец лёг поспать. Перед сном понял, что Артиста снова не было рядом… Мысли путались, а глаза слипались. Но в душе царил покой. Подушка приятно пахла, и матрас с одеялом ещё помнили другое тепло… Ноткин уснул, и спал крепко, как давно уже не спал в этом доме. Проснулся только поздно. Он встал, разминая застывшее тело, понял, что состайники готовились поесть, но теперь, видя, что он проснулся, спрашивали, где же их атаман пропадал. И тот говорил о том, что видел. Особенно ему хотелось произвести впечатление на Пижона. Чтобы друг не думал о том… о том, чтобы оставаться в стороне. И он был даже горд произведённым эффектом… но тут собаки встревожились, залаяли, а в дверь дома постучали. На пороге человек, комкающий шапку в руках, спрашивал Ноткина. Говорил, его звала молодая Хозяйка, нужно было поговорить. И Ноткин бы отказался, впервые, но мужик сказал, что разговор будет важным, и о "мастере Бурахе" тоже. Значит, надо было идти, это правда было важно. Всё, что касалось Артемия, было важным. К Капелле он относился теперь иначе. И ему даже было не по себе от мысли, что он и стая находились под её защитой. Надо было думать о новом доме. Может… может, снова в Землю?.. Провожатый вёл его вдоль степи, железных дорог станции и небольшого вокзала. Вошли в недостройку, которая когда-то могла стать гостиницей. Так, по крайней мере, планировали до войны, думая о комфорте приезжих, которых, правда, было не то чтобы много. Ноткин оглядывался, зная, что днём в этом месте было много прохожих, а по вечерам – любопытных детей, но ни шороха не слышал в ближайших рыжих, уже начавшихся облетать, кустах. – Проходи, – сказал провожатый. И Ноткин зашёл. Внутри было неуютно. Ему не нравились дома, которые не были пригодны для жизни. А этот не был пригоден – сер и пуст внутри. – Ноткин? – послышался голос Капеллы. И атаман пошёл вперёд, и завернул в комнату. Тут не везде были установлены двери, но одна была – немного приоткрытая. Стоило ему войти, взгляд выхватил вовсе не фигуру Капеллы. У окна стоял, глядя сквозь грязное стекло холодным взглядом, Каспар Каин. Ноткин напрягся всем телом и молчал. Не засада… иначе бы он почувствовал. Это было что-то другое. Хан, чуждый в этом своём строгом костюме, повернулся к нему лицом, окинул взглядом. Они давно не виделись. – Здравствуй, – сказал он, закончив анализ. – Ну и ты… здравствуй, – ответил Ноткин настороженно, а потом перевёл взгляд на Викторию. Что это было? Что вообще происходило? – Хорошо, что ты пришёл, – сказала она. Знала ли Капелла, предполагала ли, что Ноткин не захотел бы сюда приходить, если бы… – Мне сказали, речь пойдёт об Артемии, – ответил он угрюмо. – Не только, – Капелла не сводила с него задумчивого взгляда. – Помнишь, ты спросил меня… насколько всё изменится, если Лабиринт опустеет? Он помнил. Но ему было неприятно об этом говорить. Он вспоминал об этом проклятом месте и приходил в бешенство. Так она ещё говорила об этом так спокойно и в присутствии человека, которому он не доверял. Он ничего не ответил. Она продолжила. – Я надеялась, что произойдут определённые изменения. Но теперь мы можем изменить абсолютно всё. Он прошёл немного вперёд. В комнате светили две керосиновые лампы и стояла только одна табуретка. На ней сидела Ольгимская. – Тогда, – сказал Ноткин, глядя на былого недруга с сомнением, – я бы хотел узнать, почему ты здесь. Конечно, прошедшие годы и могли что-то изменить… Но последняя их встреча была не очень спокойной – они подрались. Вообще, теперь это казалось таким ребячеством, но… но Ноткину не нравились установки и принципы Хана. – Почему? – заговорил Каин. – Ради собственных интересов. Как и все, кто примет сегодня участие в нашем совете. Нет, этот придурок был всё тот же. Толку-то от того, что вырос, не изменилось ничего. Ноткин зло ухмыльнулся. – Тогда это не ко мне. Я не преследую никакой выгоды. – Но ты преследуешь свои интересы, – немедленно вставила Капелла. Вот уж действительно, дочь предпринимателя. Была в ней эта жилка. – Ты не безучастен к Артемию, поэтому и пришёл. Это было так. Возражать не было никакого смысла. – И всё же, – продолжил Хан, – я уверен, что перед разговором следует обозначить, что собеседник может получить, если согласится на условия сделки. Обычно именно это вынуждает его дослушать до конца. Ноткин тяжело вздохнул. Он бы хотел прийти к Артемию вместо того, чтобы выслушивать наследников городской верхушки, он вообще думал, что речь пойдёт именно о враче. Он и пойдёт к нему, когда всё это закончится. – Ну? – спросил он, облокотившись о стену и сложив на груди руки. – Тогда давай, говори. Что я там получу. Хан был серьёзен. До пугающего серьёзен. – Власть. Он не шутил. – Поясни, – сказал Ноткин хрипло. Насторожённость, едва уснувшая, проснулась вновь. – А нечего пояснять. Всё так, как я говорю. Ты получишь власть. Ты поднимешься к верхним ступеням системы и встанешь рядом с правителями. Не смотри так, я серьёзен, – Хан помолчал и вздохнул мрачно. – Другого пути нет. Капелла поднялась. – Всё это, – добавила она, прекрасно знающая, куда в его случае надо давить, – поможет тебе вывести своих друзей в другую жизнь. Вернёт защиту города. Если ты встанешь рядом с нами, то будешь оберегать их на том уровне, который был тебе до этого недоступен. Он молчал. Был слишком удивлён, чтобы подобрать слова. Он не чувствовал лжи, чутьё не предостерегало об опасности. Но бесплатный сыр бывал только в мышеловках. – Не просто же так, – сказал он наконец. – Вы чего-то хотите. Капелла выглядела расстроенной. – Ты так говоришь, будто мы чужие люди. Но мы же друзья, – искренность её слов не подлежала сомнению. Она верила в то, о чём говорила. – Ты необходим для того, чтобы всё наконец встало на свои места. – Конкретнее, – попросил он, чувствуя себя странно. Виктория взглянула на Хана, искала поддержки. – Раз теперь ты готов слушать… У тебя есть кое-что, чего нет у нас. Твоя… группа. Ваша общность. И верность, которую нельзя купить. – Подожди, – перебил Ноткин. – У Капеллы полно верных людей, разве нет? А как же твоя свита? У Хана хватало приятелей, да ещё каких… Если Ноткин собирал стаю, то Хан – свору. – Это сложнее… чем может показаться, – Капелла побледнела. – Люди, которые… которые служат мне, боятся моего отца. Если перед ними встанет выбор: помочь мне или не вызвать его гнева… В общем, я не могу быть уверена в их безоговорочной преданности. Даже те, кто благодаря мне избежал кары, не могут избавиться от влияния отца, от страха перед ним, понимаешь? Конечно он понимал. Власть Капеллы была абсолютна только до тех пор, пока её не перекрывала власть отца. А вот Хан долгое время молчал, но потом признал, не утаивая разочарования. – Семья Каиных всегда привлекала людей. Когда мы были подростками, нас объединял возраст, но теперь за порогом совершеннолетия… их пленяет Мария. Она же Хозяйка. Их тянет к ней, а она, как царица, милует и казнит, развращает и дарит подарки, пока её это увлекает, – с каждым словом он всё больше распалялся, но не позволил себе повысить голос. Он определённо больше походил на отца, чем на свою дикую нравом мать. – И они теперь слуги нескольких господ. Таким доверия нет. Ноткин видел Марию, Хозяйку Каменного города, негласную соперницу Капеллы, но давно. Но уже тогда многие считали её красивой и величественной. Ноткину это казалось странным, сам он так не считал. Мария была капризна и горделива, и уж точно не была красивой. Перед глазами вдруг появилось видение: лицо спящего Артемия. Ноткин сморгнул наваждение, но эта картина уже вызвала прилив тепла где-то у сердца. А на него выжидающе смотрели Каспар и Виктория. Тишина прервалась не словом, хлопнула входная дверь, послышались тяжёлые шаги. Ноткин всё понял, в одно мгновение, ещё даже не почувствовав вторую душу: это был Артемий. Тот вошёл, но за открытой дверью пока не увидел атамана и спросил удивлённо, присматриваясь к Хану, будто узнавая: – Каспар Каин? – он осматривал их, а затем заметил Ноткина, почти слившего со стеной. И его лицо тут же посветлело. – Ты здесь. – Ах, вот и вы, Бурах, – сказал Хан, в нём не был и следа от той досады, что вырвалась в словах и в выражении лица ещё несколько секунд назад. – Вы изменились… или нет, вы всё тот же. Впрочем, я плохо вас помню, всё больше вашего отца. Ноткину захотелось стукнуть его по лбу. Вот так с порога говорить о том, кого сыновье сердце ещё оплакивало… ну и чурбан. – Тебя что-то задержало? Неприятности? – встревожилась Капелла и подошла ближе. – Нет, я… кое-кого ждал, – Артемий взглянул на Ноткина мельком, но так тепло, – но всё уже хорошо. Так, и чего вы тут собрались? Но ответ Ноткин благополучно прослушал. Он обрадовался тому, что его прихода ждали, что теперь Артемий был тут. Совершенно невероятное ощущение заполнило его всего, он расслабился и только через несколько мгновений снова мог понимать смысл слов. – … уверенность в успехе? – договаривал Каин. Он обращался к Артемию. – Да, – спокойно ответил тот. Он держался так просто и непринуждённо, что всякое ощущение тайного собрания исчезало. – И вы не хотите поделиться с нами тем, как собираетесь действовать? – Нет, – Артемий даже улыбнулся. – Это бессмысленно. Ты не знаешь, что такое Уклад, не знаешь его нутро. Так что сложно будет непосвящённому человеку что-то доказать. – Доказать? – Ты не привык доверять, я вижу. Тебе нужно контролировать, но… придётся довериться. Хм… Пока я не добуду… нечто очень важное, вы всё равно не станете приводить свой план в исполнение. Тут Ноткин решил вмешаться. – План? Что ещё вы задумали? Хан отвернулся к окну. – Мы с Викторией поженимся. Ольгимским и Каиным придётся объединиться, а мы получим определённые преимущества вместе с новым статусом. Ноткин не знал, что удивляло его больше: высказанное ранее предложение, эта новость или то, что она была произнесена таким будничным тоном. – Когда Ольгимский лишится поддержки Уклада, – продолжал Каин, – ему придётся пойти нам на встречу. Моей отец… он должен будет понять, что в денежном вопросе преимущество не на стороне Каиных и уже довольно давно, и тоже отступит. Бурах войдёт в силу и станет над Укладом, и в нашем сотрудничестве мы наладим дела города. Ноткин поможет держать всё в тайне, а после и поддержать порядок. Всё большое начинается с малого. Ну ничего… уже через год очень многое изменится. Старшему поколению придётся отступить, новое будет править городом, снова единым. Ведь так, Бурах, кажется, говорил ваш отец?.. "Дети всегда наследуют землю".