Лабиринт

Заговор. Это совершенно точно был заговор. Ноткин и Артемий возвращались степью назад. Беспокойные мысли тревожили сердце. – Ты думаешь, – решился он спросить, – что я поступил неверно? Он отказался вот так сходу давать обещание поддержки. Если бы речь шла только о нём, он бы согласился немедленно. Да ведь так и сказал: он поедет в Землю вместе с Артемием, чтобы тому было на кого рассчитывать. Но как он мог решать за всю стаю в таком вопросе? – Ну конечно нет, – было темно, но Ноткин слышал улыбку в его голосе. – Ты поступил как справедливый лидер. Вам надо посовещаться. А потом снова наступила тишина. Видно было, что Артемий над чем-то раздумывал. Ноткин не выдержал и заговорил снова: – Я не нарушу твоих планов?.. я просто хочу помочь. Он был растерян и хотел убедиться, что Артемия его стремление не раздражает. Медведь повернул голову, мелькнули лунные блики в его глазах. – Ты не помешаешь, конечно нет, – сказал он торопливо. – Если ты этого хочешь, я… буду только рад. Стало спокойнее, но вот уже Ноткин думал о том, как будет там, в Земле. Одонги, степняки… множество опасностей. А до этого стае нужно было переехать. Ноткин понимал, что на складах и заводах могли начаться поиски, Ольгимский рано или поздно узнает, что Артемий на воле. Что он тогда предпримет? В любом случае, он попытается ограничить его свободу, что могло помешать наконец восторжествовать справедливости. Если атаман хоть что-то понимал, то им нужно будет найти свидетелей, которые выступят за невиновность молодого Бураха. А ещё необходимо обличить убийцу. Но что же делать с целыми шестью годами? Шестью годами взаперти. Запереть бы вот так самого Влада и тех, кто держал Артемия там, и оставить! Ноткину так сильно захотелось его обнять… – Мне нужно будет уйти… на какое-то время, – будто сам себе сказал Медведь. – В смысле?.. В смысле уйти? Куда? Артемий вдруг поймал в темноте его руку. Ноткин замолк под воздействием тепла этих сильных пальцев. – Не бойся. Просто надо уладить дела тут до того, как я уйду в Землю… мы уйдём, – поправил сам себя Артемий, к радости Ноткина. – Меня не будет в том подвальчике. Но я вернусь, спрячу оборудование, и мы переберёмся на ту сторону. Ноткин шёл и кивал. Волнение утихало, но то было волнение о насущных делах, сильнее разгоралось другое, от чего иногда так болело и торжествовало сердце. Они уедут вместе… Ноткину казалось, ему вообще больше ничего не нужно знать. – Ты только скажи, – тихо проговорил атаман, – где тебе удобнее будет остановиться, я всё устрою. Постараюсь, по крайней мере. Я знаю, к кому обратиться по этому вопросу. Артемий снова обернулся. Они уже пришли и замерли у ворот. Было тихо, всех собак пустили в дом. Но Медведь всё так же держал его за руку, и это было важнее всего. – Что бы я без тебя делал, – сказал Артемий с улыбкой. В темноте черты его лица смягчались как и при рассеянном утреннем свете. – А то. Тебе пора накрепко запомнить: у тебя нет и не будет никого вернее меня. Он хотел сказать… он хотел сказать не "я", а "двоедушника". Нет… если бы он хотел так сказать, сказал бы. А вырвалось то, что лежало на сердце. И Ноткин застыл, парализованный, сжимая руку Артемия крепче и ждал реакции. Неясный страх охватил всё его существо. А Артемий молчал… только во тьме поблёскивали его очень серьёзные глаза. Создавшаяся пауза была невыносима, и с громко бьющимся сердцем Ноткин ждал хоть слова. И, казалось, губы Артемия шевельнулись, но остались немы, а потом… Дверь дома скрипнула. Со ступенек сбежали двое, тёмные силуэты девушки и юноши, и скрылись где-то между близстоящих складов. Это маленькое происшествие будто нарушило нечто важное. Артемий коротко тряхнул головой, шагнул ближе. – Спасибо. Я этого не забуду. И надеюсь… что смогу помогать тебе так же, как ты помогаешь мне. Тебя ждёт твоя стая, – последние слова были произнесены мягко, но с каким-то сожалением. И Артемий отпустил руку атамана, а тому не оставалось ничего, кроме как разжать пальцы. Врач пошёл вдоль забора к своей берлоге. А Ноткин остался стоять, бледный и неподвижный. На мгновение его охватило что-то похожее на отчаяние. Но он прерывисто выдохнул и постарался успокоиться. И чувствовал, как всё дальше и дальше уходила тень второй души. Куда-то туда, вслед за Медведем. Давно нужно было понять, куда убегал Артист, куда стремился, проявляя любопытство и беспокойство о чувствах своего хозяина. Ноткин вошёл через ворота. Ноги были такими тяжёлыми, он их еле переставлял. Вокруг стало светлее, он поднял голову: оказалось, луну заволакивали полупрозрачные облака, но когда они не скрадывали её свет, она была необыкновенно яркой. В её свете он различил между складами шевеление, две обнимающиеся фигуры. От ноющей боли стало трудно дышать. Разве могла так болеть душа? Ведь это была не боль тела. Ноткина объял порыв бежать обратно за ворота и степью прямо до завода… но что дальше? Что? Его раздирало на части, и в то же время он как будто смог до конца себя понять и обрести целостность. Вот что это было… это оно… горячее, огромное внутри него, зовущее туда, где исчезал след кошачьих следов, видимый только ему одному. Он всё понял, но даже про себя не решился называть имя этого чувства. Ноткин схватился за голову. Он был в шаге от того, чтобы кинуться следом за Артемием, и с каждой секундой ему становилось всё хуже. Идти туда, за ним, атаман так страстно желал, но тень страха становилась всё длиннее: и зачем он будет там нужен, зачем он там с этим своим чувством?! На него упала полоска света. – Ноткин, ты почему не… не заходишь?.. – вышла Душица и смотрела на него обеспокоенно. Подошла ближе. – Что-то случилось? – Я… нет, ничего. Он вошёл в дом, и внутри было так странно тепло… он и не заметил, что на улице было так холодно. – Ноткин, а… – Вы чего не спите? – Ну ты так неожиданно ушёл, вот мы и… – Душица замолчала, но внимательно изучала его. – Если не спите, собирайтесь в круг. Надо поговорить. И они говорили почти целую ночь. Ноткин был сам не свой и принимал не такое живое участие в споре. Конечно, мнения в стае были разные, всё это требовалось обсудить и обдумать, но болезненно сжимающееся сердце перетягивало его внимание, и иногда ускользал смысл слов. Он ведь всё про себя решил. А теперь… теперь он только укреплялся в своём решении. И не сразу понял, что стало тихо. Пижон шмыгнул носом и сказал: – Ты как хочешь? Что нам делать? Все смотрели на него. Они звали его своим атаманом, вожаком. И особое значение придавали его словам. Ноткин помолчал. Он знал, что их отпугивало. Хан. Многие припомнили старую вражду, Каинский сын собирал вокруг себя людей, но смотрел на них больше как на слуг, нежели друзей. Там выстроилась целая пирамида, своя иерархия, и подростки грызлись друг с другом в борьбе за более престижную ступень. Не то что у двоедушников, где все были равны и держались друг друга. А ведь когда-то они этого не замечали, играли вместе, вместе учились. Смерть родителей открыла им глаза на многое. Но в то же время… все думали о другой жизни, о жизни открытой, когда не нужно будет прятаться, но получится вернуть уют и комфорт, не заметая предварительно следы и не остерегаясь теней за углами. Как бы выглядела их жизнь в городе, если бы они стали полноценными горожанами? У каждого был бы дом… и они бы лучше заботились о младших. – Я же сказал, что буду в этом участвовать, с вами или же один, – только он из себя и выдавил. Нет, пусть сами решают, а он свой выбор сделал. Решили дать головам отдохнуть, легли спать. Лёг и Ноткин, измотавшийся, ещё не переживший остроты своего открытия, он сомневался, что сумеет уснуть. Но не мог не почувствовать запах, который ещё сохранялся в подушке и одеяле, слабый, но сохранялся. И вдыхать его было так приятно и головокружительно… он манил поддаться иллюзии, будто тот, кто вызвал такой шквал чувств, был рядом, стоило только руку протянуть. И Ноткин поддался и уснул. Всё, что случилось потом, прошло как будто сквозь него. Ноткин встал утром, позже всех, и снова собрался малый круг, где прозвучало общее решение. Они были согласны. Что ж, не всю же жизнь они так и будут маяться по углам. Может… его слово стало решающим, потому что ответ двоедушников был твёрдым, и атаман почувствовал прилив сил. А потом была беготня по городу и ожидание, ведь нужно было найти Капеллу, сообщить о решении и ещё заняться переездом. Как в тумане Ноткин подходил к Сгустку, ждал у флигеля и говорил с молодой Хозяйкой, которая совсем не была удивлена его приходу. Она предоставила ему карту города с пометками: где пустующие квартиры, а где жили друзья, наименее связанные с Ольгимским. И таких точек было достаточно и в Узлах, и в Земле, и в Каменном городе. – Вы лучше знаете способности каждого из вас, распределитесь согласно своему удобству. А вот тут пометки – нам так проще будет передавать известия, помнишь, как в детстве мы переправляли записки через натянутый шнурок? Как в детстве… кто же знал, что теперь это было самым быстрым и надёжным способом передать весть. Все эти точки-пункты создавали нить, пронизывающую весь город. Ноткин спрятал карту в карман, двоедушникам предстояло решить, как лучше будет разделиться. А ещё нужно было распределить всех собак, всех Вторых. – Ты видела будущее? Наверняка знала, что мы согласимся. Ты была уверена в том, что я вернусь с решением всей стаи. И когда она посмотрела на него, Ноткину захотелось как-нибудь… закрыться. Не показывать того, что в нём происходило. Но едва ли это было возможно. Хозяйками называли женщин не просто так. – Я просто надеялась. Что ж… пусть. Это было даже хорошо, что она не углублялась в его переживания. И после всё происходило как во сне. Он всего себя посвятил улаживанию дел, но как бы он не хотел уйти в них с головой, не получалось… сердце тянуло болью и вспыхивающей тревогой, и он ничем не мог их заглушить. И даже не знал хотел ли. Начались первые сборы. Когда руки и голова были чем-то заняты, не так ощущалось пронзительное одиночество. Он не был один, но не оставляло чувство тоски. Ночью стало совсем плохо, и он крутился с боку на бок, пытаясь найти лучшее положение, но не мог. Просто лежал в темноте, и тогда все тревоги сердца представали перед ним, ничем не заглушённые. Это были часы, в которых он познавал новое, могущественное, неотвратимое, ужасающее, но такое прекрасное. Любовь. Он лежал и еле слышно произносил это слово. И вспоминал все её проявления, какие успел ощутить на себе, все те мгновения, которые окрыляли его и делали лёгким и весёлым, и те, что поселяли в его душу страхи, которых он прежде не знал и которые не мог преодолеть. Как, например, можно было не бояться за чужую жизнь? Ноткин за свою не боялся, и, как лидер, ни за что не должен был допустить смерти товарища… хотя это и было сложно представить, за двоедушниками никто не охотился. Но вот Артемий – он был другим. И опасность ему угрожала самая настоящая, и при мысли о ней Ноткин покрывался холодным потом. Он не мог спать. Второй день пролетел как первый, такой же тяжёлый и странный. Один раз только, когда двоедушники уже разносили свои пожитки по выбранным точкам в Узлах, он пришёл на завод. Но там было пусто. И Артист был где-то рядом с Артемием, и иногда казалось, что это было совсем рядом. Но завод оставался пустым. Ночь подарила ему несколько часов тревожного сна, но проснулся он поздно, не понимая, снится ли ему сон или нет. Он слышал голос Артемия и еле сообразил, что звучал он наяву. И вскочил на ноги, скорее пошёл на звук, чтобы его увидеть. Вторая душа, мурлыкающий комочек, слилась с ним, и стало спокойнее. – И что же ты, больше ничего не принесёшь? – допрашивали Медведя младшие. Артемий взглянул на говорившего. – Нет, малыш, пока нет. И голову повернул. Ноткин увидел его бледное лицо с разбитой губой, и самого будто окатило холодной водой. – Что это? – спросил он, подойдя ближе и глядя совершенно неосознанно соскучившимся, жадным взглядом. – Что это с тобой? И схватился за его плечи, будто мог упасть, и только Артемий мог ему помочь устоять на ногах. – Ах это… Скажем так, приветствие старого друга. Ноткин был в ярости, он бы этому "другу" взбучку бы устроил. Но ясный взгляд, обращённый на него, такой необыкновенно тёплый, вселял в сердце трепет и радость. Он был здесь. И с ним не случилось ничего страшного. Невыразимое облегчение заполнило атамана настолько, что он ощутил слабость. Артемий начал расспрашивать их о делах и попросил о помощи, не очень серьёзной, просто нужны были свободные руки. Ноткин, конечно же, вызвался. Душица вновь так посмотрела на него… и никак не воспрепятствовала. Так что вечером они вместе направились к заводу. Закат был таким ярким, хотя солнце было ещё высоко. – Это ты им сказал, что я должен быть… ну… тоже каким-нибудь этим… власть предержащим? – Ноткин обнаружил в себе робость, которую сложно было преодолеть. Он еле решился заговорить, от волнения у него стали влажными ладони, на Артемия он боялся лишний раз взглянуть. Только утром он позволил себе в волнении прямой взгляд, но после, пока Медведь был у них и тоже участвовал в сборах, даже лишний раз заговорить волновался. Глупо это было, наверное. Но узнанное чувство как будто сделало его ранимым и менее решительным из-за опасения, что оно могло стать известным и Артемию. – Нет. Они сами это поняли, чему я, признаюсь, рад. Виктория умеет чувствовать связи, умеет чувствовать, что будет правильным. – Линии, – вспомнил Ноткин, – ты рассказывал. – Да, Линии. Ты подашь им пример, как нужно говорить с людьми, как нужно касаться их сердец. Ты будешь правителем, при котором город расцветёт. – Почему ты думаешь, что я смогу? – А ты уже смог. Откуда такой вопрос? Я слышал, тебя знают многие дети и подростки в городе, они уважают тебя и преданы идее вашего единства. Сочиняют о вас сказки и верят им… разве это не власть? Ещё какая. Власть авторитета. А они – будущее города. Понимаешь? Будущее в твоих руках. И Каспар, и Капелла это понимают. По спине бегали приятные мурашки. Ноткин замолчал, совсем оробевший и не знающий что сказать. Чувство, взявшее над ним такую власть, сейчас разливало в нём радость и блаженство. Но он молчал. Он не знал, как Артемий… мог отнестись теперь к нему, боялся, что что-то между ними нарушится, и пытался не выдать себя. Но ему казалось, что каждый жест, шаг и даже дыхание выдаёт его. Он любил! Любил! И Артемий больше ничего не говорил. Завязалось молчание, до самого завода они не проронили больше ни слова. А там их уже ждали… Ноткин смотрел издали, не решаясь вмешаться, как Артемий говорил с теми, кого называл друзьями. И один, Гриф, был хорошо знаком атаману, но при этом как будто сам собой не был. Слетела с Грифа вся шелуха, всё напускное, и для Ноткина это был почти незнакомец. Но руку он ему всё равно пожал. – Ну что, Медведь, – говорил рыжий Филин, – понесли? Эту-то громадину не хочешь у меня оставить? Они тоже называли его Медведем… – Нет, только вот эти мешки и коробки. Был там ещё мужчина, лысый дылда, у него был подбит глаз. Артист шипел, когда оказывался рядом с ним, и это наводило на определённые мысли. А ещё вместе с ними была девушка, её Ноткин узнал не сразу. Лара Равель. Ну конечно Лара Равель, капитанская дочка. Её дом стоял у самого Горхона и назывался Приютом – там она помогала старикам, особенно частые её гости остались совершенно одни, война убила их детей. Атаман относился к ней неплохо, но ему совершенно не нравилось, что она смотрела на Артемия с нежностью. – Ну что, понесли? – спросил дылда и поднял одну из коробок. Они переносили эти вещи в верхние склады, в один из самых дальних и маленьких. Там Гриф обещал сохранить всё в целостности и тайне. Он вообще говорил, не затыкаясь. Ноткин был мрачнее тучи, голова полнилась догадками и предположениями, от которых в груди скребло. Равель и дылда посматривали на него недоверчиво, а он и вовсе не хотел с ними говорить или даже идти рядом. Гриф запер склад, когда они закончили. Артемий и Ноткин вернулись одни к заводу, и только поэтому настроение немного выровнялась. Чёрт! Вот и что это за дружки такие? Почему они не помогли Артемию, почему не пытались его освободить? Неужели совсем ничего не понимали или… или слишком боялись? – Ты… хочешь уйти? – вдруг спросил Артемий. – Нет! – выпалил Ноткин, чего-то испугавшись. Сумерки и тень от построек скрывала их лица темнотой. – Спасибо. Надо ещё перенести оборудование одно… Это не займёт много времени. – А остальное? – спросил он робко. Ну почему все слова давались ему с таким трудом!? – Остальное будет под присмотром младшего Влада. По крайней мере Артемий доверял атаману как будто больше, чем тем троим. Иначе почему попросил его о большем? Это немного успокаивало. Артист кружил у их ног и мурчал. – Ты их не попросил. – О чём? – Ну… помочь с тем, что мы будем делать сейчас, – Ноткин поздно подумал о том, что для этого не потребуется столько человек. Артемий вздохнул. – Они не поймут. Артемий разобрал машину, и вместе они несли её части в степь. Ноткин не сразу задался вопросом, почему именно в степь, а потом ничего не спрашивал, потому что был увлечён разглядыванием: когда Артемий шёл на шаг впереди, то не мог увидеть, как смотрел на него атаман. – Вот сюда. В высокой траве скрывалась яма. Если бы не Артист, Ноткин бы её даже не заметил. – Что?.. Сюда? – Да. Давай опускать. На дне лежало что-то ещё, но он не разглядел. Теперь там остались и части оборудования, можно было возвращаться. Артемий оглянулся. – Ты не передумал? Но Ноткин успел отвести взгляд. – Ты о чём? Артемий шёл вперёд и долгое время молчал. За эти минуты Ноткин уже всё успел передумать. – Ты идёшь со мной? – спросил Медведь тихо. Не мог же он подумать, что Ноткин вдруг передумал? – Конечно иду, – и никак иначе. – Тогда собирайся. Нам лучше покинуть Узлы завтра, – показалось, в голосе Артемия звучало облегчение. – Я понял. А они… они называли тебя Медведем. – Да. Это с детства пошло. Четверо друзей. Гриф, Медведь, Форель и Стах. Стах. Стах Рубин. Вот кто это был, тот дылда. – Замечательные друзья, – сказал Ноткин едко. – В драку вон лезут. Это ведь он тебе губу разбил, да? И тогда они за тебя не вступились. Вообще-то он ходил по тонкому льду. Только поздно это понял. Едва ли Артемию нравилось, когда о его друзьях, тем более друзьях детства, так говорили. Какими бы они ни были. В животе стало холодно. Вдруг Ноткин вызвал раздражение своими словами? Но Артемий ответил вполне спокойно, оглянувшись на него через плечо. – Они не знали. Кроме того, что они смогли бы сделать? Даже Каины не вмешиваются в дела Олонго, закон людей, закон города не имеет в степи никакого значения. … Он был прав. – Сложно с этим поспорить. Но драться-то зачем? И… ты знаешь, чем занялся Гриф? Артемий усмехнулся. – Да это разве драка. А Гриф… в нём всегда было что-то такое. Не просто бунтарское, а шкодливое. Но тут он заигрался, конечно. Ничего, главное, чтобы он не имел прямого отношения к убийствам. А там всё как-нибудь выправится… важно, что за ум взялся. – Кстати о Каинах. Ты их знаешь? Мне показалось, Каспара ты узнал. – Узнал. Не сразу, но я очень давно его не видел. Ему было… Бодхо, это же сколько лет? – он замолчал, подсчитывая. – Семь. Ему было семь. Ноткин сглотнул. Ему тогда тоже было семь. Где он был? Почему не встретил Артемия раньше? Если бы встретил… ох, да разве бы это изменило что-нибудь? – Я хорошо знаю их дома, даже лучше, чем дом Ольгимского. Если там всё не поменялось, конечно… Каины те ещё придумщики. Мы с отцом часто бывали у них, – сказал Артемий и замолчал. За одно мгновение он стал стал мрачным и тихим. Вспоминал об отце. Ноткин не смог больше ни о чём его спрашивать. А после они разошлись. Нужно было собираться.