Лабиринт

Это значило для Ноткина очень многое. Не каждый мог бы показать другому человеку самое уязвимое место. Это можно было бы сравнить… с распахнутой грудной клетью и совершенно беззащитным сердцем. Подобный шаг показывал, насколько был высок уровень доверия между двумя существами. Чужую боль, ощущаемую тем ярче, чем крепче была привязанность, всегда непросто было выносить. Она врастала в сердце и грань между "своим" и "чужим", рассеивалась. В убежище они вернулись одни, без Спички. И Ноткин был сама предупредительность, несмотря на чувство лёгкой опустошённости. Такое ведь бывало после переживания сильных чувств, но всё же он был собран и внимателен, посвящая себя заботе. Артемий был молчалив и немного рассеян, глаза его всё ещё были покрасневшими и ярко блестели, но сам взгляд стал ясным, а лицо было спокойным и безмятежным. Он был очень послушен и как будто ещё погружён в самого себя, но в этом уже не было тяжести неоплаканного горя. Дождь промочил их почти насквозь. Это напомнило атаману, как он вёл узника, на тот момент безымянного для него, подальше от горы Боен. А теперь ему же, человеку, которого он успел полюбить, Ноткин вытирал голову полотенцем, хотя Артемий справился бы и сам. Просто… ему очень этого хотелось, вот так позаботиться о нём. – Переоденься и ляжем сразу… – говорил негромко Ноткин. Жаль только, что у них теперь не было еды, только разве… какая-то банка рыбных консервов на дне сумки. Он не сразу о ней вспомнил, но сейчас был рад и этому, ведь на утро они могли бы поесть, не выходя на улицу. Артемий смотрел ему в грудь, на висевший деревянный амулет. Ноткин надевал иногда такие, в память или как добрый знак, обычно чутьё подсказывало ему в выборе. Медведь смотрел на один такой, потом моргнул и поднял взгляд, исполненный света и печали, которая со временем обращалась в мудрость. Сердце атамана дрогнуло. Этот взгляд захватывал Ноткина целиком, и невозможно было понять, что было там, в их глубине. Артемий кивнул и начал стягивать через горло свитер. Все эти дни… Ноткин не видел, чтобы Артемий при нём переодевался. Да он и сам как будто избегал этого делать при враче из-за неожиданной скованности. Теперь же мог видеть это крепкое тело вновь и с удивлением и трепетом замечать, что страшные отметины на руках и шее уже не были так заметны, они бледнели и пропадали, а кожа приобрела ровный здоровый цвет. Даже в скудном освещении были заметны линии проступающих мышц, жил, вен. Шрамы вот только ещё заставляли сердце болезненно сжиматься… но Ноткин не решился долго разглядывать, к тому же ему тоже нужно было переодеться. Он только подумал: все изменения были хорошими, и, если это будет в его власти, он постарается внести в это исцеление свой вклад. Но пока… – Всё, спи, – прошептал он, садясь рядом с Артемием и положа руку на его сердце. Там оно, большое, сильное, стучало словно напрямую в его ладонь. – А ты? – спросил Артемий. Это были его первые слова с того самого момента, как они вошли в дом Бурахов. – И я тоже. Только закрой глаза. Светлый взгляд ощущался кожей ещё некоторое время, но… веки устало прикрылись, а ладонь Артемия легла поверх руки атамана. Ещё немного – и он уснул. А Ноткин, сидевший в темноте неподвижно и тихо, ждал. Чутьё подсказало, когда сон стал настолько крепким, что едва ли его можно было нарушить, и, подчиняясь ласковому зверю второй души, атаман склонился и лёг на грудь врача головой, сворачиваясь рядом клубочком. Это был первый раз, когда он засыпал так, прижавшись к нему, и думал он в тот момент лишь о том, что хотел бы, как кот, усмирить боль теплом. Его сон был тонок, настолько, что его мог прервать любой звук. Ноткин часто приоткрывал глаза и слушал, что же его разбудило. Потом засыпал вновь. И это помогло ему проснуться утром первым. Воздух был таким холодным и влажным. Погода становилась всё холоднее, да ещё и туман прятал за прикрытыми окнами очертания других домов. Ноткин снова сел, но руки так и не убрал. Будто и не ночь прошла, а пара минут… Артемий проснулся, его пальцы крепче сжали руку атамана, а затем отпустили. – Ноткин? – позвал он, потирая веки. Даже в такой момент его голос был полон волнения. – Ты не спал? – Я спал, – ответил атаман. – Просто проснулся раньше. Погреть воды? И он почувствовал, что хотел сказать Артемий, глядя на него с таким теплом и серьёзность, Ноткин это… узнал. И поэтому сказал: – Не благодари. За это не нужно благодарить. – Но это много для меня значит, – прошептал Артемий. – Для меня – тоже. Но даже если врач не произнёс слова благодарности, она светилась в его глазах. И это причиняло сладкую муку Ноткину. Он же… он же сделал бы всё для него и без всякой благодарности. Ему так велело сердце. Они вышли из убежища только вечером, когда совсем проголодались. Рыбных консервов хватило их животам ненадолго, а ещё Артемий сказал, что нужно было вернуться в Шэхен, стойбище степняков. Они и пошли. Что-то случилось между ними. Ноткин чувствовал их связь и раньше, но теперь он даже не мог далеко отойти от Артемия, как привязанный он шёл рядом и привыкал к этой близости. Она… она радовала его. И он надеялся, что эта связь поддерживает не только его. В Шэхен пришла странная женщина. Она ждала в самой большой юрте, сидя у огня. И только показался Артемий, сказала: – Время пришло. Ты раскроешь быка? Она говорила не на степном… и это немного насторожило Ноткина. С другой стороны… степняки стали чаще говорить так, чтобы он их понимал. С их стороны это было даже мило. – Да. Когда вы хотите его привести? – Артемий сел напротив неё. – Он уже здесь, он уже ждёт, – сказала женщина. Она казалась даже не вполне человеком… вся какая-то серая, одета была в мешковатые лохмотья, и взгляд её был странным – из-за разной ширины зрачков. Ноткин встречал людей с разным цветом глаз, но такое он видел впервые. Женщина была не молодой и не старой, а голос её был скрипучим. Да и в целом она производила странное впечатление. – Сегодня ночью? – спросил Артемий тише. – Мои инструменты… – Не думай о них, – перебила женщина, – ты ведь не забыл за эти годы об этом? Она открыла сумку, почти слившуюся с её одеянием и достала что-то продолговатое, завёрнутое в ткани. – Перст менху, – сказала она, – только менху может использовать его. Возьми. – Спасибо, Саба. – Ты свяжешь связи заново. И свяжешь хорошо. Посмотри на быка, которого тебе привели из степи, Тычик выбрал большого и сильного. Ноткин стоял у входа в юрту и молчал. Что он мог сказать? Он даже не знал, правильно ли понял их слова. Могло ведь быть такое, что и не понял совсем. Стойбище полнилось одонгами и травяными невестами. Головокружительно пахла твирь. Бык стоял прямо за последней юртой Шэхена, окружённый степняками. Они пели ему, гладили массивные бока, набрасывали на него цветные ткани и расписывали рыжей и красной глиняной краской широкие опасные рога. Такое столпотворение ничуть не пугало гиганта, он продолжал пережёвывать жвачку, являя собой образец невозмутимости. И не смущали его гул человеческих голосов, странные одонги и старик-степняк, упавший перед ним и что-то быстро читающий. Заклинание или… молитву. Ноткин, кажется, понял, что означало слово "раскрыть". И не то что бы было жаль… хотя такого, пожалуй, и правда было жалко, бык был красив и могуч, но только такого, наверное, и могли принести в жертву. – И мне… можно будет присутствовать? – спросил Ноткин. Спросил и остановился. – Конечно. Если ты захочешь, – Артемий подходил ближе к быку. Атаман остался на месте и покосился на Сабу, замершую рядом. К ней степняки относились почтительно, но… Ноткин не помнил её. Может, она пришла из Термитника? Степнячка заметила его взгляд. Но молчала. – Это произойдёт здесь? – спросил Ноткин. Её безмолвие было тяжело выносить. – Нет, чужак. Не здесь. – Но Артемий сказал, что я могу присутствовать… – он взглянул вперёд. Среди пёстрой толпы врач был самым высоким. Он оглядывал быка. – Если Бурах так сказал, значит, так и будет. Я не собираюсь застить твои глаза. Значит, в её обращении не было враждебности, просто он не был родом из степной семьи и всегда останется чужим здесь. Что ж, пусть. – Когда он это сделает… за ним прекратится охота? – Ноткин надеялся на это. – Нет. Но это укрепит веру хатанге. Тычик подчинится ему. Чёрт бы их побрал, да когда им будет достаточно? – А если… а если бы Судья оправдал его? Сабуров тогда сможет возобновить расследование и арестовать настоящего убийцу, – сказал он, но его перебил неестественный, каркающий смех. – Каин не тронет Уклад. Его правосудию нет места в Оллонго, нет места в Коробе. Он судит людей, – сказала Саба с нехорошей улыбкой. – А вы не люди? – Мы звери, – почти ласково ответила она. Всё как и говорил Медведь… город не мог покорить Степь. Освоить – да, до какой-то степени, но завладеть ею не мог. Всё было с точностью до наоборот. Подумать только, ни Сабуров, ни Каины не могли этому помешать. И даже Большой Влад смог поднять своё дело только потому, что вовремя поддержал нужные связи в Укладе. Артемий вернулся к ним. – Я хочу сделать это как только стемнеет. Собираемся у Кургана Раги сейчас. По какой-то причине он хотел разобраться с этим скорее. Но это было хорошо, они смогут скорее вернуться в убежище. Только… – Но ты готов? Ты сможешь? — спросил Ноткин не сомневаясь, но волнуясь. Он бы предпочёл, чтобы Артемия оставили в покое. Та странная женщина взглянула на атамана так, будто тот нёс какую-то дичайшую чушь, как человек в лихорадке или безумец. А вот Артемий был спокоен. – Да, – сказал он. – Не переживай. В степь вышли не все. Ноткин ещё не понимал, договаривались ли между собой степняки или действовали по каким-то особенным правилам, неведомым ему, но процессия двигалась как будто совершенно бесконтрольно и в то же время стройно и степенно. Первыми шли одонги, они вели быка. Следом за ними невесты. Ноткин шёл следом за Артемием и иногда оборачивался взглянуть на тех, кто шёл позади. В степи темнело не так, как в городе. Не было домов и длинных теней. Глаза быстро привыкали к полумраку. Но степняки всё равно зажгли факелы, стоило им достигнуть возвышенности. Холм окружал круг камней, узкая извилистая тропинка вела на вершину, к широкому камню на земле, гладкому и ровному, как поверхность стола. Артемий остановился, Ноткин тоже. Быка вели вверх, но тот шёл тяжело и медленно. – Прошу, подержи, – Артемий отдал атаману то обёрнутое нечто, что называли перстом. А после начал снимать куртку. – А… всё хорошо? – Ноткин почувствовал… что ему стало печально на душе. Не то чтобы это было приятным занятием: смотреть на смерть. И уж, наверное, самому вести нож… ох, точно, этот перст и был ножом. Ноткин неосознанно сжал инструмент. В тряпки было завёрнуто что-то изогнутое на конце… тонкое. – Да. Наверное, – Артемий закатал рукава до локтей. – Подобное я буду делать впервые. Беспокойным он по-прежнему не казался. Это было хорошо. Ноткин взял у него куртку и отдал перст. Конечно, странно было испытывать сочувствие к быку, тем более, что на мясе таких существ стоял весь город. Просто… наверное, в нём говорила душа двоедушника. – Ты сделаешь всё как надо, – сказал он. Да, пусть это сделает Артемий, у него получится не принести мучений. В свете огней лезвие показалось кровавым. Но это были просто отблески факелов. Инструмент и правда был тонким и даже хрупким на вид. Разве подобное могло прорезать толстую шкуру? Но он не решился спрашивать и сколько бы не пытался поймать взгляд Медведя, тот смотрел на траву или на свои руки, но не на него. Волнение неприятно сжалось в животе. Вдруг стало так тихо… бык стоял у камня, одонги спускались вниз. Может, не стоило смотреть?.. Но разве это не было малодушием в таком случае? Ноткин решил, что не станет отворачиваться. Ничего, в любом случае, он не увидит ничего жестокого. Ведь… и чутьё молчало. Даже Артист. А вдруг бык начнёт сопротивляться? Не было ли это опасно для Артемия? Ну почему чутьё ничего не подсказывало?! И ведь почему-то вбил себе в голову, что бык на него не бросится… Ноткин напрягся и ждал, готовый к прыжку. Только ноги как будто приросли к земле. Артемий поднялся наверх. Пламя хорошо освещало его и быка, с которого до этого стянули цветастые накидки и постелили перед алтарём. Блеснуло тонкое лезвие. Но твёрдая рука не повела его по горлу, как Ноткин рассчитывал… он не видел за спиной врача, как тот вёл надрез, но вот бык… бык дёрнул ухом и тяжело дыхнул. Но даже не отступил, не мотнул головой. Степняки, как и Ноткин, взглядами впились в это зрелище. Но они следили за ритуалом без удивления, как будто заранее знали, что будет происходить. Им, даже стоявшим в отдалении и не видевшим, как действовал Артемий, было ясно: всё шло как надо. Кровь лилась на землю. Бык тяжело дышал и клонился к земле. Менху, проводящий ритуал, придержал его за рога, наклонил массивную голову в сторону. Неясный шёпот, успокаивающий и даже… какой-то понимающий, достиг слуха, но не был распознан. Артемий помог этой истекающей кровью глыбе лечь на камень, и свидетелям ритуала открылись разрезы на теле быка. Ноткин едва дышал. Он… отчасти он отказывался верить в то, что видели его глаза, и смотрел как зачарованный. Артемий поднялся над телом, ладонь провела по шерсти огромного существа. Шёпот повторился. А затем немыслимая работа продолжилась. Свет не утаивал, что было под шкурой, как белели кости. А бык дышал, только всё тяжелее и медленнее. Но так не могло быть. Не могло… любая рана несла боль. За болью следовала агония. Но вот увиденное не было агонией, это был покой. Запах твири стал настолько сильным, что ударил в голову. Глаза заслезились, но это продлилось лишь мгновение. Волосы на затылке шевелились, потому что было слышно, как отходили друг от друга куски плоти, как похрустывали отделяемые суставы и булькала внутри кровь. Но все закончилось. Артемий замер. А бык испустил последний выдох. Порыв всколыхнул траву у камня и пронёсся по округе лёгким порывом ветра, и звук этого выдоха отдавался в каждом колоске, в каждом камне и даже небе. Звёздная вышина отозвалась таким же глубоким и исполненным спокойствия и облегчения звуке. Жрец, вставший на колени перед алтарём воздел к небу окровавленные руки. Не сразу Ноткин пришёл в себя. Он стоял на том же месте, но чувствовал ужасную слабость. У тела быка уже крутились одонги, невесты танцевали у подножья холма. Степняки пели. Но где… где был Артемий? Где? Беспокойный взгляд метался от фигуры к фигуре, пока не увидел врача. Ему дали омыть руки. Значит… всё было хорошо. Всё было хорошо. Ноткин почувствовал, как тело начало тянуть к земле. И, не думая, сел. Но он ощущал такую волшебную лёгкость, как будто мог вскочить на ноги в любую минуту. Артемий приближался к нему, а потом сел рядом, нашёл в траве ткани – чтобы завернуть острый инструмент. – Ты как? – спросил он настороженно. Смотрел на атамана с тревогой. От него шёл жар. Ноткин видел капельки пота на его висках. – У тебя получилось, – зачем-то сказал атмаман. Хотя он совсем не понимал, что же именно произошло. – Да. Получилось. Сейчас вернёмся в город. Пойдём. Он взял свою куртку, но не стал надевать. А Ноткин поднялся, это оказалось действительно легко, но голова ещё была одурманена. Может, Артемий хотел скорее его увести?.. Но и правда, чем дальше был алтарь, тем яснее становились мысли. Артемий вот только почему-то мрачнел. – Я… сделал что-то не так? Ты из-за меня уходишь от них? – спросил Ноткин. Видел же, что Медведь хотел что-то сказать. – Я ухожу, потому что сделал дело. Не думай, пожалуйста, что мог бы чем-то навредить или… не знаю. Почему ты думаешь, что что-то не так сделал? Ноткин замялся. – Просто это мир… древний мир с древними чудесами. Я ничего о нём не знаю. Это… живой мир. Он живой. Живая земля, живое небо. Всё это дышало и отзывалось пению в степи гулом. – Живой, – подтвердил Артемий, глядя ему в глаза. – Ты хочешь спать? – Нет. – Тогда давай пока не пойдём в город. Они остановились рядом с одиноким деревом, стоящим за большим камнем. – Это не… жертвоприношение как таковое. Это не убийство, – говорил Артемий. – Это возвращение мира к его первоначальному состоянию. И возвращение быка к этому… к мировому быку. Земля возьмёт его и подарит тепло. – Он ни разу даже не… не мычал, – или какие там они звуки издавали при боли. – Менху не режут, они ведут Линии. А если провести правильно, боли не будет. Нож будет двигаться по пустотам тела… так об этом говорят. – А что об этом скажешь ты? Именно ты. Ты же менху, – Ноткин смотрел в его лицо жадным взглядом. Он познавал то, что связывало Артемия с этим древним миром и не чувствовал себя чужим. Древнее прикасалось к нему через связь, протянутую между ними. Артемий помолчал, а потом задумчиво сказал: – Это… любовь. Странно это звучит, наверное. Просто… то, что ты чувствуешь, и наполняет прикосновение. Прикосновение грубое несёт в себе жестокость сердца. Ласковое – его тепло. Ноткин кивал. Он это знал, чувствовал. Все двоедушники и Вторые это чувствовали. – Поэтому я касаюсь тепло. Стараюсь касаться так, чтобы это не причиняло мучения ни телу, ни сердцу, – продолжил Артемий. – Но… это всё равно очень сложно. И так, как я касался быка, раскрывая его… я не хочу прикоснуться так к человеку. Не для такого. – Разве… разве кто-то может этого требовать от тебя? Артемий невесело усмехнулся, глаза его были очень печальными. – Требовали. Когда я приехал, и мне сказали, что… что я отцеубийца. Мне сказали: раскрой невесту, и Бодхо защитит тебя. Она… она тоже хотела этого. Но я отказался, – горечь заполнила его, Артемий смотрел в сторону. – Но позже её раскрыл Старшина. Неправильно… Я уже был там, в том месте. С цепями на руках. И я… слышал её крики. Он замолчал, справляясь со своими чувствами. Может, он думал о том, что… что если бы тогда сам раскрыл девушку, ей не пришлось бы выносить эти страдания?.. но… как можно было его осуждать? Разве кто-нибудь другой смог бы поднять нож и резать по-живому человеческое тело? Не для операции, не для того, чтобы вылечить. Что за мир… неужели они делали такое с людьми? – Ты не виноват. Ты же понимаешь, что ты не виноват? – Не знаю… но не думаю, что тогда это что-нибудь бы изменило. Нужно было нечто большее… а не одна хрупая травяная невеста. Но… – Не "но". Ты ни в чём не виноват, слышишь? Артемий не ответил, но взглянул на Ноткина. И этот взгляд был полон опасения. – Ты не боишься? Тут дышалось хорошо. Пряный дурман не перебивал запах ночи и покоя. И ликующие крики степняков здесь не были слышны. Только в отдалении светились окнами дома города. – Мне было страшно, – признался Ноткин, – потому что я не сталкивался с таким. Я… я сейчас чувствую себя ребёнком, который совершенно не знает мира. Это странно. Но страх прошёл, это страх перед миром. Но ты ведь не думаешь, что я мог бояться тебя? Это пришло ему в голову последним. Поэтому Артемий был сам не свой? Напрасно, ведь не было никого, кто был так же ему верен, как Ноткин. Кто так же хотел бы быть рядом и разделить горе, радость и даже такие противоречивые чувства, как в эту ночь. И он даже шагнул ближе и прикоснулся к руке врача. Странно… запах крови почти не ощущался… он так быстро выветривался. Или его поглощала могущественная невидимая сила. Слишком поздно Ноткин понял, что выдаёт себя. Что взгляд Артемия, взгляд менху, видит всё. И невозможно было ничего утаить, спрятать. Такой взгляд проникал в глубину, а там, внутри, билось быстро и неровно влюблённое томящееся сердце. Артемий облизнул губы. Глаза его блестели. – Может… может быть, я полный осёл, но… В эту самую минуту сердце забилось ещё сильнее, а тело бросило в жар. Потому что Артемий, мягко сжав плечи атамана, склонился и поцеловал его.