Лабиринт

Разве ему не снился долгий сон, который вначале так потряс древней жутью ритуала, а теперь разливал в нём густую сладость и трепет, и хотелось одного: чтобы он продлился хоть ещё немного… ещё… За окнами светлело. Он не помнил, как они добрались домой. Голова была пуста, но так по-светлому пуста. И Ноткин не раздумывал над своими жестами и действиями, а просто подчинялся любому желанию сердца. Если ему хотелось прикоснуться – он касался, а хотелось смотреть – смотрел. И тёрся лбом ласково, по-кошачьи, о плечо Артемия, прижимался к нему и замирал, прикрывая глаза. Могло ли это быть на самом деле? Артемий часто глубоко вздыхал, руки его гладили плечи и спину так нежно… Только бы сон этот длился как можно дольше. Они легли, даже не переодевшись. Ноткину чудилось, будто оба они были заколдованы и беззащитны перед силой, которая так быстро и легко взяла над ними верх. Чувствовал тёплый след на губах, и всякий раз, вспоминая о поцелуе, не мог унять сладкую дрожь. Нет, это точно произошло. И Ноткин был настолько потрясён, настолько охвачен неверием и восторгом, что и ответить толком не сумел. Да он и не умел. Только схватился за Артемия так, что руки заныли, чтобы тот не подумал… ни в коем случае не подумал, что бездвижные губы были признаком равнодушия и невзаимности. Он приподнялся на локтях. Чуткие руки на его спине замерли и уже вот-вот бы отпустили. О чём подумал Артемий? Ноткин подтянулся ближе и сам, переживая что-то невероятное в себе, поцеловал. В груди было так горячо, в нём открывалось что-то новое, что-то, о чём он раньше и не подозревал. Но оно было таким восхитительным. И руки Артемия обнимали вновь так крепко и бережно, а его глаза смотрели с тем жадным вниманием, не оставляющим никакого сомнения в том, что Ноткин мог неправильно понять это чувство. Как только он не понял этого раньше? Впрочем… он и себя-то понял не сразу. Слова куда-то подевались. Он их не искал, не было необходимости. Он ведь мог говорить иначе – через свои руки, через своё тело. Это ведь правда было так… касания передавали волю сердца. И они оба чувствовали это. Наверное, к этому надо было привыкнуть, осознать. Потому что пока всё происходящее казалось сном. Ноткин понял, что Артемий, до этого боровшийся со сном, уснул. И вздохнул, обнимая его крепче. Он совсем не заметил, как уснул сам. Одно потрясение, последовавшее за другим, даже если оно и было таким будоражащим, не оставило в нём сил. Эта ночь забрала их, а рядом с Артемием было так тепло и спокойно… как будто не было опасностей, не было бед. Как будто они оказались в том самом Замке, о котором сироты-беглецы могли только мечтать. Солнце светило в глаза, свет пробирался под веки. Ноткин заворочался, цеплялся за подушки и одеяло, но рядом никого не было. И холода не было, он чувствовал, что его не оставили одного. И верно, стоило открыть глаза, он увидел, как Артемий подошёл к матрасам и сел рядом, загораживая собой мешающий свет. – Почему ты встал? – пробормотал Ноткин растерянно. Он был даже немного… возмущён. Почему Артемий ушёл? А вдруг… всё же сон? И сейчас он проснулся, а ничего на самом деле не было? Он успел немного испугаться, но прикосновение к волосам успокоило. Артемий был очень нежен и смотрел на него так, что сердце дрожало. – К нам приходил Спичка, – ответил он негромко. – Мне не хотелось тебя будить. Ох уж этот… Спичка. Ноткин чувствовал совершенно иррациональную обиду. И приподнялся, хватаясь за Артемия и увлекая его обратно на матрасы. Ему… ему так хотелось этой нежности и тепла. Он чувствовал, что иначе будет очень несчастен. – В следующий раз буди, – прошептал атаман и почувствовал, как крепко его обняли сильные руки. – Хорошо. Если ты этого хочешь. – Хочу, – вздохнул он, не удержавшись, потёрся щекой о колючую щёку. – Чего он приходил-то? Артист мурчал внутри – как моторчик. Радость охватывала его всего. – Поесть принёс. Мне кажется, он чувствует себя виноватым за что-то, – горячее дыхание обжигало кожу, Ноткин и не думал, что это могло быть так приятно. – А ещё… сказал, что Термитник закрыли. – Закрыли? В смысле?.. Это Влад закрыл? – Не знаю. Если он, то нужно вести себя осторожно. А если нет… Ноткин обхватил ладонями его лицо. – Ты можешь на это повлиять? – Я?.. – переспросил Медведь растерянно. – Нет. – Тогда не думай об этом. Хорошо? Не думай. Мы в Замке. И больше тут никого нет, – и он прижал его голову к себе. Больше всего он сейчас хотел, чтобы тревоги Артемия испарились. Хотя бы на несколько часов. Артемий вздохнул. Плечи его расслабились. Он был тяжёлым, но чувствовать на себе его обмякшее тело было так приятно… – Да, мы в Замке… – И в безопасности. Я потом схожу и узнаю всё, что смогу. А сейчас не думай об этом. Ведь на это невозможно было повлиять. Что-то произошло там, возможно, произошло из-за раскрытого быка. Но это уже свершилось, и нечего было об этом думать и изматывать себя. – Спасибо, – голос врача был невнятным, но Ноткин воспринял его даже больше кожей, нежели слухом. – Просто отдохни. Хорошо? Я сделаю, если что-то нужно будет, – успокаивали ли его обещания? Утешало ли его тепло? А как долго Медведь сомневался в том, что небезразличен Ноткину? Вспомнился разговор с Душицей. – Артемий, а у меня никого не было. Ну, вообще. Может, он нёс ерунду, но почему-то показалось важным это сказать. Артемий зашевелился. – Я знаю. Я спрашивал у Душицы. Неожиданно захотелось весело рассмеяться. К чёрту все несчастья вокруг, они в Замке! И здесь можно было не бояться ничего и говорить первое, что в голову взбредёт. – А она сказала мне, что тебе сказала, – сообщил атаман весело, а после его пригвоздил к месту удивлённый светлый взгляд. – Ну… я подумал, ты спрашивал как врач. Удивление сменилось чем-то, что приносило необыкновенное удовольствие тому, кто смотрел в эти глаза. Но едва ли бы Артемий смотрел бы так на кого-то другого. Такой взгляд был предназначен только одному человеку. – Если бы я спрашивал как врач, я спросил бы тебя лично. – А можно, я скажу первым? – Что? Этот открытый взгляд смущал больше, чем нагота. Ноткин испытывал желание отвернуться и в то же время желание продолжать смотреть и видеть любое новое выражение. Когда Медведь вот так распахивал глаза, он будто был не старше, чем сам атаман. Ноткин в волнении облизал губы. – Я тебя люблю, – это были очень важные слова. Такие… такие двоедушник должен был говорить только одному человеку. Одному – навечно. Потому что живые сердца не ошибались, Вторые не ошибались. Потому что это был выбор, меняющий жизнь навсегда. Артемий не казался удивлённым. Но если бы его можно было описать, точнее всего было бы… влюблённый. Влюблённый такой Медведь. Который смотрел так тепло и ласково. – Право первым выразить в словах? Это справедливо, – прошептал он, склоняясь к земершему, охваченному трепетом Ноткину. – Я тебя люблю. Одурманенный, Ноткин и сам забылся. Где они были, что происходило за этими стенами? Всё это исчезло, испарилось, и не думать оказалось так просто, как если бы он забыл о каком-нибудь пустяке. Прошлое вот осталось. Их прошлое. И только оно приносило в Замок дуновение холода и сгущало тени в углах. И они касались этого прошлого безбоязненно и почти безболезненно. Артемий даже сказал такую фразу… она очень понравилась атаману. – Твои слова и прикосновения обладают анестезирующим свойством. Это очень просто объясняло то, что происходило между ними. И даже почувствовал такое… такое сладостное и тягучее, то, что так приятно сворачивалось внизу живота, когда в мгновения тишины они случайно соприкасались теснее и… явственнее, когда тело начинало ощущаться так ярко и так по-новому. Хотелось снять одежду. И если бы только с себя… – Скажи, если я лезу не в своё дело… но этот ошейник, что это? – голос Артемия был глубоким и низким, с лёгкой хрипотцой. Но этот вопрос удивил Ноткина даже сейчас. – Ошейник? – не мог же он ослышаться? – Да, здесь, – и Артемий коснулся кончиками пальцев шеи атамана. Он видел… потому что иначе об этом невозможно было узнать. Двоедушники даже между собой это не обсуждали. – Это поводочек… но как ты смог его?.. – Ноткин замолчал, переводят дыхание, но тёплую руку не оттолкнул, даже крепче прижал к себе, ластясь. – Мы носили их раньше. Потом они исчезли. Сами. Но не совсем. Сложно было говорить о чудесах. Чудеса вообще плохо поддавались осознанию и уж тем более описанию. Но Артемий был колдуном, кто, как не он, мог это увидеть и понять. – Поводочек? Интересна форма связи. – Как это видишь ты? Расскажи! И не говори больше, что это не твоё дело. Твоё… Возможно, Артемий даже смутился. – Я не знаю, как об этом рассказать. Я просто вижу иногда, чётко или совсем расплывчато, ошейник. В нашем мире так много связей… я не присматривался, потому что не хотел влезать в то, куда меня не звали, но раз ты так говоришь… – Говорю. Я же здесь, перед тобой. Весь. Я не хочу ничего в себе прятать. Не от тебя. – Всё то же самое касается и меня. Я ничего не скрою. Это было восхитительное чувство. Настолько откровенное, насколько это только было возможным, такое чистое и простое, почти до наивности. – Хорошо. Ну, что ты ещё скажешь? – То, что… что ходит рядом, связано с тобой через этот поводочек. Я чувствовал такое, когда приходил к вам и когда был с тобой. Что это? – Артист. Мой кот. Мне казалось, я единственный, кто может его видеть. – Я не видел. Скорее… угадывал. Слышал. Расскажешь мне о нём, как всё это началось? Артемий знал мир чудес. И поэтому так просто было говорить об этом. – Ну, это был котёнок. Кот. Самый настоящий, во плоти. Мы вообще… многих подбирали по-началу. Когда чувствуешь себя брошенным, оставленным всеми, особенно жаль зверят. Мы ведь понимали на своей шкуре, как им приходится. И мы стали их приручать. Спали вместе, делились едой, и у нас правда получилось. Они стали для нас такими… родными, тогда-то мы решили надеть поводочки, это тогда мы стали двоедушниками. Но наша жизнь была полна опасностей. То вдруг рана или болезнь… в общем, тогда Вторые забирали это себе. Они же преданные. Если полюбят, то навсегда, прямо как мы. Я тогда заболел. Был ноябрь, шёл первый снег, а я помогал одному младшему бежать. Он был последним, кто сбежал из приюта. В общем… я заболел после этого сильно. Артист был рядом со мной, он ведь хороший… грел меня и пытался лечить. А потом собрался уходить. Я… я сразу понял, что он уйдёт навсегда. Сердце почувствовало. Я не хотел его отпускать, лежал в полубреду и пытался его удержать… Воспоминания вызывали ком в горле и мешали говорить. Это было тяжёлое время… он чувствовал себя тогда беспомощным, бесполезным и боялся потерять зверька, с которым установилась такая необыкновенная связь. Артемий легко дотронулся до царапин на щеке. Они не заживали… и не заживут никогда. Но это и не было важно, пока эти ласковые прикосновения не прерывались. – Это он оставил? – Он, – Ноткин наконец смог сглотнуть и продолжить, он обнял Артемия за шею притягивая ближе, – потому что хотел меня спасти. Я не удержал, он вырвался, пролез в окошко и исчез. А у меня всё перед глазами помутнело, лежал без мыслей… это было странно. Тогда я ещё чувствовал ошейник. А потом я очнулся, мне стало так легко. И я понял, что на шее больше ничего не висит. Что Артист… что он взял это на себя. Я горевал. Но потом он вернулся ко мне. Ведь на то они и Вторые души, они не могут просто так сгинуть, умереть. Они с нами. – Не с каждым может произойти нечто подобное, – заметил Артемий. А потом поцеловал эти отметины на щеке. – Я чувствую, что должен его поблагодарить. За твою жизнь, за то, что уберёг тебя. Ноткин нежился в этом тепле, чувствовал, каким мягким и податливым был, и какое это приносило наслаждение. – А ты знаешь… ты ему нравишься. Он ходил за тобой по пятам, потому что понял моё сердце раньше. Это он тогда подсказал, в каком дворике ты прячешься… Помнишь? Когда тебя преследовали одонги. – Помню. Могу сказать, что он мне тоже очень нравится, – и глаза Артемия весело блеснули. Ноткин улыбался, не мог не улыбаться, видя в его глазах веселье. И, едва ли отдавая себе в этом отчёт, он провёл ладонью по боку Медведя, лаская, но пальцы ощутили под задравшимся краем свитера горячую кожу… это вновь вызвало сладкое томление в животе, но почти сразу же сердце окатило холодом. Он наткнулся на зажившую рану. Сохранить в себе… умение смеяться после такого… Артемий всё понял по его лицу. Но улыбка не исчезла, просто стала едва заметной и печальной. Он вдруг приподнялся, и Ноткину пришлось его отпустить. Эта перемена встревожила, но Артемий не поднимался, а просто вдруг стянул с себя свитер, и в ярком золотом свете дня взгляду Ноткина открылось его тело. И старые раны. – Наверное, многие никогда уже не сгладятся. Бледнеют… некоторые и правда хорошо зажили, их почти не видно, – он осмотрел свою широкую грудь, руки. Затем поднял взгляд. – Память о Лабиринте… Это отталкивает тебя? Ком снова подступил к горлу, но Ноткин не молчал. Не мог молчать. Он рывком сел. – Что ты такое говоришь? Да я… я представить себе не могу, какого тебе было там. Да если бы я мог… если бы знал, я пришёл бы раньше. Намного раньше и вытащил бы тебя оттуда! – шрамов было не так много… но каждый был страшен, каждый говорил о том, насколько тяжела была рана. Сильное тело Артемия справилось с ними. А вот сердце Ноткина не справлялось. – Они не отталкивают. Ты прошёл через это, это часть тебя. Только хочу… хочу чем-то перекрыть твою боль. Очень этого хочу. И дотронулся ладонью до протяжённой тонкой и неровной полоски шрама на плече. – Ты перекрываешь, – Артемий прикрыл глаза. – Я чувствую счастье. А ведь мне казалось, что я никогда больше не смогу его чувствовать. Ноткин обнял его, приник к горячему телу… в нём чувствовалась невероятная сила жизни. – Я сделаю всё, чтобы ты чувствовал его всегда. Радовать его, заботиться о нём, защищать… и чувствовать, прямо как в эту минуту, объятие этих рук. – А я и не думал, что могу любить так… – У тебя раньше тоже никого не было? – спросил Ноткин едва слышно. Он чувствовал биение большого сердца и даже шевелиться лишний раз не хотел. – Никого. Я не любил никого. А потом пришёл ты. Ноткин замер. Он сам себе не признавался, насколько эти слова его обрадовали. Но всё же внутри сидело, как заноза, неприятное чувство, близкое к страху. Он как будто только сейчас начал его ощущать. – Но… если бы… если бы тебя освободил кто-то другой… ты бы не почувствовал это к нему? – и прикусил язык. Сердце забилось болезненно в ожидании ответа, да ещё Артемий попытался взглянуть ему в глаза. – Ноткин… Ноткин, посмотри на меня. И атаман подчинился, хоть и не хотел отстраняться. – Что?… Ты… ты только говори как есть, – теперь он жалел, что спросил. Чёрт за язык дёрнул. Ему было так хорошо, а теперь он сам же начал себя накручивать. Но взгляд Артемия его успокоил. – Я ведь не спрашиваю, были ли твои чувства вызваны жалостью ко мне, – заметил он. Ноткин чуть воздухом не поперхнулся. – Что? Жалостью?! – мгновение – и в нём всё кипело из-за возмущения, и он хотел во что бы то ни стало развеять это глупое, нелепое предположение. Но Артемий вдруг засмеялся. – Ну вот. Мы решили этот вопрос? Ноткин выдохнул успокаиваясь. То сомнение, что закралось в его сердце, пропало. И он снова чувствовал себя так легко и хорошо. Значит, Артемий его любил. Правда любил. – Да, – сказал он, и его прижали вновь к горячей груди. Ноткин блаженно выдохнул, касаться вот так, без покровов одежды, было слишком приятно. – Ты поэтому не сразу… ну, поверил в то, что я чувствую? Ты же видел его… ты же многое видишь. Дыхание Медведя было таким глубоким и спокойным. – Мне казалось, что я могу обманывать сам себя. И не хотел пошатнуть твоё доверие. – Такого бы не случилось… я тебе сейчас кое-что скажу. И Ноткин приподнялись голову и почти прижался губами к уху Артемия. И прошептал еле слышно имя, которое когда-то выбросил, которым не мог называть себя с самого момента побега. – Даже не все наши знают его, – продолжал Ноткин. – Но я хочу, чтобы ты знал. – Спасибо, – прошептал Артемий. – Спасибо тебе. Его рука коснулась взлохмаченного затылка Ноткина. Он гладил так, что оставалось только млеть, прикрывать глаза и вздыхать. И что-то глубокое и чувственное побудило совершить очень смелое желание: прижаться губами к могучей шее. Чувство ослепительного восторга пронзило Ноткина, он чувствовал собственную дрожь. Артемий тихо выдохнул, и этот звук наслаждения сделал переживания атамана ещё острее. – А я боялся… что оттолкну тебя, – признался Артемий. Голос его был таким низким и приглушённым… – Что могу опротиветь тебе. – Нет… нет… не говори такого, – а Ноткин не мог перестать прикасаться к нему и ласкать. – Никогда так не говори. Вечер опускался на их Замок. Внешний мир наконец начал проявляться, хоть и был скрыт густым туманом. Их это вполне устраивало. Не испытывая ни голода, ни жажды, они, казалось, насыщались друг другом. Им нужно было это время, чтобы привыкнуть к взаимности и обрести равновесие внутри себя. Когда зажглись фонари, Ноткин вышел из дома. Пришлось. Если бы он только мог, то остался бы под тёплым боком, обнимая Медведя. На улице было так холодно и сыро, а его согревало тепло, переданное Артемием. Надо было скорее вернуться обратно к нему. Вернуться в Замок, где его любили и ждали. Мечтательность затуманивала взгляд и приглушала звуки, но Ноткин был слишком привычным гостем улиц и не мог заплутать. Так же не мог не слышать того, о чём говорили в городе. Термитник и правда закрыли, нужно было узнать почему. И атаман узнал. Он навестил своих, чтобы те быстрее передали по цепочке на другой берег известие и просьбу. Просьбу не вмешиваться, но сообщать любую информацию по делу. Потому что прошлой ночью Тычик, прозванный в Термитнике Настоятелем, был убит.