Лабиринт

На следующее утро Ноткин обнаружил, что за ночь прикатился Медведю под бок. Но что он мог с собой поделать, тем более ночью? Он не властвовал над собой, и желание быть ближе никак не подавлял. Пробуждение было неторопливым и исполненным неги. Тепло окутывало его, защищало от дурных снов и тревог. Он даже не сразу понял, в каком положении лежал, но что понял быстро и отчётливо – тело Артемия и правда было тёплым, как печка… Его дыхание было таким размеренным и спокойным, а рука лежала на Ноткине приятной тяжестью. Пока мысли не достаточно прояснились после сна, хотелось по-кошачьи прогнуться в спине и прижаться крепче. Артемий лежал почти неподвижно, жаль, атаман не понимал, движутся ли его веки, насколько крепко он спал. Не хотелось разбудить… Артемий наслаждался каждым мгновением, ощущением свободы и даже таким скромным комфортом, которого так долго был лишён. Ноткин сглотнул. Он разглядывал его и всё ещё прижимался к нему. Да, Артемий бы произвёл на него сильное впечатление, наверняка, даже если бы не был закован в цепи в их первую встречу. Несмотря на сухость, которую приобрела его фигура во время плена, он всё же был сильным. У него были широкие плечи, торс, хорошо очерченные мышцы рук и крупные кисти. Даже когда он сутулился, то был на порядок выше всех тех людей, которых Ноткин знал. Но едва ли любой, кто посмотрел бы на него, смог бы предположить, какие же у этого мужчины были нежные руки, как легко он мог ими касаться, когда как мог бы запросто переломать все кости. И едва ли кто-нибудь мог угадать в его суровом облике способность беречь и любить. Л-любить?.. любил ли когда-нибудь Артемий? И кого? Как хотелось узнать! Или он питал любовь только дружескую, любовь к родителю и к людям в целом, как врач?.. Ноткин мог вновь представить блеск его глаз и восклицание "Жизнь торжествует!", то, как уверенно держал он в руках крошечное тело новорождённой. Мысли прояснились, Ноткин проснулся, но не шевелился, не решаясь отодвинуться. Но всё разрешилось само собой, когда Артемий начал просыпаться и ворочаться. Тогда пришлось откатиться в сторону. И как же стало холодно в эту же секунду… Но это было не последнее такое утро. Ноткин ложился спать с мыслью о том, как проснётся и окажется ближе к Артемию, намного ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Хотя он признался себе, что по этой же причине стал так хорошо высыпаться, и в этом не было ничего страшного… наверное, не было. Разве плохо, что он прикатывался ближе, в конце концов, Артемий во сне не пытался от него отодвинуться, а, может, тоже стремился к живому теплу. Ведь… Ноткин не без удовольствия понял, что Медведь тоже оказывался ближе. И иногда, во сне, склонялся к атаману головой или как будто приобнимал отяжелевшей, но тёплой рукой. И этим почти получалось довольствоваться. Ноткин уговаривал себя каждый вечер: ему не нужно большего. Но находила тоска, только он представлял, что будет засыпать один. Днём он мог не думать о будущем и увлекаться настоящим, ведь он проникал туда, куда не могли проникнуть горожане – в центр кочевья. Они с Артемием уходили в степь, сидели у костров и издали смотрели на танцы невест. Атаман слушал его глубокий голос, рассказывающий о легендах и преданиях, и это не могло не внушить симпатию к древнему миру. Ноткин вновь стал относиться к степнякам спокойно, Артемий объяснил ему множество деталей и нюансов, особенные правила, которым следовал этот народ. Рассказал о быках-гигантах, существах, которые были близки человеку так же, как и те быки, что издавна паслись на этих землях и кого степняки приносили в жертву. Их называли авроксами, и эти существа были мудры и прекрасны. Ноткин больше узнал о Бодхо, матери, и её отражении – Суок, мачехи. Хотя ему сложно было вообразить, что эти две сущности были как будто сёстрами, вместе с этим одним существом, да ещё и противоположностями друг друга: жизнью и смертью. Конечно, всё это были образы, иногда понятные, а иногда нет. Атаман услышал больше о шабнак-адыг и был удивлён тому, как виделось это существо степному народу. Будучи подростком, он слышал не раз о слепленной из крови, костей и глины людоедке, что, мол, ходит такая чудь и преследует горожан, примеряя на себя облик близких им людей. А оказывалось… оказывалось, что никакого отношения ни к людоедству, ни оборотничеству существо не имело. Степняки верили, что шабнак – посланник древних сил. И вреда оно не приносило и не могло приносить. И… может быть, он проникся особенно к этой вере, потому что сам видел, как колдовал земляной колдун. Земляной колдун и колдун крови. А Артемий точно был колдуном, ему были открыты иные чудеса. Вместе они могли прийти в поселение с пустыми руками, но когда Артемий узнавал о том, что кому-то требовалась помощь, уходил в степь, недалеко, и что-то искал в земле. А потом приходил с лекарством. Ноткин вспоминал о тех вещах, что они вместе оставили в глубокой ямке ещё близ Узлов, и всякий раз покрывался мурашками. Ему были ведомы чудеса, но такое он видел впервые. И верил. Верил теперь многому. Артемий переводил Ноткину всё, что говорили ему степняки сразу же, не дожидаясь конца беседы, и те, видя расположение к Ноткину такого важного для них человека, тоже пытались говорить на понятном ему языке. У кого-то выходило лучше, у кого-то хуже, но Ноткин хотя бы мог с ними говорить. Они называли его "зоригтой хүн " или "зоригтой зүрхэн ", но сколько не спрашивал он их почему именно так, а не по кличке, они удивлялись как малые дети. – Потому что так есть, да. Человек с медными волосами сам пошёл в тёмную нору, так, да. Значит, он – зоригтой хүн. Но Ноткин никак понять не мог, что значили эти слова. А Артемий лишь улыбался и в такие моменты опускал глаза. У них даже завязалось что-то вроде игры: Ноткин хотел попробовать догадаться сам, ведь теперь язык степняков стал ему ближе. Он даже умудрялся понимать, да и не без заслуг Артиста, чуткой второй души, просьбы степняков, а те обращались к Артемию за советом часто. Но одного случая он не смог понять. Пришли двое. Один – старик, сухой и тонкий, а второй большой, от него пахло кровью. Ноткин решил, что это был мясник, яргачин, который забивал быков. Они пришли к Артемию с просьбой, но врач ответил решительным отказом. Он был мрачен и зол, из-под нахмуренных бровей взгляд метал молнии. Просители вновь повторили просьбу, он снова отказал, это было слышно по интонациям, а затем отрывисто и резко продолжил говорить, пока взмахом руки не велел им уйти. Ещё сердясь, Артемий отпил молока и съел немного дамбара, в гневе он походил на древнего царя, которого боялись все. Но Ноткин не боялся, в его сердце не было места страху, оно любило. – Чего они хотели? – спросил он, пододвигаясь ближе, и подтягивая за собой подушку, на которой сидел. – Гадость сделать хотели, – буркнул Артемий, но совсем не зло, и снова отпил молока. Его гнев стремительно испарялся. Ноткину хотелось верить, что тому причиной был он сам. – Это был отец и… как они думали, будущий зять. Хотели, чтобы я велел девушке согласиться на брак. – А она его не… любит? – спросил Ноткин с сомнением. И запнулся на последнем слове. – Да, в этом-то и дело, что не любит. Потому и брака этого не хочет. А они хотели, чтобы я повлиял на её решение. Глупость какая… не им рассуждать, не знавшим любви, о таких вещах. Только добрая воля сердца сделает выбор правильным. Эти слова легли Ноткину в душу волнением. Он сидел тогда и думал: "я люблю его". Чувствовал, что любовь эта была всё сильнее и крепче с каждой минутой, а себя ощущал её добровольным пленником. Ему нравилось в этом человеке всё: его вера в правду, серьёзность в вопросах работы врачевателя, ребяческий задор в минуты отдыха. Вечерами они долго говорили перед тем, как лечь спать, и Ноткин с удовольствием отмечал, как часто у них сходятся мнения в самых разных вопросах, что Артемий разбирался в музыке и очень много всего знал. Такие беседы всегда были интересными и увлекательными. И Ноткин чувствовал жар всегда, когда Артемий выражал восхищение сплоченности двоедушников, в этом Ноткин угадывал восхищение и тем, каким он сам был лидером. В такие моменты сердце чуть не выпрыгивало из груди. А потом они неизменно ложились спать, а просыпались рядом, прижавшись друг к другу. И через пару дней настала пора достать из недр земли те части машины, которые Артемий давно решил взять с собой тем же мистическим образом, что и готовые лекарства. В степи недалеко от города обнаружилась ямка… не выкопанная, а будто всегда существовавшая ровно в этом месте, а в ней – тщательно завёрнутые части аламбика. Они перенесли всё в убежище, собрали, и врач снова мог работать. В тот день они впервые разделились… С самого момента прибытия в Землю они были неразлучны, но теперь Артемий остался за работой, а Ноткин должен был обойти все те квартирки, которые заняли двоедушники в Земле. Они ведь должны были уже их занять и закрепиться, настала пора протянуть ниточку связи и удостовериться, что всё идёт как надо. В Земле таких мест было всего три, но обход их занял весь день. Целый долгий день. Нет, Ноткин был рад увидеть своих и поговорить с ними, конечно рад. Просто… он всё равно думал о том, как вернётся домой. То есть… не домой, а в убежище. В квартирку, которая и правда ощущалась как дом. К ночи стало тише, и поэтому лучше были слышны голоса. Ноткин встревожился, пробираясь внутрь, но понял, кто был вторым говорившим. Спичка. Он, может, хотел проверить, как атаман обжился, и залез к ним, встретив вовсе не Ноткина, а Артемия. – А почему так? "Решает одна из трав" – это что значит? Ты вот для этой штуки это берёшь в основе… это, как её… – Это савьюр. – Ну да. И ты добавляешь что угодно другое. – Не что угодно, только твирь, – усмехнулся Артемий. – Но! Ты говоришь, что эта тинктура имеет общие сходства с этой, но эту ты делал по-другом, только из чёрной и кровавой. Как это? Они же совсем разные. Ноткин видел, как Спичка потянул руку к колбе, но Артемий легко шлёпнул по ней, мешая ему схватиться за стекло. Ноткин не удержался и хохотнул, и тут его заметили. Спичка забрался, как оказалось, ещё утром, когда Ноткин только ушёл, да так и остался. Его глаза светились живым интересом, он был любопытен до всего, заваливал вопросами и хотел получить ответы сейчас же, немедленно. И поэтому весь день крутился тут. – Он мешает? Вывести его? – спросил Ноткин, наблюдая за работой. – Что значит выведешь? – заупрямился Спичка. – И это вместо благодарности? Я же помогаю! – Он не мешает, – улыбнулся Артемий. Он измельчал жёсткую чёрную твирь. – Только тише, соседи накроют, – напомнил Ноткин. – Да мы негромко. И вообще, тут столько вопросов! – ещё никогда атаман не видел Спичку таким оживлённым. – А Старик тебя часто вспоминал. Я, между прочим, иногда бегал, кричал ему, что письма будут разносить. Видел, как их привозили на почту. Он ждал этих писем, хвалил тебя. Я ещё думал, как он может хвалить, если не знает, что ты там делаешь… Спичка замолчал. Взгляд Ноткина не обещал ему ничего хорошего. И что он тут успел наговорить, пока атамана не было? Чёрт… а Ноткин и не подозревал, что Спичка знал покойного Бураха. – Просто я писал ему обо всём, что происходило со мной, – сказал Артемий еле слышно. Травы в его руках тихо шелестели. Ноткин впился глазами в лицо Спички, бледное и бестолковое, и кивнул в направлении другой комнаты и пошёл первым. В ванной он ждал, бессмысленно глядя на запас набранной по-тихому им с Артемием воды, на отвалившуюся плитку в углу и бритвы, лежащие рядом с умывальником. Пришёл Спичка. – Ну накосячил, – сказал он шёпотом, – понимаю. Но он ведь спрашивал о нём. Ну… не сейчас, конечно. – Вот а ты дождись, когда спросит. Ты совсем лишён такта. – "Такта"? Ничего себе ты заговорил, – возмущаясь, воришка осмотрел Ноткина внимательно, будто подозревал в чём-то. – Да что ты смотришь на меня как на врага! Ноткин опустил голову. Знал ли Спичка… о страшном обвинении и заточении в Лабиринте? Сказал ли ему Медведь? Может, и нет… и Спичка ляпнул по незнанию. – Я это… пойду извинюсь. Мне тоже за Старика больно. Он настоящий был человек. И Спичка вышел. Нет, конечно, его нельзя было винить в жестокосердии. Вот в грубости, может, и да, но не в намерении специально сделать больно. Ноткин постоял недолго, приходя в себя. Выдохнул резко и вышел. За столом врача кипела работа. Спичка ушёл, когда наступила ночь. Ноткин быстро вымылся и лёг, готовясь ко сну. Ждал, пока всплески воды в ванной прекратятся, и Артемий появится в комнате. Обстановка вроде бы выровнялась, но… на душе было неспокойно. Свет вокруг исчез – Артемий погасил керосиновые лампы, лёг на свой матрас и спросил, как обстояли дела у двоедушников. Голос его звучал совсем как обычно, и Ноткин не решился снова говорить о его отце. Всё же… здесь, в Земле, Артемий жил. И здесь был его дом. Дом, в котором убили его отца, Исидора Бураха. Если бы можно было в прикосновении передать поддержку… но Ноткин не знал, будет ли это правильно. Не будет ли раздражать Артемия, что вот сейчас он полезет обниматься? Неуклюже и глупо, потому что его сердце будет колотиться как безумное. И… Ноткин не решился. Утро было не таким, как он ожидал. Не было тёплого тела рядом, не было размеренного дыхания и запретного ощущения близости… Не было. Ноткин проснулся, один, заботливо укрытый двумя одеялами, поднялся, взглядом выискивая Медведя. Его поразило такое чувство холода и одиночества, какое он не испытывал… наверное, никогда. Но Артемий был рядом, он появился в комнате вытирая влажные волосы полотенцем. – Ты проснулся? Я не очень шумно тут ходил? – Я… я не слышал, – сказал Ноткин хрипло. Чувствовал себя… каким-то несчастным. Неужели он стал так зависим от нескольких минут тёплых объятий? А ведь он хотел… хотел бы обнять крепче, пока Артемий спал. Прижаться к его сердцу, передавая свои силы и тепло. Но проснулся позже. Артемий кивнул, подошёл к столу. – Ты сходишь со мной кое-куда? Да разве он мог отказать? Днём они пришли к заброшенным ответвлениям железной дороги с брошенными пустыми вагонами. Из дома взяли всю еду, что только у них была, и бутылки лекарств. Ноткин не понимал, что происходило, но видел в лице Артемия обеспокоенность. На месте их ждал и Спичка и несколько других сирот, предпочитающих одиночество сплочённой группе. Все они были похожи друг на друга, смотрели волчатами, одеты были в очень поношенную одежду, под ногтями у них всегда была грязь. И долго думать о том, что будет происходить, не пришлось. Шарахнувшиеся было дети понемногу подходили к врачу. По сравнению с ним они и правда были такими маленькими и худенькими, как тарбаганчики перед настоящим медведем. А тот расспрашивал их, осматривал, иногда хмурился. Дети ведь хвастались старыми ранами, это у них было… что-то вроде подтверждения закалки. А Медведь мрачнел, и в его взгляде вспыхивало что-то очень страшное, пока руки держали детские ладони с великой осторожностью. Ох и не выкрутиться человеку, обидевшегося ребёнка, если Медведь до него доберётся. – Хорошо я это придумал, да? – спросил Спичка. – Скоро ведь такие холода будут… надо как-то взбодриться, прийти в себя. Подлечиться. Ещё бы место для ночёвки выбрать… Ноткин помнил такие места. В зимние ночи сироты все сбивались в одну кучу. Там, где были стены и можно было или разжечь огонь, или обогреться за счёт взрослых. Иногда такие ночёвки накрывали, но кто тогда не крал ключи и не пробирался в окна? – Да. Я думаю, что эта зима будет хорошей. – Да? Почему? Атаман пожал плечами. Это было скорее предчувствие, а не оформившаяся мысль. – Ну хорошо бы, если так… Слушай, а вы тогда из-за него приезжали? Ну… он ведь где-то всё это время был. И тут вдруг вот, нарисовался. Помолчали. Спичка поглядывал на молчащего атамана и казался всё более пристыженным. Может, и правда что-то начал понимать. – Ты только не говори о нём больше никому. И не спрашивай его о том, что было раньше. – Да не буду я… ты уж совсем-то меня за дурака не считай. – Не считаю. Спасибо, что помогал всё это время. Это очень важно. Спичка поднял голову и долго смотрел на него. – Вопрос жизни и смерти? – спросил наконец, нисколько не шутя. – Вопрос жизни и смерти, – подтвердил Ноткин. Потом Спичка подходил ко всем детям, а Ноткин остался в стороне. Он был настороже, прислушивался ко всей округе, но вдруг кто-то подёргал его за рукав. Он посмотрел вниз и узнал одну из сироток. – Ты веришь ему? – спросила она, показывая на Артемия. Ноткин вспомнил её кличку – Мишка. Он жалел её, нелюдимую, и хотел ещё давно забрать в стаю, но девочка отпиралась. Её упрямство не знало границ, а увозить её против воли было неправильно. – Верю. А ты – нет? Девочка ничего не ответила. Присматривалась и даже принюхивалась к незнакомцу. Она была последней. Глупенькая, Мишка очень долгое время противилась дать ему прикоснуться к лицу, даже чтобы взглянуть на горло, Артемию пришлось долго её уговаривать. Но стоило врачу её уговорить, то сразу стала донельзя контактной. У неё могла бы быть Вторая душа… Ноткин это знал, у девочки было потрясающее чутьё и тёплое сердце. И теперь они её не обманули. Она безропотно выпила всё лекарство, а потом заела это хлебом и колбасой. Артемий хотел покормить их всех хоть чем-то, и в его глазах читалось сожаление. Он им сочувствовал и хотел помочь. Но… может, если город изменится, эти дети получат больше внимания и заботы? Спичка, называвший себя помощником врача, сказал, что соберёт их позже, чтобы Медведь осмотрел всех детей повторно. Сироты начали расходится, только Мишка стояла у рельс и смотрела им вслед. Медведь постоянно оборачивался, и глаза его были грустными. – Ты не передумал? – вдруг спросил Спичка, а потом взглянул на атамана и сказал с осторожностью. – Он хочет вернуться в свой дом. Ты слыхал? Ноткин не слышал, но не удивился. Что-то в нём это предчувствовало. – Когда ты сегодня попросил меня сходить кое-куда, – озвучил он догадку, внимательно глядя на Артемия, – ты говорил вовсе не о тупике рельс, да? – Да, – шепнул Артемий. Темнота наступала. Если они хотели пробраться в этот дом, не было момента удобнее… Но Душица говорила, что там было полно жилых домов, наверняка и народу было много. С другой стороны, она едва ли предполагала, что Спичка бывал там ещё при жизни старого врача и знал дом лучше, чем любой другой сорванец. Душа что-то почувствовала. И Ноткин, слепо следуя этому чувству, протянул руку и схватился за ладонь Артемия. И почувствовал, как крепко сжали его пальцы врача. Значит… значит, он хотел, чтобы Ноткин был рядом с ним в этот момент? И он будет. Сгущающийся мрак только помогал им. В дворах было темно, запутанные улочки помогали вовремя скрыться с глаз прохожих. Ноткин запоминал дорогу и готовился увидеть дом, что принадлежал Артемию по праву. И ровно до этого момента был относительно спокоен. Заморосил дождь. Дом окружал небольшой дворик. Забор там покосился, краска слезла, дерево начало гнить у земли. Узкая тропинка, почти поросшая, вела к крыльцу. Рука Артемия сжала ещё крепче пальцы атамана, и тот тоже держался крепко. "Я рядом", – говорило это пожатие, – "я с тобой". И они вошли во дворе вместе, мимо детских качель и опадающего деревца, быстрее к боковой стене, под защиту тени. – Я сейчас. Открою вам входную дверь. Только вы там тихо, лады? – худенький Спичка припал к узкому продолговатому окну подвала, поковырялся там, а потом исчез. Окошко закрылось с той стороны. Ноткин теперь смотрел только на Артемия. Как он себя чувствовал? Уверен ли был в том, что хотел попасть домой сейчас, а не позже? В окно легонько стукнул Спичка, это было сигналом. Потом, под всё усиливающемся дождём, они быстро вошли на крыльцо, дверь поддалась, и теперь они оказались внутри. – Я пока на стрёме, – громко прошептал Спичка, но замолк, получше разглядев их в полутьме. Зажглись фонари, и их свет, пропущенный через окно, делал лица желтоватыми, будто восковыми, застывшими в сложном смешении чувств. Они оба молчали и пошли по дому, держась за руки и оставив Спичку караулить у входа. Ноткин никогда не бывал в этом месте, дом казался ему… живым. Странным, запутанным, шуршащим. В темноте он видел отделанные деревом стены коридора, старый паркет, на котором в самых натоптанных местах уже давно не было лака. В этом месте многое было старым, но добротным, и это подсказывало, что врача и его сына больше заботила практичность, а не погоня за новшеством. Но было в этом доме и много непонятного… потому что Ноткин заметил и сломанные часы, и огромные шестерни, и какие-то связки ткани и мешки. А потом они поднялись наверх. Артемий замер, будто в нерешительности, затем толкнул дверь, но не вошёл, смотрел через порог. Тут вдруг его пальцы дрогнули и он направился к другой комнате. Ноткин молчал и даже дыхание своё старался сделать как можно более тихим. Вместе две тёмные фигуры прошли в небольшую, но хорошо освещённую уличным светом, комнатку. Это была спальня. Артемий разжал пальцы. Ноткин тоже. Здесь пахло кровью. Всё ещё пахло. Всеми обострившимся чувствами Ноткин изучал это место. Затхлость, кровь, сожаление. Беспорядок в комнате, тёмные следы на полу и листок неоконченного письма на столе. За эти годы никто так и не заходил сюда и листок лежал нетронутым. Сердце билось так громко и тяжело, что не было слышно капель дождя, бьющихся в окна. Артемий подошёл к столу. Показалось, его пошатывало. Склонившись, он читал, долго читал, хотя Ноткин почему-то был уверен, что на листке была написана всего пара строк. А потом он услышал рваный выдох, и это чуть разорвало сердце на части. Ноткин стоял, не в силах пошевелиться, к горлу проступил комок, он смотрел, как Артемий слепо отступал назад, пока не достиг кровати и обессилено сел, сгорбившись и закрыв руками лицо. Это невозможно было переносить, боль в груди была нестерпимой. Ноткин в один миг оказался перед ним ним, встал на колени и обхватил руками поникшие плечи так крепко, как только мог, так сильно, что ещё немного, и это начало бы приносить боль. Только бы прижать его ближе к себе. Только бы своим теплом притупить остроту горя. Рано или поздно, но оно должно было выплеснуться вот так. Невозможно было нести это внутри, замыкая в самый укромный уголок души, душа… она же слишком тонка и эфемерна, она не способна такое прятать. Плечи Артемий задрожали, Ноткин чувствовал это, а потом и то, как его самого сжали сильные руки, вздрагивающие, похолодевшие… И не осталось никаких мыслей, никаких собственных опасений и страхов, только одно желание – принести утешение. В уголках глаз скопилась влага. Ноткин обнимал, чувствовал прерывистое дыхание на шее, горячие слёзы, которые жгли его кожу. И он снова повторил про себя, зажмурившись до белых искр под веками: защитить любой ценой.