Лабиринт

Он возвращался в тепло. Встревоженный, переживающий о том, как Артемий воспримет новость, Ноткин забрался в дом. А там его ждала горячая еда и нагретая вода. Его ждали… и вновь – мир в не предела дома исчез. Жаль, что не насовсем. Артемий принял смерть Тычика спокойно. Тяжело вздохнул, задумался… и сказал, что боялся такого исхода. А ещё, что Тычик знал, что очень рискует, помогая сыну Исидора. – Ты думаешь, это сделал тот, кто и твоего?.. – Ноткин всё же не договорил. В конце концов, Артемий и так всё понял. – Я знаю. Да, это убийца моего отца, – Медведь провёл ладонью по лицу, как если бы был очень уставшим, но в нём не было мрачности. Наверное, так и стоило относиться к произошедшему: как к тому, что нельзя изменить, как к неизбежному злу. В конце концов, они это зло и хотели победить. – Ну что ты стоишь? Давай куртку скидывай. И Артемий сам ловко снял с него куртку. Он посветлел лицом. Ноткин даже сделать ничего не успел, как оказался в ванной. Вода у них заканчивалась… но та, что осталась, была тёплой как парное молоко. Она и прогнала ощущение промозглости погружённого в ночь города. И поел он хорошо – Спичка, видно, натащил всё самое лучшее из своих запасов. А, набив животы, они легли спать. И это было так чудесно – засыпать так близко, обнявшись. Но Ноткин боролся со сном до тех пор, пока не был уверен, что Артемий уснул. Не хотелось оставлять его наедине с мыслями. Вдруг его сердце объяла бы печаль… И Ноткин ждал, хотя у него ужасно слипались глаза, а после ванны было так хорошо согреваться теплом того, кого так полюбило сердце. И пару дней, казалось, ничего не происходило. Артист вот только предчувствовал надвигающуюся бурю… И Ноткин склонен был ему верить, пусть всё вокруг и казалось тихим, не предвещающим угрозы, а в Замке – даже безмятежным. Занятие бытом успокаивали, и всё больше и больше их пристанище казалось уютным, и даже не получалось представить, что они покинут это место. Впрочем… сердце понимало, что дело было вовсе не в месте, не в доме, не в мелочах обстановки. Замок будет Замком, где бы они не находились. И впервые Ноткин подумал о том, что некоторые его друзья всё же смогли обрести этот Замок раньше, даже если их состайники этого не понимали. Может, были и такие, что могли в одиночку отыскать дорогу к этому покою и блаженству. А ведь раньше он был так далёк от подобных мыслей. На очередное утро затишья у них появились дела. Снова Спичка влез к ним, пробрался как к себе домой, не мог обойтись без того, чтобы совать свой веснушчатый нос в их делах. Подобная бестактность иногда раздражала. При Спичке Ноткин не мог столь же свободно познавать новый для него язык любви: взгляды, почти случайные прикосновения, особенные слова, поцелуи… это была та игра между двумя людьми, которую ни за что не хотелось прерывать. В один такой момент, дурея от своей смелости, Ноткин обнимал Артемия и опустил руку чуть ниже его поясницы… и смотрел, смотрел неотрывно на то, как этот спонтанный жест зажёг огонь в глазах Артемия. Это было что-то такое сильное и даже дикое, такое, от чего внутри всё так сладко задрожало, и во что немедленно захотелось уйти с головой. Но… чёрт бы побрал такие неудобные случайности, из комнатки с лазом послышался голос пронырливого воришки! Атаман готов был поклясться хвостом Артиста: ни разу в жизни ему ещё не было так обидно. Даже если бы жест этот не привёл в чему-то такому жаркому и новому, не было бы ощущения, будто их пытались разлучить. Нужно было время, чтобы успокоиться и не срывать на на самом деле хорошего Спичку раздражение. Он же помогал. И это было важно. Сам атаман получал от двоедушников в Земле вести. Капелла не отправляла просто записочки, это были письма. Конечно, она не называла себя в них, это было бы слишком безрассудно, но писала очень развёрнуто. Ольгимская и сообщила, что её отец не распространялся насчёт новостей из Термитника, хотя и был сердит в день убийства. Сам ехать не стал, расследованием занимался Сабуров. Термитник для того и запечатали, чтобы облегчить работу его подручных. Нарушало ли это планы Артемия? Ноткин решился задать этот вопрос, когда они шли к сиротам-одиночкам, одни, Спичка ушёл первым и двигался быстрее. – Но нам для чего-то нужен этот Термитник? – он решил зайти издалека. Но пользуясь отсутствием посторонних он взял Артемия за руку. Тот мягко сжал ладонь в ответ. – Сам по себе нет. Мне… нужно было особое дозволение, которое мог дать Тычик. Потому что… кроме Тычика и Старшины теперь никто не даст мне этого разрешения. Старшина… он сидел в Бойнях и был повинен во всех бедах. Ноткин ненавидел его и презирал, если бы ему только дали возможность, он бы убил мерзавца. – Разрешение для чего? Артемий взглянул на него так, будто боялся, что его отругают. – Мне нужно в Бойни. Ноткин остановился. Артемий тоже. Густой туман уже скрыл город и вокруг них не было никого и ничего, только влажная высокая трава, ломкая и пожелтевшая. – В Бойни?.. зачем? Это же опасно. Ты… хочешь убить его? Если Старшина был в Бойнях… пришлось бы туда идти. – Нет. Я иду туда не для того, чтобы убивать. – Но зачем?.. Да и в любом случае, Тычика нет в живых, – Ноткин неожиданно поймал себя на мысли, что не так уж этим огорчён. Потому что будь он жив, Медведь подвергся бы опасности. Его Медведь. – Ноткин? Ноткин, послушай… – и он был близко, этот ласковый здоровяк, так близко, и это дарило и радость, и муку, – я не хотел скрывать… я даже думал, что могли бы быть другие способы… Это очень сложно объяснить. Но мне кажется, этот вариант понравился бы тебе больше. – Не понимаю. Как мне может понравиться план, в котором ты подвергнешь себя риску? – А не получится без риска. Просто, может быть, сейчас его будет меньше, – Артемий прочёл вопрос в его глазах и пояснил: – Изначально я хотел вызвать его… на поединок. Отказаться бы он не смог и не смог бы помешать моей победе в случае своего проигрыша. – Поединок?.. Это как… рыцарское что-то звучит. Что-то старое. – Это и есть старое. Очень старое… – Я чую подвох. – Никакого подвоха нет, – ухмыльнулся Артемий. – Всё очень даже просто. Победитель остаётся в живых, проигравший умирает. Ноткин почувствовал укол в сердце. Ему было жутко… не потому, что вновь нечто древнее открывалось ему, а он был к этому не готов, но потому, что Артемий… он мог так спокойно говорить такие страшные вещи. Как мог он так относиться к своей жизни? С другой стороны, это было... наверное, делом чести. И бесстрашием. Но это всё равно причиняло боль. – Ты же отказался от этой идеи? – голос подвёл, сел. Но вторую руку Ноткина Артемий сжал так же бережно. – Да. Уже какое-то время назад я отмёл эту мысль. И думал о другом… представь… представь, что у меня тоже есть Второй. Представил? Что-то большое и сильное. Мне нужно будет его позвать. Потому что оно настолько большое, что не может быть постоянно рядом со мной, даже если мне нужна помощь. Но я позову – и оно придёт. И всё закончится. Но… для этого мне нужно попасть в Бойни. Тихо и незаметно. По крайней мере, это звучало не так страшно. В конце концов, о чудесах сложно было говорить и даже если пример и был грубым, ясность внести он сумел. – Допустим, хорошо… но Тычик мёртв. Что делать теперь? Артемий помолчал, потом сказал, покивав. – Один умер, но род живёт. У Тычика, я слышал, была маленькая дочь… – И… ты думаешь, она сможет как-то помочь? Ребёнок-то? – Поможет. Только бы с ней поговорить… но Термитник закрыт. И надо подождать, понаблюдать. Поэтому я пока и не говорил ни о чём. Пока ещё не о чем говорить, но я чувствую, что нужная Линия сама найдётся, иначе и быть не может. Стало немного спокойнее, но лишь немного. Нужно было обязательно выяснить кое-что очень важное. – Ты думал выйти на бой с ним до того как… как всё окончательно понял? – из-за неожиданной робости Ноткин не смог сказать так, как это сложилось в его голове. "Ты хотел подвергнуть свою жизнь опасности до того, как мы узнали, что оба любим?" Робость ведь никуда не пропала, и иногда давала о себе знать. Тепло объяло плечи. Ноткин прижался к груди Артемия, закрыв глаза. – Да. Я ни за что бы не хотел причинить боль твоему сердцу. Не зря Артист предчувствовал что-то. И хотя сердцу и правда стало легче, ощущение надвигающейся опасности не пропало. Просто отношение к ней несколько изменилось. Значит, тихо войти, сделать что нужно, в чём бы не заключалась суть дела, и выйти – это и правда не равнялось бою один на один да ещё и насмерть. Конечно, Артемий убивал. И делал это голыми руками. Но разве от этого страх за него становился меньше? Нет, совсем нет. Они пришли к тупикам рельс, навстречу высыпало столько сирот,что оставалось удивляться, где же это они все прятались до этого момента. Зато вот, выбежали, ждали. И Артемий заулыбался и как будто даже перестал думать о будущем испытании. Ноткин сел на пустой железный ящик у брошенного вагона и смотрел, как сироты окружили врача со всех сторон. Только вот Мишка не решалась подойти, хотя было видно, что ей очень этого хотелось. Девочка переминалась с ноги на ногу и как будто ждала подходящего момента, чтобы тоже подойти, но такой момент всё не наступал. – Мишка, иди сюда, – тихо подозвал Ноткин и подвинулся. Девочка подошла и села рядом, вздохнула. – Сейчас Спичка их выстроит, и мы куда-нибудь вклинимся, хорошо? Мишка взглянула на него влажными глазами, но ничего не сказала, повесила голову. – Ты ведь ждала, да? Почему молчишь? Она подняла голову и тихо сказала. Через силу, видно, она не привыкла делиться своими переживаниями. – Он сказал, что посмотрит меня первой, мы так договорились. Это… наверное, имело для неё большое значение. – Почему ты хочешь быть первой? Ты ведь никуда не спешить. – Не спешу. Но мы договорились. Я спросила, а он сказал: "хорошо". Это же значит, что он согласился. Ощущение значимости. Ощущение тепла, связи. Вот чего она хотела. Чтобы о ней помнили и о ней заботились. Девочка слишком рано потеряла родителей. Она была из тех детей, чьих отцов и матерей забрала вовсе не война, а трагическая случайность. И такие дети ещё меньше знали о родительском тепле. Ноткин нутром чуял, что эта маленькая угрюмая девочка так быстро прикипела к Артемию, потому что чувствовала его поддержку и заботу. А она нуждалась в них. Ноткин хотел было дать какой-нибудь знак Артемию, чтобы тот вспомнил о девочке, но… – А где Мишка? – Артемий смотрел на выстраивающийся в рядочек детей. Это было даже забавно, в тумане терялись многие очертания и детали, но Артемий всё равно не увидел был девочку: он стоял к ней и Ноткину спиной. И спросил, глядя на Спичку: – Где Мишка? А Мишка вскочила и уже бежала к нему. – Я здесь! Я!.. я тут! Артемий обернулся и подхватил её на руки как травинку. – Отлично, малыш. С тебя начинаем. Расскажи мне, ты всё ещё кашляешь?.. У Ноткина на сердце потеплело. Артемий не забыл. Конечно не забыл. И даже волноваться об этом не стоило. После Мишка вернулась обратно к нему, приободрённая. Она молчала, но иногда что-то мычала себе под нос. Это немного отвлекало от мыслей о Бойнях и том, что ждало впереди. Ноткин не мог об этом не думать. Бойни… войти туда, казалось, мог любой. Не было видно ворот или стен, просто зияющие проходы куда-то во тьму. Но что могло ждать вошедшего в глубине? Артемий-то наверняка знал. Но воображение Ноткина рисовало опасности и врагов. И было страшно. Артемий заканчивал приём, убирал в сумку пустые склянки. Обернулся и улыбнулся, глядя на неподвижных Ноткина и Мишку. Ноткин безотчётно улыбнулся в ответ. – Ну, тут сидите? – Артемий подошёл и сел перед ними на корточки. – Не холодно? Воздух сейчас такой… тяжело. – И ничего не тяжело. Прятаться легко, – Мишка поняла его слова по-своему. – Можно больше съесть, но меньше играть. В тумане воришек было сложнее поймать. Ноткин ничего не сказал. А Артемий… его глаза стали печальными. – Про игры – это обязательное условие? Ну-ка, не двигайся, – он поправил стянутую на теле девочки шаль. – Необязательное… Но так получается. Но я и сама могу играть, у меня есть деревянный бычок, мне Тая подарила. Артемий взглянул на неё, немного нахмурившись. – Что? – только Ноткин не понял почему… Но было имя, незнакомое имя. – Кто эта Тая? – Тая Тычик, – ответил Артемий, взглянув в его глаза. А потом спросил Мишку: – А когда она подарила тебе этого бычка? – Вчера, – ответила та охотно, – а ты хочешь на него посмотреть? – Как-нибудь обязательно посмотрю, малыш, ты только можешь получше рассказать, как это было? Ты же знаешь, что Термитник закрыли? Она могла путать, и на самом деле это было вовсе не вчера, а перед закрытием Термитника… но на Мишку это было непохоже. Значит… Термитник открывали? – Закрыт. Но не всегда. Когда я просыпаюсь, я всегда вижу Таю. Её выводят гулять. Она им может приказать что угодно, и они выполняют. Потому что она Мать-Настоятельница, – девочка замолчала, но её очень внимательно слушали, и она уловила силу этого интереса и продолжила, обрадованная: – Вчера я подошла ближе, чтобы рассмотреть её. Тая заметила меня и приказала одному червю поднести её ближе. А потом спросила меня, почему я пришла на неё смотреть. А потом она спросила, не холодно ли мне ходить босиком. И сапожки ещё отдала! Красивые, мягкие, вышитые. И бычка. – Что же ты их не носишь, Мишка? – воскликнул Артемий. – Они красивые! Мне жалко их. Я лучше так вот, тряпочками обмотаю… Артемий покачал головой, глядя на ноги девочки. – Нет, малыш, это не годится. Да и сапожки эти, наверное, не такие тёплые, как надо бы. – Не буду, – заупрямилась Мишка, надув губы. Но произошло то, что сломило весь её воинственный настрой. А ведь Артемий всего-навсего взял её ладонь в свои большие руки и попросил: – Просто послушай меня. Вот как… как папу. Ты когда вернёшься в свой вагончик, надень эти сапожки. Пожалуйста. Мишка больше не возражала. Она закивала, как зачарованная, под воздействием этих слов. Наверное, Ноткин ещё не встречал таких детей, которым, как ей, была так необходима родительская забота. – А мы, – продолжил Артемий, поднявшись на ноги, – зайдём к тебе завтра утром, хорошо? Говоришь, Таю выпускают на рассвете… Ноткин нисколько не преуменьшал способности детей… Но он боялся, что Тычик была слишком мала, чтобы сделать то, о чём хотел попросить Артемий. Термитник, Бойни… это были громадины, так неужели маленькая девочка могла иметь там власть? Реальную власть. Возвращались в город вдвоём. Ноткин был молчалив, всё в нём ждало угрозы. Надо было достать оружие. – Не волнуйся заранее. Я думаю… всё будет хорошо, – сказал Артемий. – Я иду с тобой. – Но не в Бойни. – Почему? – Ноткин хотел бы… но что он знал о Бойнях? Чёрт, он мог быть только помехой. – Мне страшно. Ты должен знать, что мне никогда не было так страшно. На этот раз за руку его взял Артемий. – А я ещё никогда не был так решителен. Я обещаю тебе: всё будет хорошо. Ты веришь мне? – Верю, – он и правда верил. Хотя ему ещё было страшно. Лучше бы это он пошёл туда, в эту темноту и неизвестность. Лучше бы он сам подвергся опасности. – Ты вернёшься. – Вернусь. Сильная рука сжимала руку Ноткина. Её тепло и этот уверенный голос на время отогнали страх. Ведь они были вместе. – А ты понял, что сделал, когда сказал это Мишке? – М? Что? – Чтобы уговорить её. Ты приручаешь дикого зверёныша вот этими словами. – И я буду нести за это ответственность. Это… неправильно. То, что они живут на улице. И то, что их оставили в беде. Знаю, как ты относишься к Приюту, но если бы было место… – Как Замок? – Да. Как Замок. Где они могли бы чувствовать поддержку, заботу, понимание. Они были бы счастливее. Ноткин хотел спросить, чувствовал ли Медведь и теперь то счастье, которое мог подарить двум людям обретённый ими Замок. Но ему не пришлось. Артемий остановился, привлёк Ноткина ближе и поцеловал. И это был самый лучший ответ на все вопросы. Возвращение снова погрузило их в спокойное, безмятежное состояние. И они не говорили о ближайшем будущем, только о том, что ждало потом, после всех сложностей. Много говорили о власти, о лидерстве, об ответственности. О долге. Артемий говорил о том, как упрямы и дики были степняки. О том, как чтили кровь, что поддерживала род, и ту, что проливалась на землю. Ноткин тогда почувствовал кое-что очень важное. Почувствовал чужое негодование и горечь так же хорошо, как если бы они родились в его собственном сердце. И почувствовал отчаянное желание изменить то, что было неизменно многие века. И могло ли вообще что-то изменится?.. Но Артемий, наверное, мог. Он видел ту сторону мира и лучше понимал её. Да, он бы смог. К ночи голова была тяжёлой из-за мыслей. Но в тишине, лёжа близко, так, что было слышно биение двух сердец, усталость и покой взяли своё, и вскоре получилось заснуть. А пробуждение оказалось лёгким. Когда солнце только поднималось за Бойнями, они уже шли к старым путям. Там жила Мишка, где-то там же, неподалёку, выпускали погулять маленькую Тычик. Нельзя было держать ребёнка взаперти в этой набитой степняками ночлежке, хорошо, что фуражки хотя бы это понимали. Артемий беспокоился, что девочку не выпустят, потому что накрапывал дождь. И он стоял у вагончика ужасно напряжённый, пока внутри Мишка уплетала принесённые ими гостинцы. Но посветлело, и дождь прекратился. Атаман первым почувствовал появление червей, у них всегда был такой странный шаг… не как у людей. Они были крупными и неуклюжими, но переставляли ноги тихо, с каким-то шуршащим звуком. Но при этом дышали так громко, что чуткий Артист слышал их издалека. – Идут, – сказал он и увидел, как Артемий едва заметно кивнул. Ждал. Что-то внутри знало, что всё пройдёт хорошо. Но это не перекрывало и половину того беспокойства и нервного напряжения, которое передавалось и атаману. – Кто? Тая? – говорила Мишка, шурша обёрткой из-под рыбного пирожка. Она была очень смирной до этого момента. То ли потому, что радовалась гостям, то ли потому, что была занята едой. – Ты хочешь к ней пойти? – Да. Нам нужно поговорить с ней, – сказал Артемий, прислушиваяся. – О чём? Ты тоже хочешь её лечить? – Конечно, всех людей ведь надо лечить, верно? – Артемий постарался улыбнуться, но после уже весь обратился в наблюдение. Сдерживать натиск вопросов пришлось Ноткину. Но он отвечал невпопад, плохо понимал, чего хотела от него Мишка. Потому что Медведь пошёл вперёд, туда, где два одонга присматривали за маленькой девочкой. Насколько получалось разглядеть, Тычик была даже младше Мишки. Лохматенькая, одетая во что-то цветастое. И такие странные чувства вызывал её далёкий весёлый голосок. Артист чуял удачу, но… Ноткин не знал, был ли он ей рад. Всё получится, и Медведь сможет войти в Бойни, чтобы продолжить борьбу. Это было хорошо. Но что делать атаману? Сходить с ума в одиночестве, в ожидании, когда всё закончится? И чем закончится?.. Артемий вернулся. Он оглядел Мишку и Ноткина и сказал: – Всё хорошо, – но взгляд атамана, обеспокоенный и вопрошающий, побудил его продолжить: – Завтра будет открыто. Завтра… как скоро. Разве нельзя было это отложить хотя бы ещё на один день?.. Конечно, Ноткин понимал, что чем скорее, тем лучше, но… но!.. Он был сам не свой. – Пойдём, – и схватил его за руку. – Куда? Куда это вы? –спросила Мишка. – Нам надо… скорее, ну идём же, – он всё тянул скорее отсюда молчавшего Артемия. Но тот не упрямился, он шёл, и шёл быстро, в ногу с Ноткиным. И молчал, пока они не пересекли черту города. Только тогда он сказал: – Ты знаешь, я вернусь. И всё будет хорошо. Но до следующего дня оставалось совсем немного времени. И ни минуту Ноткин не хотел упускать. Пока они вместе… пока они вместе, пусть мир внешний снова исчезнет. Хотя бы до утра. Ночью Ноткину снилось, что он мчался к Бойням, к Лабиринту. Степь была пуста и тиха, высокий месяц затянули высокие тёмно-серые облака. В кромешной тьме он бежал в высокой траве и был быстр и лёгок, как ветер, только у тяжёлой двери остановился, ладонями шарил, выискивая скважину. Ключ был во внутреннем кармане куртки. Бесценный ключ! Он же знал, кто был заперт внутри. Кто был там, лишённый всего, и сердце обливалось кровью, Ноткин желал только одного: скорее разрушить эту клетку, скорее утешить и согреть… и в Лабиринт он вступил без страха, видя внутренним взором только лишь лицо, которое он знал и любил, и которое было скрыто чудовищной маской. Только в начале его поразил испуг: не было протянуто шерстяной нити клубка, что могла бы указать путь. Но он всё равно шёл, как он мог остановиться, когда его всего чуть на части не разрывало от горя и гнева?! Только ноги шли сами, угадывали путь. И он скоро понял, что нить была. Была! Она тянулась прямо от него туда, в глубину, к другому сердцу. И он бежал быстро, отскакивая от стен на крутых поворотах, как его меньшая, полупрозрачная тень, юркая и незаметная. И не пугала тьма. Он не боялся никого здесь встретить. Скорее. Скорее! Ноткин думал, что сойдёт с ума, если не достигнет цели в следующую минуту. И голова кружилась, и иногда он ощущал абсолютное бессилие, но это было секундное помутнение, и сила возвращались к нему. И вот – узнал изогнутую стену, вбежал в проём, где скудный свет освещал сидящую на соломе фигуру. Бычья маска давила на плечи, и Ноткин, упав на колени перед застывшим, поражённым Артемием, каким-то чудом открыл замок железки и бережно её стянул. Собственное дыхание было загнанным, а руки немного дрожали. Когда уродина была кинута на землю, Ноткин обхватил заросшее лицо, откинул назад спутанные волосы и едва переживая одновременно и муку, и восторг, поцеловал… Он проснулся с колотящимся сердцем и выдохнул сквозь зубы, зажмурившись и переживая силу этих чувств. Обхватил крепче Артемия, уткнувшись лицом ему в грудь. Сердце не унималось, колотило так, что вот-вот затрещали бы рёбра. Артемий протяжно и расслабленно выдохнул. – Знаешь, – сказал он хрипло и медленно, ещё не до конца проснувшись, – мне снова приснился Лабиринт. Но… это не было кошмаром. Мне приснилось, что ты пришёл ко мне и… Едва справляясь со сладкой дрожью, Ноткин приподнялся на руках и кинулся его целовать.