Лабиринт

У них было совсем немного времени. Пока Артемий отправил весточку в Узлы, пока они получили ответ… прошло слишком мало времени. Отчаянно мало. Ноткин почти не думал. Он не хотел думать о том, что должно было произойти. За те два дня, что они оставались в покое, он познавал почти что с алчностью новые проявления любви, те огонь и сладкое сильное чувство, что наполняли всё его тело. И как необходимо было видеть в глазах Артемия отражение этих чувств, и он видел и всякий раз у него перехватывало дыхание и усиливалась дрожь, и даже если огонь только разгорался, он в миг охватывал всё его существо, стоило только увидеть это выражение в любимом лице… Этим невозможно было насытиться. И предстоящая разлука только усиливала нетерпение и жажду. Но… невозможно было остановить время. Невозможно. Ответ от Капеллы пришёл. Она просила всех двоедушников собраться в Каменном городе, туда же должна была приехать и она сама. Артемий же… Артемию же оставалось отдаться в руки городского правосудия. И пришлось расстаться. Сколько бы Ноткин не прижимался к Артемию, он не мог с ним слиться. Но как же сложно было, как ужасно сложно… отпускать его руку и уходить. Тот день прошёл как в бреду. И вот он был к Каменном городе, и здесь его ждали вся стая и дела. Нужно было получить паспорт, с этим должен помочь Каспар, придумать какую-нибудь историю, которая бы объяснила его неожиданное появление среди Каинских приближённых, влиться в эту жизнь, чтобы после показать, на какое место он нацелен в этой ненавистной цепочке господ и слуг. Но это не казалось ему сложным. Что могло быть хуже переносимых им страхов и тревог? Его тревожили низкие сомнения. Недостойные. Он думал о том, что возвратится, а Артемий охладеет к нему, что молодой вождь, жрец, вновь обретя свободу, окунётся в ту жизнь, из которой его вырвали. Что он будет погружён в дела общины и полностью ими увлечён, а Ноткин отойдёт на второй план. Недостойные мысли! Ноткин быстро с ними справлялся. Так наученные собаки душат заразных крыс, безжалостно хватают их за горло – так и он расправлялся с этими дурацкими сомнениями. Стоило только вспомнить выражение светлых глаз и слова обещания, и все эти низкие опасения разбивались вдребезги. Зато потом просыпались другие страхи… они мучили бессонницей и полным отсутствием аппетита и интереса к нынешней жизни. А если… а если Артемию грозила опасность, вот прямо сейчас? Если всё же что-то пошло не по плану? Что, если к нему подошлют убийц под маской доброжелателей? А вдруг с ним ужасно обращались люди Сабурова, пока поднималось и пересматривалось старое дело? Не предадут ли его те степняки, что отреклись от Старшины? Как много если… Эти мысли делали душу атамана холодной и неподвижной. Он спасался только верой в лучшее, верой в стойкость и силу и надеждой на скорое воссоединение. Только ею иногда получалось разогнать мрак этих страхов. В нём жили воспоминания о разделённой нежности и желании. О том счастье, которое раньше было ему незнакомо, которое он едва ли полагал возможным. Непонятно откуда, но местные дети знали о двоедушниках. Пижон сказал, что их окружили с самого момента прибытия, те, которые были посмелее. Расспрашивали, просили показать фокусы "как другим детям" или "взять их с собой тоже". Вот так разносились слухи и сплетни. И хотя хвастовство не было в почёте у двоедушников, младшие не упускали возможности подтвердить всё то, что не было выдумкой. Ноткин и опомниться не успел, как за спиной появлялась целая стайка щебечущих ребятишек. И он никогда не гнал их, но присматривался. Как себя ведут, как говорят, держатся ли вместе. Он почему-то удивлялся тому, что в Верхнем городе живут совершенно нормальные дети, а не спесивцы и задиры. А вот ровесники… те да. Он будто попал не в общество, а разозлённый рой, где каждый норовит ужалить. Его ведь многие узнали. Виду не подали, но узнали. И были недовольны тем, что Хан вдруг как будто проникся к нему большим доверием, пытались давить. Но почему-то это было совсем не болезненно, не вызывало злости. Это даже… казалось каким-то ребячеством. Наверное, они и выглядели младше в его глазах. Все эти холёные девушки и молодые люди не сталкивались с тем, с чем столкнулся он, они были неиспытаны, хрупки и сами же это чувствовали. Наверняка. Потому всё меньше и меньше его цепляли. А потом случилось нечто такое, что потрясло весь город. Это была беспокойная ночь, наполненная такими жуткими снами, такой потусторонщиной, что даже звери просыпались, жались в страхе к хозяевам или забивались в углы. Дети просыпались, со страхом или очарованные, и до них невозможно было дозваться до самого утра – они были не в себе. Их родители и сами тряслись, пили крепкий чай и кофе, сидели на кухнях, пытались успокоить себя и друг друга. Это была бессонная ночь. И даже молодых Хозяек она не пощадила, напротив, в эту ночь и Капелла, и Мария метались в бреду. Говорили, Горны сотрясали крики Каиной, мечущейся в своей постели. Её отец и дядя уже прощались с ней, но к утру жар спал, а их Хозяйка, обессиленная, крепко уснула. А вот Капелла… Капелла была здесь одна. Она сбежала из собственного дома и в эту ночь провела в кругу двоедушников. И Ноткин видел, как она бредила. Не так бурно, как Мария, но так же страшно. Ноткин в ту ночь не спал, но видел наяву нечто такое, что точно происходило не здесь и не в этот миг, но происходило. Видел, как сквозь землю светила луна, как края разлома раскрывались, как пасть, выпуская их. Чувствовал как наяву тепло и силу Артемия, удерживающего его на ногах. В холодном свете кладбищенские плиты и надгробия не так бросались в глаза, как бледные существа с очень длинными шеями и маленькими головами. Они говорили, издавая негромкое урчание, качали этими своими маленькими головами и цокали по камням копытцами. Артемий отвечал. Он их понимал и говорил с ними. Виделась степь, и воздух в ней казался волшебным. И как будто… как будто там, среди облаков, на невозможной высоте виднелись очертания огромных существ… Но всё это перебивалось другим видением. Оно настигало, когда Ноткин закрывал глаза. В ушах начинало стучать. Это была не его кровь, не его сердцебиение. Это было что-то извне, как огромное сердце. Его медленный размеренный стук оглушал. И виделись Ноткину во тьме влажный блеск плоти и сокращающиеся ткани. Артемий сказал тогда: "Если тебе страшно, не смотри". Так было ли это на самом деле?.. Было. Просто он не сразу смог это понять. Вторые присмирели и молчали, лежали в ногах двоедушников неподвижно, дожидаясь конца этой ночи. Многие товарищи хватались за головы, им тяжело было переносить пробуждение до того дремавших могущественных сил. Но Ноткина, пусть у него и болела голова, это даже утешало. Он мог ощущать призрачное присутствие Артемия, и это немного успокаивало его страдающее сердце. Он сидел рядом с Капеллой. Её перенесли на кровать, когда она больше не могла держаться на ногах. Посеревшая, она пересохшими губами шептала что-то, какую-то ерунду, и иногда широко-широко раскрывала глаза. Она видела нечто, чего не видел больше никто. Но наступило утро. И было ужасно тихо, всех вымотали эти бессонные часы, но ещё оставался страх перед сновидениями, и потому никто и подумать не мог о том, чтобы лечь спать. Тогда Виктория приподнялась на постели и взглянула на него глазами, полными усталости. – Оно ушло… не совсем, но… ушло. И обессилено легла. Хан пришёл через пару часов. Что удивительно, он спешил, потому что предстал перед двоедушниками взмыленным и абсолютно не собранным, а такого он себе не позволял даже в подростковом возрасте. Он пришёл к Капелле. Раньше покинуть отчий дом он не мог из-за приступа сестры, вокруг неё собрались все домочадцы. Зато потом он весь день не отходил от Виктории. Ноткину даже подумалось… что, может, что-то было между ними. Что-то похожее на любовь. По крайней мере, он её уважал и беспокоился о ней, и, наверное, это было взаимно. Не зря же они задумались о союзе? В тот день случилось ещё одно происшествие. Вернее… оно случилось в Земле и было это несколько дней назад, но теперь об этом писали газеты. Артемий Бурах был задержан, стали известны новые обстоятельства по его делу. Ноткин прочёл по нескольку раз эту новость, хотя в ней мало о чём говорилось, в этих несчастных двух абзацах. Но… по крайней мере, это было хоть что-то. Это значило, что что-то там сдвинулось с места, и с Артемием всё было хорошо. Ноткин надеялся, что с ним всё было хорошо… Цвет неба в прослойке облаков был поразительно схож по цвету с глазами Артемия. Ноткин смотрел, смотрел, поймав особенную ноту светлой тоски. Интересно, напоминало ли что-нибудь Артемию о его глазах? Может, качающиеся вдали степные травы? Но каким удивительным цветом вдруг разлилось небо… и не было никаких сил покинуть беседку, отвести взгляд. Он настолько погрузился в созерцание, что совсем не заметил, как к нему подошёл другой человек. Артист ещё был не в себе и тоже ничего не почуял. Едва слышно только плескалась река внизу, у каменистого берега, а где-то впереди, в лёгкой дымке стоял Средний город. – Надо торопиться, – сказал из ниоткула голос Хана. – Завтра, если она сможет держаться на ногах. В крайнем случае – послезавтра. – Что? – отозвался Ноткин, но пока не смотрел на собеседника. Облака вот-то… вот-вот закрыли бы от него этот цвет. – Я о браке. Мария что-то поняла, если ей станет лучше, она расскажет о наших планах дяде о отцу… – Каин мог говорить и сам с собой. Но нет, он всё же обращался к Ноткину, но нить его рассуждений была не очень ясна. – За то время, когда вы были одни, случалось ли чего-нибудь… странного? Небо скрылось… облака затягивали всё плотнее, ползли с юга и несли дождь. Ноткин вздохнул. – Всё это время странное. – Нет, я имею в виду… физические проявления. Ноткин только теперь обернулся, чтобы посмотреть на собеседника. – Ты имеешь в виду что-то конкретное?.. я ничего такого не припомню. – Проснись уже наконец, это всё происходит в самом деле, – и хотя голос Каина звучал спокойно, его выдавали резкие движения. Волновался. Возможно, был даже напуган. – У нас дома… разбиты все зеркала. Но они сами, сами, слышишь, пошли трещинами, когда Мария кричала во сне. Такого не было даже когда её силы только начали раскрываться. И что же это? Ноткин промолчал. Он был слишком спокоен и потому менее восприимчив к чужим переживаниям. Хан продолжал, немного успокоившись. – Разумеется, не мне утверждать, будто бы мир прост и ясен. Не мне, сыну Дикой Нины. Я верю в вещие сны и предсказания и не раз убеждался, что можно определённым образом "настраивать" вещи. Так, чтобы они влияли на человека, превращали его в такое!.. Да что там вещи, помещения и комнаты можно обустроить так, чтобы человек видел и слышал нечто, что при иных обстоятельствах никогда бы его не коснулось. Но для этого нужно приложить усилия. Нужно… поймать и удержать витающее в воздухе чудо. Каины были известны этими штуками. Ноткину раньше нравились эти "машины для разума", спланированные и отстроенные согласно плану, внушающие каждому находящемуся внутри видения. Детьми они пытались эти видения подчинить и кое у кого получалось. Тогда они с Ханом были дружны, потому что у них-то выходило видеть то, чего им самим хотелось увидеть. Правда… чем дальше, тем меньше Ноткину нравилось это занятие. Вот так уходить в мечты, в эту коробку с мечтами…. А как же жизнь? Настоящая? И те, с кем прерывались связи из-за таких погружений? Смерть отца и вовсе расставила всё по местам. Ноткин перевёл взгляд на реку. – Ну и что? Что теперь? – спросил он почти безразлично. – Вы так привыкли к мысли, что подобное можно контролировать, а тут чудеса вломились к вам, не спрашивая разрешения и не дав знака. Взяли и перекрутили вас всех. Страшно было? То-то же. Этим можно управлять лишь до определённого предела. Оно сильнее вас и ваших "внутренних покоев". Это даже смешно… то, что вы создаёте лёгкое дуновение веером и полагаете, что подчинили себе ветер. А потом налетает ураган и всё расставляет по своим местам. – Не зубоскаль. Мы… мы никогда не были настолько тщеславны, чтобы полагать… – Хан вздохнул. – Может… только отчасти. Но ведь чудеса есть. Как их увидеть иначе? Мария видит, мать видела. Оно ведь есть… это волшебство. Разве другие люди способны это уловить? Только если оно решит показаться, как в эту ночь. В детстве, наверное, им и казалось, что они получают особое право видеть то, что скрывалось от человеческих глаз. Это потом двоедушники поняли, что необязательно заходить в эти комнаты-машины, чтобы ощутить прикосновение чуда. И даже больше, быть неразрывно связанными с чудесами. Атаман говорил об этом с Артемием, и тот сказал очень интересные слова. Их хотелось повторить. – Разве чудо остаётся чудом, когда его вызывают по желанию? – Каспар промолчал. Ноткин продолжил: – Оно везде. Надо просто хорошо смотреть. И не закрывать сердце. Чудо явится тогда, когда оно особенно нужно, так это работает. И воспримут его те, кому оно необходимо. И не нужна была никакая искусственность. Зачем? Не нужно всё это. Артист свернулся в тени серым клубком, но тут пошевелился и поднял голову. Чуткие уши слышали любой шорох. Значит, приходил в себя. – Капелла сказала приблизительно так же, – Хан тоже смотрел на воду. – Это одно из условий нашего союза: я не стану строить подобные вещи. Такие дома или комнаты. – Хм. И ты согласился? – Глупый вопрос, Ноткин. – Значит, завтра? И как, всё там будет хорошо по бумажкам? – По "бумажкам"? Всё будет. Будет. Мы долго к этому готовились, так что никаких проблем быть не может. Значит, завтра, если Капелла будет в состоянии. Интересно, насколько Хан опасался своей же сестры. Раньше, насколько Ноткин помнил, они были дружны. А теперь, значит, тоже грызлись? Ведь иначе он не волновался бы о том, что она могла раскрыть отцу и дяде их намерение. С другой стороны… Виктория была ей соперницей по части дара, возможно, Каина поэтому могла опасаться брака брата. Ноткин пожал плечами. На самом деле он не был настроен на долгие беседы. За эти дни он особенно полюбил молчание. – Ты и в самом деле… – вдруг начал Хан и сам же осёкся. – Что? – Ноткин же видел, что на обычно пресном лице Каина появилось странное выражение. – Ты или говори, или дальше молчи, коли не уходишь. – Просто интересно, как завязываются узлы. Получается интересный узор. – Ты о городе? – а ведь показалось, что Хан говорил о другом. О сокровенном, о том, что Ноткин носил в сердце. И хорошо, если не об этом, не хотелось пускать его в душу. Но чутьё подсказало, что лучше было бы сменить тему. – Кстати, что значит "долго к этому готовились", вы думали о браке гораздо раньше? – Да, гораздо. Правда, тогда в схеме ещё не было Бураха, но видения Капеллы привели нас к более совершенному плану. Сердце немедленно реагировало на любые упоминания о нём. До этого Хан будто и вовсе не знал о том, что происходило в Земле, но… чёрт бы побрал его самого и этот странный взгляд. – Всё зависело не только от Капеллы. Это ты ещё тогда меня хотел найти, чтобы вам было кому помочь? Понятно. Ну а… что по новостям? Как движется дело? – и вот теперь Ноткин был внимателен и обращён к собеседнику больше, чем к своим мыслям. Хотелось узнать. Хоть что-нибудь такого, чего не написали бы в газете. – Переговоры. В основном между Ольгимским и Сабуровым. Александр ведь понимает, что может загнать Влада в угол. С другой стороны… ему нужно содействие Уклада для того, чтобы выдвинуть обвинение, а теперь степняки слова не скажут без согласия Бураха. А тот велел им молчать. Так что поупираются и придут к какому-нибудь компромиссу. Ноткин бы предпочёл, чтобы Влад всё же был наказан, хоть сколько-нибудь. Но… это бы сильно поколебало и без того шаткое равновесие. И пусть они там… скорее уже договорятся. Потому что Ноткину необходимо было вернуться туда. Необходимо. – А Судья его оправдает?.. Это точно? – рукам и спине стало так холодно, он боялся, что в самый последний момент случится что-то плохое. – Да. Как иначе? На самом деле… дядя обрадуется свободе Бураха, наша семья всегда уважала их, знахарей. Когда Симон был жив, – Хан запнулся, но продолжил, – он относился к Исидору по-особенному. Чем бы он не был занят, он всегда находил время, чтобы поговорить с ним. Любому из них, этих кровавых колдунов, будь то отец или сын, можно было беспрепятственно приходить в наш дом. Такие видят сквозь землю, сквозь ложь и сквозь правду. Это немного успокоило. Правда. Ноткин даже почувствовал благодарность. И выдохнул, надеясь на скорое разрешение этого дела. Артист учуял приближение людей. – Там это, твои прихвостни, – сказал он, не обернувшись на них посмотреть. Зато обернулся Хан. Группа молодых людей стояла немного в отдалении от беседки, они переговаривались. Приглушённые голоса сливались в один ровный гул, далёкий и недовольный. И Ноткину, в общем-то было плевать на них, о чём бы там они ни говорили. – Я возвращаюсь. Завтра я найду предлог от них отвязаться. Мы должны заключить брак как можно раньше и пока не разглашать об этом. – Погоди, – вдруг Ноткин вспомнил о старом предателе, неожиданно, но теперь ему интересно стало узнать, что же с ним приключилось. – А к вам сюда не приезжал такой белобрысый парень? Лизой звали. Каспар задумался, а потом сказал: – Тут нет никакого Лизы. – Сам вижу, что нет. Просто, может, ты знаешь, было ли некоторое время назад что-нибудь… ну, странное. – Я припоминаю только, что ловили тут вора. Но я не знаю ни его имени, ни цвета волос. Он то ли украл, то ли хотел продать украденное… – И? – Поймали. Насколько я помню… там человека серьёзно ранил при задержании. Может, даже убил. Его отправили в Лабиринт, но… сам знаешь, туда больше никого не отправляют. Поэтому, наверное, расстреляли, как и других преступников. Вот, значит, каков был конец предателя. – Понял. Спасибо. И Каспар пошёл к своим приятелям. Интересно, насколько будут беситься эти придурки, когда Каин будет хлопотать о получении для него места при Сабурове? А там уже… Ноткин разберётся. Во всяком случае, он не боялся новых трудностей. А теперь знал и то, что четвероногие друзья были отомщены. Всё же иногда закон работал как надо. Возвращаясь к своим, он наткнулся на играющих детей. Те расчертили мелками дорожку и играли в классики. Он бы просто прошёл мимо притихших девчонок и мальчуганов, если бы не увидел на стене дома счёт. Любая сыгранная игра отмечалась перечеркнутым количеством раундов на стене дома. И вид этих меловых перечёркнутых палочек оказался слишком болезненным. Если бы Ноткин не знал, что несправедливо обвинённый узник Лабиринта по началу пытался оставлять такие знаки, чтобы примерно отсчитывать дни… снова и снова, пока их не стирали надзиратели, едва ли бы атаман вообще их заметил. Но заметил. И в груди сделалось больно и тяжело. Власть, которую ему сулили, никогда бы не была для Ноткина желанной, если бы не могла защитить тех, кого он любил. И… с этой властью он не позволит, чтобы кто-то посмел бросить на Артемия хоть тень. – И что?! – вдруг запищало внизу. Ноткин взглянул под ноги. Перед ним стоял мальчишка с повязанным шарфом. Этот самый шарф закрывал его лицо чуть ли не до носа. – Ты чего, малец? – удивился атаман. Он видел в его глазах какую-то особую решительность и перебарываемый страх. Мальчик хлюпнул носом. – Мы просто играем! В этом нет ничего плохого. И даже если тебе это не нравится… ну и что! Двоедушники не играют, что ли? – выпалил он и замолчал. Другие дети отошли от меловых разметок и смотрели на них с выражением почти что страха. – Да я разве против, чтобы вы играли? Ты чего? – удивился Ноткин, присев перед мальчиком. Тот взглянул в его лицо, а потом смущённо потупился. – Ты… просто посмотрел так. Как будто сердито. Ну вот… разве плохо, что мы играем? Я так подумал. А Ноткин сам за собой не заметил этого. – Это не относилось ни к вашей игре, ни к вам. Я просто вспомнил кое-что. – Да? – теперь мальчишка смотрел на него с выражением робкой надежды и облегчения. – А то вдруг вам не нравятся такое… а вы ведь… вы ведь!.. Он не нашёлся со словами. Ноткин усмехнулся. К этому времени к ним подошли и другие детишки. – Ну уж простите, что напряг. Всё с вами хорошо. Вечерело. Ноткин задержался, играя с малышами в прятки. Неизменно находил каждого, а сам прятался так, что никто не мог его найти. Ребята были в восторге: неужели вот этот человек, атаман вольных двоедушников, не считал зазорным с ними поговорить и поиграть! Они слишком привыкли к холоду старших братьев и сестёр и подобное принимали с благодарностью. Вот с этими душами у Марии точно не получится сладить, сколько бы времени не прошло. Следующий день начался рано. Капелла ещё не вполне восстановилась, но ждать не хотела так же, как и Каспар. И Ноткину пришлось её придерживать, подавать руку, чтобы она чувствовала себя увереннее. Никакой церемонии не было, только подписи, заверения… как при сделке. Но потом оказалось, что и Каин, и Ольгимская всё же планируют какое-то торжество. После, когда точно будут уверены, что семьи приняли их решение. В этот же день Хан сказал, что может поспособствовать оформлению документов на квартиру. Спросил, где Ноткин хотел бы поселиться. Но атаман отказался, как отказался и претендовать на своё прежнее жильё. Хан был удивлён. А вот Капелла нет. Она знала… конечно, она знала, что у Ноткина был Замок. И это и был его настоящий дом – рядом с любимым сердцем. В свежих газетах писали о том, что Артемий Бурах был оправдан. Также сообщалось о его намерении вступить в права владения своим домом. Облегчение наступило. Свободен. И теперь Ноткин хотел как можно скорее уехать туда, в Землю. Только бы закончилась вся эта возня с документами… Но ему уже было легче. Артемий Бурах теперь мог не прятать лица, не ходить по тёмным переулкам. Он вступил в права наследства и вернёт себе дом. И он… он ведь ждёт Ноткина? Ждёт, когда тот вернётся к нему?.. Ночью бессонница отступила. И не виделись ему воспоминания о степной чуди, не виделись тревожные образы огромного человека, идущего по их следам, пока он и Артемий бежали к провалу в Земле. Но снилась степь. Только трава, камни, туманная даль и небо. Посреди вытоптанного участочка земли стояла скамейка. Очень одинокая. Единственное, что было создано руками человека. Ноткин сел. И смотрел вперёд, как просвечивало солнце сквозь прозрачные облака. И сердцем почувствовал присутствие Артемия. Стоило только моргнуть – и вот он сидел рядом и смотрел на атамана ласковым, соскучившимся взглядом. – Привет. – Привет, – прошептал Ноткин, смотрел его и не мог насмотреться. – Это… сон? – Сон. Но не совсем. Хотелось взять его за руку… но пальцы прошли сквозь его кожу, будто он был призраком. Сердце сжималось. Он не мог его коснуться, они были далеко друг от друга… всё, что он мог себе позволить, это прикасаться взглядом. И слышать его голос. Хотя бы это… хотя бы это. – Это и правда ты?.. Мы правда говорим? – Да. – С тобой всё хорошо? Никто… никто не смеет тебя притеснять? – Теперь – нет. Будто и не было ничего… не беспокойся. Но всё же у него был усталый вид, он был бледен, почти нездорово бледен. Ноткин не мог не тревожиться. – Ты не до конца ответил. Как ты себя чувствуешь? Артемий прикрыл глаза. – Я скучаю, – признался он. – Очень скучаю… – Я тоже, – внутри всё так и кипело, дрожало и надрывалось. Артемий снова смотрел на него, так необыкновенно смотрел... – Я тоже… я хочу приехать. Теперь ведь можно? Я могу приехать к тебе? Ноткин снова хотел его коснуться… но рука не ощутила тепла, а сердце полоснуло болью. – Тебе не нужно спрашивать. Я… всегда жду тебя. – И я приеду. Приеду! Вырвусь отсюда и приеду. – Я буду ждать. Эти слова не шли из головы и после пробуждения. И Ноткин впервые лежал на кровати так долго, то крутился, то замирал. Это и правда не было всего лишь плодом его фантазии? Перед глазами представало лицо, и в голове звучали эти слова. "Я буду ждать". Ноткин сразу начал собираться, хотя… собирать ему было особенно нечего. А что его держало теперь? Да ничего. Вот он и собирался уезжать. Один. Потому что не мог больше выносить этого расстояния. И, наверное, из всех друзей его лучше всего понимала Душица. Поэтому она даже помогала, молча, с едва заметной и нежной улыбкой. Понимающей такой улыбкой. – Ты… прости меня. Вы с Пижоном простите, – попросил атаман, и на него тут же устремились удивлённые глаза подруги. – Ну… я раньше не понимал, как вам приходится. Особо не уединиться и не посидеть спокойно. То забот полно, то людей вокруг полно. Да и не только людей… поэтому… ну, простите. Я ведь не знал раньше как это и тоже мог вам мешать. Душица смотрела с сестринской нежностью. – Ну что ты, что ты. Зато мы всё равно были все вместе. – Но не когда ты решила ехать со мной в Землю. – Да. Но я думаю… расстояние может многое показать. И из-за него мы больше друг другом дорожим. Это было немного как испытание. Поэтому даже не думай, что мог быть помехой. Кроме того, ты же дорог нам обоим. – Спасибо, Душица. Спасибо тебе. Она приобняла Ноткина за плечи и тихо сказала: – Знаешь, я правда рада. За тебя. Он хороший. Вторые же быстро понимают, когда человек хороший. Когда у человека точно есть сердце. Значит, всё будет хорошо. Будет. Обязательно будет. Иначе и быть не могло. – Да. Теперь у всех у нас будет хорошо. А вы… и пожениться можете. Если хотите. Щёки Душицы порозовели. Ноткин подумал, что наверняка сам чуть что краснел и бледнел, и, наверное, многие двоедушники уже всё понимали. – Да… мы говорили об этом. Знаешь… я бы… я даже была бы рада, если бы у нас был ребёнок. Раньше об этом не думалось, то есть… раньше я боялась, что могу… ну ты же понимаешь? Он понимал. – Но это было раньше. А теперь вот, у меня паспорт, старая фамилия… Капелла обещала помочь с другим приютом. Чтобы наши подрастали в безопасности, чтобы лучше учились. И чтобы не было… как тогда… Я бы работала там. Я ведь буду за ними присматривать. А мой… мой ребёнок будет жить с родителями. И мы сделаем что угодно, чтобы он получил всё, – вдруг её голос начал прерываться, а глаза наполнились слезами. – Чтобы всё, чего мы были лишены, у него было в достатке… чтобы он ничего не боялся, чтобы ему ничего не угрожало… Она замолчала, стёрла подрагивающими пальцами дорожки слёз. – Он будет очень счастливым. Девочка или мальчик… это будет очень счастливый ребёнок, – попробовал он её утешить, обнял, легко похлопывая по плечу. – Да… да. Ты не обращай внимания, я это больше от радости, – всхлипнула она, но слёзы всё продолжали течь. А он и не торопил её, пусть поплачет. В слезах не было ничего плохого, а после них становилось легче. Перед стаей открывался новый путь. Они уже на него вступили, и жизнь каждого изменилась. И Ноткин не мог пожелать лучшей жизни. Скоро он уедет, уедет в Замок. И всё у них будет хорошо.