Пока ты меня держишь за руки

      Олег не был огромным фанатом летних лагерей, он не любил в принципе тематику подобных мест, но Серёжа был больно счастливым, когда всем в детском доме объявили, что на три месяца они уезжают в летний лагерь. Воспитательницы обещали незабываемые воспоминания и интересные конкурсы, пока Олег относился скептически к такой идее. Они и в прошлом году выезжали в лагерь, но Волков в основном ходил только на линейки и в столовую. Спортзал местный был никакущий, как он жаловался Серому, поэтому туда он ходил исключительно по необходимости, а так желания вообще не было.       Закончив десятый класс, они с Сережей рассчитывали на то, что все лето будут сидеть в комнате и читать его заумные книги, либо гулять под летним питерским солнцем, ибо первые месяца должны были быть особенно жаркими, а Серёжа жару любил страстно. Планы, как можно заметить, изменились, что было для Олега досадно, но Серый не унывал, мол, давай Олег, погнали, там будет весело. Ну как же, Волков уже представлял как будет с кислой миной выслушивать лекции вожатой о здоровом образе жизни и рассказы о том, какие когда-то давно были лагеря.       Самой как таковой пионерии не стало еще в начале девяностых, сейчас всё совсем изменилось, и были просто летние лагеря, несомненно с оставшимися обязанности (и, если честно, ничем особенным не отличались от детдома), только теперь ещё можно было выбежать к речке, чтобы окунуться в прохладной воде. Морально Волков настраивал себя на худшее, уже чувствовал предчувствие чего-то действительно “незабываемого”.       С тех пор, как они с Серёжей полностью отошли от компашки Вовки Ефимова прошло около трех с половиной лет, и с тех пор к ним не приставали ни они, ни кто-то другой. Пальцем не тыкали, по-крайней мере. Благодаря этому они были свободны от вечных мыслей, что за ними кто-то может увязаться и нужно всё время быть начеку, держать хвост пистолетом, только бы Олегу в который раз в табло не прописали за то, что он рыжего за ручку, видите ли, взял. Теперь с этим было полегче и Волков даже частично смог переосмыслить свои эмоции, когда Серёжа касался его пальцев своими.       Раньше это было уже абсолютно нормальным и чем-то привычным, а с приходом подростковой жизни медленно переросло во что-то смущающие и интересное, что хотелось обдумывать по ночам, когда все уже спали. Когда можно было смотреть на уже спящего Серёжу с каким-то интересом и трепетом. Разумовский прошлой зимой часто трясся во сне от холода, и нередко перебирался к Олегу на кровать, прижимался, потому что у себя становилось одиноко и холодно, особенно когда отворачиваешься к стенке. Олег против вообще не был, охотно укрывал Серого и даже обнимал, чтобы не так морозило нежную кожу. Грелись друг об друга, а потом зима прошла, а заинтересованность Олега не исчезла. Иногда они могли долго смотреть друг другу в глаза, как будто оба хотят что-то сказать, как-то объясниться и показать, с чем связаны перемены в настроении и общении, но оба молчали. Переживали, наверное.       Поэтому когда их все же отправили в летний лагерь, Олег согласился ехать лишь потому, что они с Серёжей там будут вновь в одной комнате. Собирая вещи, Серёжа стащил у девчонок из соседних комнат фонарик, с таким довольным лицом объяснял, что будет рассказывать страшилки про черный-черный город и гроб на колесиках. Олег страшилок его не боялся, слушал их по четвертому кругу, но всегда с интересом соглашался слушать снова и снова. А Разумовский, будто забывал, что когда-то уже рассказывал всё это, начинал свое зловещее: “Жила была маленькая девочка…” и заходился в рассказе с таким энтузиазмом, будто на все сто процентов был уверен в себе. А Олег наслаждался его мимикой и голосом, пока Серёжа искренне не понимал, почему Олег улыбается, будто ему рассказали шутку, а не стараются запугать.       Когда вещи были собраны, а всех ребят посадили в автобус до летнего лагеря, ехать в который не меньше трех часов, Олег сразу затащил Серого на задние места, сам сел у окна, пока Разумовский вертелся и говорил, что ему душно, что окна открыть нужно, что ещё что-то.       — Ты ж так хотел в лагерь, — спросил Волков, когда Сережа поджал губы словно смертельно был расстроен.       — Нам в этой духоте три часа ехать, Олег, понимаешь? Никто даже окно открыть не удосужился, — он скрестил руки на груди, а Олег, хмыкнув, только глаза закатил.       — Не удосужился даже ты, Серый, — напоминает, и немного привстает, чтобы приоткрыть небольшое окно автобуса, и в пространство постепенно попал горячий воздух. О свежем ветре можно было только мечтать. — Смотри, как наша обитель зла выглядит со стороны. Я раньше не сильно замечал.       Олег осматривал большое, кирпичное здание, строгое, будто одним видом своим показывая — с неблагополучной судьбой дети здесь. Волков невольно вспомнил, каким большим оно ему казалось, когда он только-только заселился, когда ему сказали, что скоро за ним придут, а за ним никто так и не пришел. Сейчас он уже и уезжать отсюда не хотел, привык. Сейчас вероятность того, что его заберут в какую-то семью, снизилась как никогда — повзрослевших ребят мало кто решается приютить, в основном такие уже остаются до совершеннолетия, а потом им выделяется квартира и те остаются в ней надолго, без всяких родителей. А у Олега вот есть семья — сейчас это Сережа и он как-то не планирует его бросать здесь одного. В прошлой жизни он был вынужден расстаться с матерью, но в этот раз он сделает всё, чтобы оставаться рядом, и он дает обещание никогда не уходить от Разумовского, если он не попросит.       — Поскорее бы отсюда выбраться, — бормочет Серёжа, и Олег поворачивает к нему голову, постепенно понимая, в чем дело.       — Погоди, ты хотел уехать в лагерь, чтобы не быть здесь? — доходит до него, и Серёжа отворачивается.       — Ну, во-первых не всё так однозначно, окей? — тихо начинает он, а сам осматривает всех воспитанников, что спешно толкаясь, пытались занять свои места. — Я в детстве всегда реки, моря любил. Ну знаешь, мы с родителями ещё часто на отдых ездили по их решению. Я помню до сих пор, какое море там красивое было… Сейчас нет возможности выйти из комнаты и мотнуть на какое-нибудь Черное море. В этом я, конечно, ограничен, но Татьяна Ивановна говорила, что там будет, где поплавать. На звездочки ночью посмотреть, всё такое.       Волков задумывается, смотря в сторону и слушая Серёжин голос, пока тот, кажется, рассказывает дальше про какое-то море, но Олег особо не вслушивается, он только мельком слышит и думает о своем.       Он на морях практически и не бывал. В горах, на природе — это да, а моря совсем не помнит, когда в последний раз заходил. Он не мечтает то и шибко, по-крайней мере как Серёжа, у которого воображение не то что большое, а и вовсе безграничное. Олег же как-то даже и помечтать забывает. Он думает о прошлом, что-то вспоминает. Может, ему есть, чему поучиться у Разумовского, но говорить он пока ничего не собирается. Пусть ещё подумает.       Редко он вслух озвучивал какие-то мысли, Серому, конечно, рассказывал что-то периодически, но были где-то границы, которые переходить было нельзя, и там Олег всегда находился один, словно его огородили огромные, железные непробиваемые стены, которые он строил все свои семнадцать лет, с каждым годом укрепляя их, расширяя их постепенно, что иногда даже замечал Серёжа, когда Олег не находил ответа на какой-то вопрос личного характера, сразу уверяя, что ответит как-нибудь позже. Когда стены всё же немного раскроются, пропуская кого-то чужого к себе.       Когда автобус нерешительно двинулся, Олег сразу прислонился к стеклу окна, глядя на то, как медленно меняется местность, и они все дальше отъезжают от детского дома. Хотелось бы верить, что уехав отсюда, Волков станет другим человеком, но даже спустя полчаса езды он оставался таким же потерянным подростком, зашуганным собственными мыслями и чувствами. Подростком, который молча смотрит в собственное отражение в небольшом окошечке автобуса, холодными пальцами сминая краешек футболки, когда особенно хочется вскочить и выпрыгнуть из транспорта, чтобы убежать подальше, закричать на всё поле, которое они сейчас проезжают. Останавливали его совсем не нормы приличия, а Серый, который как-то сонно держался за него, ткнувшись щекой в чужое плечо и сладко посапывая. Олег честно обещал себе оставаться и хотя-бы в этом себе врать нельзя было.       Позже они ехали через лес, когда солнце уныло потянулось вниз, спрятав яркие лучи и окрасив небо в приятно-оранжевый оттенок, рыжий, как длинные серёжины волосы. Автобус ехал медленно, неспешно, и можно было разглядеть все деревья, что мелькали за окном. Первое время Олег от скуки пытался их считать, но потом сбился со счета примерно на шестидесяти семи. Позже лес закончился, и Олега потянуло в сон. Серый уже во всю дрых у него на плече, навалившись на него, а Олег окинул взглядом весь автобус. Большинство ребят уже заснули, кто как. Воспитательница сидела рядом с одним из воспитанников на задних сидениях, тоже осматривала всех, следя всю поездку за дисциплиной. И как она только не уснула, как все остальные...       Волков медленно опустил голову на макушку Сережи, чувствуя, как сонно слипаются глаза, хотя найти удобную позу для сна было тяжеловато. То ли к стеклу прислониться, то ли на Сережу улечься, да как бы не придавить. Потом Олег и не помнил уже, как заснул. Знал, что вертелся, старался на другой бок, как в кровати, перевернуться, да только не выходило ничего. В итоге так и сидел в неудобном положении, ровно дыша. Повезло, что ничего не снилось. *       Растолкали их всех уже когда автобус остановился, тряска прекратилась, а проснулись все потные, голодные и уставшие. У Олега затекло плечо, у Серёжи область затылка болела, и вот такие сонные и недовольные они забирали свои вещи, выходя из транспорта, пока их укачивало туда-сюда.       — В прошлый раз было как-то иначе… — говорит Серёжа, стоя на улице у автобуса рядом с Олегом, держа сумки и стараясь не мерзнуть, глядя на остальных, что тоже медленно выгружались на улицу. — Не болело ничего тогда.       — Ага, говори за себя, — буркнул Олег сквозь зубы, с неприязнью глядя в пустоту перед собой. — У меня все конечности затекли, пока ты у меня на коленях храпел спокойненько.       Серёжа, кажется, хотел что-то ещё сказать, но тут его мысль прервала громкоголосая Татьяна Ивановна:       — Ребята, не расходимся! На улице темно, в лес не убегаем, — она обходила всех воспитанников, пытаясь удержать в зоне видимости всех присутствующих. — Сейчас все дружненько заселяемся и укладываемся!       Из автобуса в это время вышел водитель, неуклюже прислонился к фонарному столбу и устало сунул руку во внутренний кармашек куртки, выуживая пачку сигарет и спички. Закурил. Олег на него смотрел молча, так же устало, наблюдая, как мужик расслабленно дым выдыхает. Серёжа под боком крутился, зевал и под руку Олега держал, нежно, осторожно, чтобы почти незаметно. Весь шум отходил на задний план, в ушах становилось тихо, и вот Волков уже почти на ходу засыпает, но держится.       — Волков! Разумовский!       Идиллия была нарушена, и Олег моментально повернулся через плечо к женщине, что раздраженно махала им рукой.       — Вы чего там застряли?! В койки!       Проходя к главному входу, Олег заметил, как Серёжа засматривается в сторону речки, заинтересованно кусая губы и сжимая покрепче холодную ладошку Олега.       — Вместе сгоняем туда, — Олег его без слов понимает, и Серёжа еще ничего не сказал, но Волков уже поддержал. — Вечером. Днем в это пекло не полезу, народу много будет сто процентов. Не парься.       Серёжа на глазах расцветает, улыбается, подается было ближе к Олегу, а потом замирает, снова усмехается хитро, и Волков тяжело вздыхает, но не устало, скорее с радостью. Серый вечно дразнит, нравится смотреть на реакцию друга.       Комнаты оказались похожие на детдомовские, только рассчитаны были на семь человек. Всех разбили на группы: мальчики и девочки, одни были в одной части здания, другие в другой. Когда все разошлись по местам, Олег и Серёжа выбрали кровати рядом друг с другом, дожидаясь, пока все пацаны улягутся, перестав вечно перешептываться. Только когда Волков убедился, что все уснули кроме них с Серёжей, он осторожно и бесшумно спустился голыми ступнями на холодный плиточный пол, аккуратно перебираясь на соседнюю кровать к Разумовскому, сразу ныряя к нему под одеяло. Тот двигается к краю, и Олег с трудом, но помещается рядышком, под боком, когда Серёжа ложится на спину и смотрит в потолок.       — Тут даже потолок выше… — говорит Серёжа.       — Тихо, шёпотом, — шикает на него мгновенно Олег, сразу пугающийся, что сейчас кто-то из пацанов решит подорваться с подушки. — Тсс.       Серёжа согласно кивает, а Олег погружается в свои мысли. Тут действительно даже такие мелкие детали бросались в глаза. Они длительное время прожили в одном месте, из которого обычно толком не уезжали, и периодически это пугало. С приходом восемнадцатилетия они разойдутся, и, вероятно, не будут вместе, жить будут где-то совсем в других уголках города, привыкать ко всему новому поодиночке начнут, хотя оба к такому совершенно не привыкли и не готовы. Волков никогда ещё не заикался вслух о их будущем, как и Серёжа, потому что оба боялись думать о том, что их крепкая дружба временна, и когда-нибудь и она закончится, и тогда придется искать новые знакомства, жить иначе. Безусловно Олег дал себе обещание не уходить никуда от Серёжи, но периодически он просто не знал, кем он будет после детдома, а главное — будет ли вообще.       Они смотрят в потолок, пока ноги их переплетаются под одеялом, а из-под него видны лишь четыре ступни и макушки. Серый с задумчивым видом пялится, а Олег рассматривает его в профиль. Острый нос, подбородок и едва заметные веснушки на молочных скулах и щеках. С одной стороны пряди его ярко-рыжих волос заправлены за ухо, благодаря этому можно рассмотреть его детальнее, что не может не радовать — пока Серёжа рядом, все это нужно ценить. Он так часто кусает губы, что Олег иногда задумывается, не болят ли они у него. Серёжа кажется очень нервным. Редко он рассказывает о том, что его тревожит, и Олег может лишь догадываться, но периодически у них случаются минуты откровенности и они могут обсуждать то, что у них в мыслях.       Волков хотел сказать что-то, но в этот момент Серый начал ворочаться, медленно прижавшись макушкой к плечу Олега, по-прежнему не проронив ни слова. Тяжело было просто лежать и не двигаться, когда почему-то хотелось коснуться губами яркой макушки, с любовью вдохнуть родной запах и зарыться в объятия, но Олегу кажется это чем-то слишком. Слишком откровенным, искренним, слишком интимным и стеснительным, всё вместе слишком. Молчание постепенно становится для них привычным делом, и молчат они не потому что им неловко, а потому что мысленно уже поговорили друг с другом, при этом даже ни слова не сказав. Оба все понимали. Сегодняшняя ночь на новом месте выдалась особенно спокойной и неожиданно теплой. *       — Это что?! — Олег тычет вилкой в холодные макароны, морщась и наотрез отказываясь брать в рот то, что тут с натяжкой можно назвать обедом. — Даже у нас более съедобное месиво на обед подают. Я есть это не собираюсь.       Серёжа, сидящий напротив, хмурится и так же недоверчиво пялит в свою тарелку. Сегодня днем их всех привели в здешнюю столовую, и сначала показалось, что тут будет всё как полагается, будут настоящие деликатесы, о которых мечтает каждый воспитанник. Как минимум именно такое впечатление изначально вселяла большая, чистая столовая. Вот только когда им к огромному столу принесли слипшиеся макароны, Олега скрутило так, что он с самым страдальческим видом смотрел на тарелку. Серёжа, аналогично попробовав только один раз, сразу отвертелся и присоединился к Волкову с его недовольным лицом.       — Я жалею, что согласился ехать, — под нос бормочет Разумовский, и Волков с трудом слышит его.       — Да у нас и выбора не было как такового. Все равно бы силком в автобус запихали, — вздыхает Олег и кладет вилку на край тарелки.       — А у нас никогда выбора нет. Прав нет, только обязанности: воспиталкам не хамить, руки не распускать, покладистыми и послушными быть. Из нас растят стадо, которому только дай команду. Мне, может, тоже неприятно. Как заключенных гоняют.       — Ладно тебе, — Олег поднимает взгляд на разбушевавшегося Серёжу, что уже заметно расстроился от собственных слов. Очевидно, первый день в лагере не удался. — Выйдем отсюда и…       Олег прикусил язык, глядя в стол. Сейчас он заговорил о будущем впервые, и поздно понял, что сам не знает что говорить. Выйдем отсюда и разбежимся в разные стороны? Вряд ли это то, что хочет услышать Серёжа. Он, конечно, всегда хотел поступить в какой-то универ, но ни разу не говорил, что хочет это сделать в одиночку. Да и Олег его оставлять не хотел, а сейчас все это вываливать на него будет глупой идеей.       — Выйдем отсюда и переедем в общагу, — вдруг договаривает за него Серёжа, оперевшись на руку и скучающе стуча пальцем по столу, словно бы он продумывал все планы уже как минимум последние пять лет. — Ну а там-то что?       — Общага? — переспрашивает Волков, уже думая, что ему послышалось. Серёжа ведь не мог серьезно быть готовым к такому. — Я думал… ну…       — Думал, что мы разойдемся? — усмехается Серёжа, переводя хитрый взгляд на Олега. — Это же глупо. Мы вместе уже очень давно. Расходиться будет странной затеей. Здорово иметь друга, с которым вы знакомы почти с самого детства. С которым не один пуд соли сожрали вместе. Я по-твоему совсем тупой забывать все наши приключения?       Олег молчит, неверяще смотря на Серёжу. Не то чтобы он считал, что Серый не думал о их будущем, но было весьма необычным признаваться в планах за столом с макаронами херового приготовления. Как-то по-детски, словно они обсуждают куда пойдут после обеда: на площадку или останутся в корпусе. Волков вообще сначала решил, что ему послышалось об общаге, а оказывается, Разумовский действительно думал о том же, о чем и он глубоко в своих мыслях, за выстроенной стеной.       Только сейчас Олега смущала неизвестность. Он не знал, кем он станет потом, в будущем, в отличие от Серого, который сто раз распланировал то, как он будет работать над проектом, который несомненно должен изменить общество и расширить грани технологий. Волков не хотел быть каким-то пожарным, космонавтом как часто хотели подростки в его возрасте. Он хотел быть как отец. Хотел отдать честь и показать самому себе, что он такой же, что он смог пойти по холодным следам отца, чтобы когда-то потом о нем говорили, его вспоминали. Но в глубине души он очень боялся. Представлял, как больно могло бы быть его близким людям, когда они так же как и его родная мать когда-то будут держать похоронку в руках. Сейчас у него не было никого ближе Серого, но ведь когда-то у него появится кто-то, верно? Определенно будет кто-то, кто заставит сердце Олега трепетать от одной мысли об этом человеке. Человеке, который изменит всю его судьбу, который сможет зайти за эти выстроенные стены и увидит его внутренний мир.       Волков поднял взгляд на Серёжу, который сейчас молча расковыривал макароны, будто бы пытаясь улучшить их состояние, но пока что-то получалось не так, как задумывалось. Олег на это смотрел по-немому: то открывая рот, пытаясь сказать что-то, то закрывая обратно, теряя мысль. Как рыба в воде.       — Ты меня собрался тащить в свой престижный университет что-ли? Меня?! — наконец выдавливает Олег с выпученными глазами и растерянным взглядом, будто он только что понял, какой он тупой на фоне Серёжи, заучивающего весь необходимый для поступления материал. Олег, который даже никогда о таком не задумывался, сейчас только челюсть пытался не уронить. — Я что, похож на гения?       — Здорово конечно, что ты меня гением считаешь, — бездумно чешет затылок Серёжа, переводя невинный взгляд на Волкова. — Но там ведь ничего сложного нет. Я с тобой позанимаюсь, если что.       — Нифига себе. Позанимаешься, — Олег с застывшим шоком на лице спиной опирается на спинку стула. — Это сколько заниматься надо, боюсь представить? Семь лет?       — Ну меньше.       — Ага, пять.       Серый хмыкает, а Олег смотрит на него, чуть ли не гипнотизирует и пытается понять, не шутка ли это все, и действительно Серёжа готов пойти на такое. Если говорить честно, Олег и сам не против поступать с Серёжей, только он переживал, что не получится у него ни черта. Вот и что потом?       Это, конечно, можно будет обсудить ещё сто раз, и Волков уверен, что у них на это будет невероятно много времени, поэтому сейчас он понимает, что и Серёжа не настроен обсуждать подобное прямо за столом. Поэтому Олег, снова схватившись за вилку, насовывает на неё макароны.       — Жрать это невозможно… — выплевывает он прежде чем с усилием засунуть вилку в рот. *       После обеда все дети собрались на речку, и Олег с Серёжей из интереса пошли следом за ними, но только посмотреть. У этих двоих были свои планы на вечер, поэтому пока все плескались в серебряно-чистой воде, они сидели на горячем берегу, греясь. Серёжа всегда сгорал быстро, а Олег загорать в принципе не любил, поэтому долго их посиделки затягиваться не планировались. Волков смотрел на летнее, лазурное небо, пока яркие лучистые ленточки июньского солнца пекли ему макушку только так. Пока Олег щурился от этого света, Серый наслаждался зноем и теплотой. Улыбался, зажмурившись, подставляя лицо солнцу, в то время когда светлые волосы, завязанные в хвост, почти сверкали под ласкающими лучами.       — Панамы брать надо было, — бормочет Олег, снова поднимая голову и беспомощно закрывая руками голову, словно пытаясь спрятаться от солнца, которое настигло его уже во всех углах.       — Да ладно, подумаешь, — смеется весело Серёжа, выпрямляя тонкие ноги и шевеля пальцами на них. — Не парься, скоро пойдем в домик обратно. А то че там делать? Скучно. Тут прикольнее.       — Прикольно будет, когда я солнечный удар заработаю, — и опять жмурится. — А ты сгоришь.       Серёжа светло улыбается, головой машет отрицательно, мол, точно не сгорит, а Олег смотрит на него, пока в глазах все плывет от жары, и он может лишь вздыхать, приблизительно видя веселое лицо Сергея, которому и не жарко почти. Он лишь знай себе дело ногами болтает, наблюдает за остальными подростками, которые скачут в прохладной воде так, что аж брызги летят, а Олегу хочется, чтобы его ведром холодной воды окатили. Тяжело он такой климат переносит.       — Речка не море, конечно, — вздыхает Серёжа, падая на песок, не боясь даже, что будет потом весь грязный и волосы запутаются. — Но все равно круто. Я бы нарисовал…       — Хорошая мысль, — с трудом выдавливает из себя Олег, ложась рядом с Серым. — Ты же взял с собой тот альбом со скетчами? Сегодня ночью срисуешь тут всё.       — А нас вожатая не спалит?       — Да не ссы, нормально. Если тихо выскользнем, то не спалят.       — А у тебя всегда нормально, а потом наказание отбываем, — Серый скрещивает руки на груди, пока Волков театрально закатывает глаза.       — Будешь больше париться на эту тему — нихера не получится. Так что давай, рот на замок, а то ещё вон, — он поворачивает голову и тычет пальцем в сторону вожатой. — Катька Богданова услышит и бошки нам открутит.       Серый спешно кивает, а губы Олега разрезает довольная улыбка, когда он немного приподнимается на локтях, снова смотрит. Здесь даже утром жарко было, только проснулись, а уже духота, а сейчас на тебе, тридцать градусов, под сорокетник тянет. Волков с самого утра хлебал воду литрами, лишь бы хоть чуть-чуть охладиться, иначе постоянно было ощущение, что вся эта духота и жара пробралась прямо в него, разъедая изнутри.       По-крайней мере в лагере удалось выспаться, что явно пойдет на пользу к вечеру. Сегодня Олег разработал целый план того, как можно будет выбираться из комнат, чтобы незаметно, чтобы без лишнего внимания. Дорогу к речке он запомнил, благо память хорошая, да и дорога по большей части выводит именно к воде. Для Серого он на все готов, даже если придется ослушаться приказа вожатой лежать ночью в кровати. Это лето будет последним, когда они переживают, что через пару месяцев придется возвращаться в школу и думать об экзаменах, готовиться, убивать жизнь формулами из учебника и терять драгоценное время. Потом восемнадцатое лето — и они больше никогда не вернутся в школу или детский дом.       Когда они с Серёжей плелись обратно в комнату, Олег рассказывал, как можно будет прокрасться через взрослых, которые сегодня в столовке ночью собрались рубиться в карты на дурака. Значит, проверят всех, и потом сразу уйдут. Тогда-то и будет возможность тихо пробежать к дорожке. Серый с интересом слушал и запоминал, пока они босыми ногами шагали по песку, камням и ничего не боялись.       Ночью Олег спать был не намерен, поэтому стоило в комнате погасить свет, как он сразу на пол, быстро к Серёже, растолкал и тот тоже поднялся. Убедившись, что все спят, Олег тихо открыл дверь, сжимая в руках крепко кеды — сняли, чтобы не шумно было. За ним Серый, выглядывает из-за плеча любопытно, тоже коридор темный осматривает, хвостиком за Волковым, пока тот на ватных ногах делает несколько шагов и смотрит внимательно, оглядывается через каждые пять секунд, чтобы проверить, что за ними никто не уплелся, а Серёжа, пыхтя, старается дышать не так шумно, когда Олег ему жестом показывает быть тише.       Пол под ногами едва скрипел, что раздражало, и Олег вечно боялся наступить на место, где скрип будет слышно особенно громко. Это лишь позже, уже обретя уверенность, он начал двигаться шустрее, по ступенькам буквально слетел вниз, Серый только поспевал. На улице выдохнули спокойно, глянули в сторону столовой, где светильник над входом горел. Насторожились.       — Если выйдет кто-то — хана нам, Серый, — шипит Волков, быстро завязывая кеды, пока Серёжа крутился рядом со своими кроссовками. — Давай догоняй.       Рванули по дороге через кусты почти сразу, чуть ли не запинаясь, не падая, но все же выбежав к берегу. Олег аж замер, рот разинув и смотря на спокойную речку. Блестит от лунного света, и не так жарко сейчас — красота. Небо темное, звёздочками усеяно, будто темными красками брызнули и теперь это чистое произведение искусства — Серый в таком разбирается. Красота эта куда-то за горизонт уходит, а вверху светит луна, и свет её отражается в воде, сверкает. И никого. Совершенно. Только они с Серёжой, прямо на берегу у ночной реки, за руки друг друга хватаются, лишь бы убедиться, что всё это реальность, что такое возможно наяву.       Серёжа, из-за длительного бега, весь запыхался, дышит тяжело, но в нем будто второе дыхание открывается, он резким толчком к реке, а одежду с себя сразу прочь, скидывает на песок ненужным грузом, а Олег смотрит на него, ощущая себя героем какого-то трогательного фильма. Не хватает лишь душевной музыки на фоне, но Олег в голове её воспроизводит сам, пока смотрит на почти полностью обнаженного Серёжу, скачущего у воды, отскакивая всякий раз, когда та касалась его ступней.       — Холодная! — позабыв обо всем, крикнул он Олегу через плечо, а Волков ему только кивает, медленно тоже к берегу приближается нерешительными шагами, всё дивится такой невозможной красоте ночной.       — Красиво тут, — говорит он, когда подходит сзади к Серёже и уже думает сесть, но Серый хватает его холодной, мокрой ладошкой.       — Красиво, ага, давай ко мне.       — Не надо! Серый, твою мать!       Разумовский без зазрения совести тянет его и Олег успевает только кеды быстро скинуть, чтобы не намочить. Единственные всё-таки. Уже спустя несколько секунд они оказываются по колено в воде, пока Серёжа тянет Олега за руку, находясь в одном белье, пока Олег в свою очередь в одежде, и смертельно боится намочиться, а потом ещё возвращаться мокрым. А Серёжа улыбается, смеётся, говоря, что водичка самое то, скачет, веселится, а Олег трясется.       — Ну хватит уже на одном месте топтаться! — и с этими словами Олег вдруг резко падает в воду.       Вода за шиворотом, в одежде, в штанах, вообще везде, холодная такая, и Олег не сразу понимает, что его в воду окунули с головой, что и волосы у него теперь мокрые, и в рот даже попало. Зато не душно. Выныривает он спустя пару секунд, под зверский хохот Серёжи, который в воде уже по грудь. Только сейчас Олег видит, что веснушки у него и на плечах, и на груди, и, кажется, вообще по всему телу. Серёжа говорил, что всегда их стеснялся, что они ему не нравятся, и это в принципе является его комплексом, но Олег смотрел на него всегда с таким интересом, что словами не передать, насколько ему нравились его милые пятнышки, разбросанные и по щекам, и всему телу в целом. Везде прекрасен.       — Ах так, — шипит Волков, и тут же толкает Серого в воду, и тот, взмахнув руками, вскрикивает и рушится под воду. Пару секунд его нет, но потом он выныривает весь мокрый и счастливый до ужаса. Смеется заливисто, выплевывает воду изо рта и вытирает лицо. — Чего ржешь?! Серый, блин! Я из-за тебя весь мокрый!       И Серёжа опять тянет Олега на себя, пока тот тоже начинает смеяться, сдавшись наконец. Они болтаются в воде так ещё очень долго, пока в какой-то момент руки Серёжи не обвязывают шею Олега, и тот сначала открывает рот, чтобы что-то сказать, но понимает, что не может. Не потому, что слов не находит, а потому что губы серёжины вдруг на губах Олега. А в голове столько мыслей, и все они такие странные, что Олег ухватиться ни за одну не может. Так неожиданно, что губы у Серёжи мягкие, мокрые как и у Олега, но почему-то все равно резко и необычно. Руки задрожали так, что даже ухватиться за плечи Серого получалось с трудом усердным. Но приятное ощущение окутывало всего целиком, с ног до головы, что почти дышать невозможно. Сердце билось в таком бешенном темпе, когда Серёжа не отстранялся даже спустя десять секунд. Внутри все таяло от этой нежности, и Олегу уже почти больно было, но все равно приятно.       Когда они отстранились, то смотрели друг другу в глаза с такой теплотой на душе, что никакое солнце не могло сравниться с этим. И так тихо, спокойно и нежно, что они могли лишь глупо улыбаться, зная, что теперь границы между ними стерлись, а Олег неуверенно провел Серёжу через стены, выстроенные у него в сознании, так же, как и Серёжа провел его через свои.       Лежа на берегу, Сергей и Олег лишь держались за руки, глядя на реку, которая сблизила их буквально за одну ночь. Решив, что придется подождать хоть какое-то время, пока они обсохнут, они остались сидеть на песке и ждать. Серёжа улыбался сегодня шире обычного, да и Олег не отличался. Даже тишина между ними приобрела свои краски, когда они неуверенно поворачивались, чтобы посмотреть на друг друга, а потом смущенно отвести взгляд, будто и не засматриваются. Будто не мечтали об этом последние два года.       — Спасибо, — в тишине вдруг раздается голос Серёжи, когда особенно крепко сжимает руку Олега, и тот улыбается, глядя на их переплетенные пальцы. Так по-родному это выглядит. — Это было важно для меня. Если бы не эта ночь…       — Я тоже хотел этого. Не переживай.       Они снова замолкли, но теперь тупо пялясь в песок. Олег на этот раз точно был уверен, что это начало чего-то нового. Он и раньше целовался, с девочками правда, только это не доставляло такого удовольствия, как хотелось бы. Было прикольно, но ни к чему такие поцелуи не принуждали в целом, и были так, легкие. Не несли за собой какой-то особый смысл, а с Серым по-другому, Олег чувствовал. Чувствовал, как его губы до сих пор остались на губах у Олега. Теплые, ласковые и любимые.       — Ты не боишься, что мы оба парни? — спрашивает Разумовский, и по голосу Олег слышит, что он хмурится.       — Нет. А надо что-ли? Это имеет какую-то значимость?       — Нет, но… Не боишься, что засмеют?       — А кто узнает? — усмехается Олег. — Личное на то и личное.       Серый на это согласно кивает, а потом медленно поворачивается и придвигается ближе, переползает, перекидывает ногу через Волкова и тут же усаживается к нему бедра, а Олег молча на него смотрит, только и может с удивлением наблюдать за происходящим. А Серёжа полностью нагой практически, можно рассмотреть каждый участок его тела.       — Ты мне доверяешь? — и это Олег почти по губам читает, кивает сразу же, чувствуя, как Серёжа потирается задом о его пах. По телу словно разряд пропускают, Олег сглатывает и смотрит, как Серый совсем смущенно смотрит вниз.       Олег не думает о том, что это быстро. Ему так совершенно не кажется, потому что они оба понимают, что ждали этого давно, хотели друг друга, поэтому сейчас смысла нет долго ждать, ведь и Серёжа тоже хочет продолжить. Сейчас это очень смущающе, и сложно даже просто думать о том, что Серый сам предлагает подобное. В любом случае, пока одежда высохнет, пройдет минимум минут двадцать. Все равно ждать.       Когда Серый приподнимается и легким движением тянет за резинку трусов, стягивая их по стройным ногам, оголяя последние участки тела, Олег немного дергается в сторону, но смотрит на стройное тело Серёжи, и рвано выдыхает. Они оба были готовы к этому, поэтому все вполне честно и спокойно.       — Иди сюда, — бормочет Серёжа, и Олегу ничего не остается, как покорно придвинуться ближе, поднимая заинтересованный взгляд на Серёжу.       Ноги у Разумовского длинные, худые. Вроде обычный подросток угловатого телосложения, а вроде невероятно красивый Серёжа, который доверил всего себя в руки Олега, который растерянно хлопает глазами и даже не знает, что сказать ему. Попутно стягивая с себя мокрые футболку с шортами, Олег честно смотрит Серёже прямо в глаза, хотя взгляд то и дело соскальзывает ниже, заинтересованно и глупо. Хотя, Серёжа смотрит сейчас с таким же интересом, и оба переживают, что странно выглядят со стороны. На берегу по-прежнему никого кроме них и им нечего бояться.       Серёжа вновь оказывается сверху, когда возбуждение скручивает обоих узлом, и Олег сначала смущается, просит побыстрее, но Серый делает как обычно, медленно и по-своему. Касается ладонью члена Олега, пока тот кусает губы, терзает их почти в мясо, а Серёжа холодными пальцами кольцом смыкается на головке, тоже весь краснеет, но себя переступает, отбрасывает смущение, пока Волков сжимает руку на плече его, проводя пальцами по россыпи веснушек, и Серёжа жмурится, руку едва сжимает и ведет предварительно вниз-вверх, скользит по предэякуляту, когда Олега всего трясет то ли от холода, то ли от возбуждения. Откидывает сначала мокрые волосы в сторону, а потом и вовсе запрокидывает голову, тяжело выдохнув, когда Серёжа ускоряет движения, и сам тяжело и загнанно дышит в унисон Олегу, который инстинктивно пытается сдвинуть колени, пока Серёжа между его ног прижимается к чужой груди, наслаждаясь биением сердца Волкова.       Олег в долгу не остался — позже тоже прошелся рукой по члену Серёжи, оставшемуся без внимания, сжал, и тот со стоном прогнулся, плотно сжав губы в тонкую линию и глядя Олегу в глаза, ускорил движения руки, пока сам содрогался от прилива наслаждения. В его глазах так и читалось желание, он все плотнее прижимался к Олегу, пока из его уст вырывалось продолговатое мычание. Он приоткрывал рот в немом крике, медленно облизывал красные губы, и Олег на это смотрел с отдельным наслаждением, подрагивая. Такое поведение свидетельствовало обычно о скором оргазме, и кулак на члене начал двигаться четче. Серёжа отдался полностью, откинув голову и несдержанно простонав, его волосы изящно растеклись по спине, по бледным плечам и веснушкам, которые так усердно выцеловывал Олег.       Ближе к разрядке, оба без стеснения терлись друг об друга, вызывая дополнительную стимуляцию, извивались на песке. Содрогались всем телом, ласкали друг друга спешно, даже когда бедра свело сладкой судорогой не замерли, до последнего изводили друг друга, трясущимися руками хватались и глотали воздух. Когда на руках остались только вязкие следы спермы, стекающей по подрагивающим пальцам, они оба замерли, будто по команде, только дышали тяжело, прижимаясь к друг другу и расслабляясь в объятиях, приходя в себя.       Уже утром в комнате Серёжа рассматривал веснушки на теле, стоя перед зеркалом в одном белье, водил пальцем по плечам, спускался ниже, на грудь, осматривая едва заметные пятнышки, солнечно-нежные и по-детски невинные, щедро рассыпанные по всему телу. Олег в углу комнаты наблюдал за парнем украдкой, с легкой и нежной улыбкой рассматривая переосмысмляющего Серёжу.