В аду слишком холодно

Густой жаркий пар быстро наполнил ванную комнату до потолка, так что дышать становилось всё сложнее. В какой-то момент у Чу Ваньнина закружилась голова от разогретого воздуха. Он понимал, что не сможет пробыть взаперти вечно и рано или поздно вынужден будет покинуть пределы душевой — но делать этого всё ещё не хотелось, потому что ощущение личной безопасности в который раз оказалось иллюзией. Едва поднявшись на ноги, Мо Вэйюй нашёл способ явиться в спальню учителя Чу под совершенно пустячным предлогом… и зачем-то забрался в его постель. Чу Ваньнин так и не понял, зачем — и ему было не по себе от предположений, а потому он запретил себе об этом думать. Мо Жань продолжал “поражать” его во всех смыслах: пару дней назад устроил настоящий скандал, всерьёз обвинив мужчину, что тот не пришёл его проведать. Теперь — пытался настроить его против Хуа Бинаня, что само по себе абсурдно. Бинань был тем самым другом, которого Вэйюй считал, будто утратил много лет назад — и он ничуть не изменил своего отношения к Мо Жаню за эти годы. Всё это время был рядом, поддерживая в моменты, когда Вэйюй об этом понятия не имел, делая это тихо и без пафоса. Хуа Бинань умел удивлять. Он редко кому показывал свои истинные чувства, а потому Чу Ваньнин не мог быть уверен, что понимает его — но в то же время замечал следы усталости на лице молодого мужчины, когда тот после очередных переговоров с Цзян Си шёл на перевязку к Вэйюю, и лишь затем приходил к Ваньнину… хотя сам едва держался на ногах. Только потому что знал: Чу Ваньнин ждёт от него новостей о состоянии Мо Жаня. Бинань мог не говорить этого вслух, но Ваньнин видел: он всерьёз обеспокоен здоровьем сержанта клуба не из соображений пользы от Мо Жаня — хотя, разумеется, вся забота вице-президента Хуа преподносилась именно в таком свете. К сожалению, Мо Вэйюй этого предпочитал не замечать. Хуа Бинань же — в свою очередь — так и не посвятил Вэйюя в свою тайну, а потому оставался для него посторонним человеком, а вовсе не Ши Мэем из прошлого. Возможно, если бы правда открылась, всё изменилось бы. Началась ли ненависть Вэйюя к своему старому учителю именно со смерти Ши Мэя?.. Чу Ваньнин не хотел знать ответа на этот вопрос. Ему казалось, что жить с ненавистью Мо Жаня достаточно просто, и… он привык. Вероятно, Вэйюй всё ещё винил учителя в смерти друга — иначе как ещё объяснить его жестокость и беспринципность? Впрочем… могло ли быть, что Мо Жань наконец начал менять своё мнение? Казалось, он не был таким противоречивым даже в самые безумные подростковые годы: вёл себя, словно беспечный щенок, который всё ещё не уверен, чего хочет больше: облизать сладкую кость до блеска, или вонзить в неё острые зубы. То он рычал на Чу Ваньнина так, что, должно быть, слышали все — то отправлялся к нему в спальню, чтобы предупредить, рискуя едва начавшим заживать бедром. То лежал в его постели, словно имел на это полное право, а Ваньнину и вовсе не было места в клабхаусе — то торопился закутать мужчину в одеяло, заметив, что тот замёрз и вымок. Мо Жань состоял из контрастов: мог сотворить нечто безумное, а затем казаться нежным и заботливым, так что даже поверить, что он способен ненавидеть, бывало сложно. В тот самый первый вечер в кофейне он показался таким обходительным и честным — но чем это обернулось?.. Перед тем, как отправиться на задание в одиночку, он в очередной раз напал на Чу Ваньнина в его собственном доме — а затем зачем-то заварил ему чай и приготовил ужин... Как будто всерьёз беспокоился. Если бы не предшествовавшая тому постыдная мерзкая сцена, Чу Ваньнин бы, чего доброго, решил, что… По спине внезапно забегали мурашки. Нет, ему определённо не стоило думать, почему Мо Вэйюй продолжал себя так странно вести. Всё это походило на какую-то изощрённую уловку, или — того хуже — издевку. И ведь Мо Вэйюй не был плохим человеком: он с юных лет становился на защиту слабых, был искренним и честным — из тех, кто не бросит в беде даже незнакомца… как же вышло, что только с Чу Ваньнином он становился совершенно другим? Словно страдал раздвоением личности, и именно старый учитель пробуждал в нём совершенно жуткую, жестокую сторону. Превращал его в чудовище. Именно потому Чу Ваньнин сейчас никак не мог решиться выйти из ванной комнаты — опасался, что Вэйюй всё ещё в его спальне. Неизвестно чем занят. Разумеется, он не сможет сейчас физически навредить Чу — не в таком состоянии. Но… снова расшатать его барьеры всё ещё способен. …В итоге Ваньнин всё-таки рискнул открыть дверь. Он не был уверен, сколько пробыл в душе, но кожа на его пальцах сморщилась от влаги и теперь неприятно покалывала. Кое-как он высушил волосы и, борясь со внезапно разыгравшейся от слишком душного и жаркого помещения мигренью, решил подняться к Хуа Бинаню за обезболивающим. Ему бы на данном этапе подошло что угодно — лишь бы избавиться от сверлящего висок давления. Хуа Бинань, к слову, поселился этажом выше — на мансарде. В его распоряжении была вся крыша, однако как раз из-за того, что любому желающему с ним увидеться приходилось подниматься четыре этажа по крутой лестнице, заходили к нему не так уж часто. Ваньнин единственный жил и работал на третьем, что сокращало ему путь к Бинаню втрое — но даже он не злоупотреблял гостеприимством. Постучав, он всё ещё колебался до последнего: стоял перед дверью мансарды второй раз за этот день. Ещё утром он упросил Хуа Бинаня позаниматься с ним вождением — при этом в первые же полчаса испортилась погода, так что они оба вымокли до нитки… Хуа Бинань открыл ему не сразу. Поначалу послышалась какая-то возня, что-то неприятно звякнуло. Замок щелкнул, но ручку не проворачивали ещё полминуты. — Хуа Бинань?.. — Чу Ваньнин потёр висок. Все эти звуки впивались ему прямо в черепную коробку. — Чу Ваньнин, — Бинань наконец приоткрыл дверь. Не полностью — лишь на одну треть. Ваньнин мог видеть его бледное лицо в полумраке помещения, почему-то пропахшего… спиртом. Мельком он также отметил, что Хуа Бинань, как и он сам, совсем недавно вернулся из душа — но не успел толком одеться. На нём были лишь свободные пижамные штаны и тёмная безразмерная футболка с затёртым логотипом какого-то байкерского фестиваля. Волосы он так и не успел расчесать, так что небрежные тёмные пряди падали на высокий лоб — и с них безбожно текло. И… он был без маски. Глаза цвета персика с любопытством изучали Ваньнина. — Я… хотел попросить тайленол, — Чу вдруг стушевался под таким пристальным взглядом. — О, — Хуа Бинань кивнул, а затем улыбнулся уголками губ, — подождите немного. Я сейчас принесу кое-что получше. Он так и не пригласил к себе, но и дверь не стал закрывать. Чу только и оставалось, что растерянно маяться на пороге. Бинаня не было минут десять, и всё это время откуда-то из недр мансарды раздавался звон стекла и крайне противные шорохи. Чу Ваньнин уже потерял всякую надежду, когда мужчина снова возник на пороге — на этот раз, протягивая ему нечто в глубоком стакане для бренди. — Это… — Ваньнин растерянно моргнул, вдруг понимая, что Бинаня слегка шатает. — Чтобы согреться и избавиться от боли. Не благодарите, — Хуа Бинань прищурился, продолжая протягивать гранёный стакан. Жидкость в нём напоминала молоко, но при этом пахла чем-то алкогольным. “Он… что, пил?..” Чу Ваньнин хотел, было, покачать головой и отказаться, но затем почему-то передумал. — Я хотел бы сегодня продолжить работать над проектом, — он снова вгляделся в лицо Бинаня, который выглядел совершенно невозмутимо. — Не думаю, что это правильно… — Ох, — Хуа Бинань пожал плечами. — Как знаете. Я страдаю ревматизмом из-за непогоды. Дождь не обещает прекращаться до завтра, так что в любом случае это всего лишь предложение. Ничего особенного: бренди с тёплым миндальным молоком и сладким ванильным сиропом. Я собирался лечь спать — и решил, что вы тоже. Думал, зайдёте на минутку… Чу Ваньнин уставился на Бинаня во все глаза, пытаясь понять, шутит ли он. Но, судя по тому, что он поспешно отставил стакан в сторону, он действительно имел в виду именно то, что сказал. — Я зайду, — после секундного сомнения решился Ваньнин. — И бренди выпью. Почему-то в голове некстати пронеслось предупреждение Мо Жаня быть осторожным с Хуа Бинанем втройне, но… он тут же напомнил себе, что именно Бинань провёл с ним полдня на тренировочной площадке под дождём, и за всё это время ни разу не обмолвился о том, что у него обострение. Его качало не от выпитого алкоголя. Это стало очевидно, когда учитель Чу вошёл на мансарду — и заметил, что мужчина не успел даже наполовину опустошить второй такой же стакан, но зато на полу у незаправленной постели валялись в беспорядке блистеры из-под таблеток. И это были не знакомые лёгкие спазмолитики. — Бинань… — Чу Ваньнин нахмурился, — я не уверен, что пришёл вовремя… — Ерунда, — Бинань указал Чу на небольшое плетёное кресло в углу, сам же расположился неподалёку прямо на полу, вытянув ноги поверх подушек. — Бренди хорошо согревает, а молоко купирует головные боли естественным образом. Я даже рад помочь и составить компанию. В комнате было темно и явно работал обогреватель, воздух казался суше и теплее. Чу Ваньнин понимал, что, скорее всего, Хуа Бинань не будет рад, если он начнёт вертеть головой в попытках осмотреться, но ему было любопытно увидеть, как сумел обустроиться человек, о котором так мало кто-либо знал. В глаза в первую очередь бросились несколько холодильных установок — они находились прямо в спальне и содержали в себе одним богам ведомо, что. Чуть дальше, у узкого плотно зашторенного окна был оборудован рабочий угол: фактически лишь стол, на котором громоздились ноутбук и ещё несколько пачек лекарств и ампул, и единственный стул. Лекарства, лекарства… и снова лекарства. Чу Ваньнин нахмурился, вспоминая, что ему рассказывал Хуа Бинань о своей жизни после аварии. Ничего. Казалось, мужчина намеренно избегал конкретики, но все эти горы лекарств на видимых и невидимых поверхностях… могли ли они принадлежать Бинаню, или он их держал для каких-то иных целей? Чу Ваньнин вернулся взглядом к стакану с тем, что выглядело, как молоко, но пахло миндалём, ванилью и дорогим бренди. Хуа Бинань не стал бы подмешивать ему ничего в напиток — разве нет? А если бы и стал, то с какой целью? Ваньнин вовремя одернул себя, вспоминая, как Мо Вэйюй подсыпал ему в кофейне стимулятор — и наткнулся на вопросительный взгляд Бинаня. Тот уже какое-то время молча наблюдал за Чу, и, кажется, не совсем понимал причину заминки, однако никак не торопил мужчину. Чу Ваньнин сделал единственный пробный глоток, понимая, что молоко стынет. Напиток прошёлся по вкусовым рецепторам едва заметным жжением, смягчённым неприторной пряной сладостью. Пролился в горло, расслабляя напряжённые связки — Ваньнин понятия не имел, что у него разболелось горло, до этих самых пор. Хуа Бинань отпил из своего стакана, приподнимая брови: — Я редко употребляю алкоголь, но сегодня исключение. Учитель… о чём бы вы хотели поговорить? Ваньнин всё ещё чувствовал необъяснимое напряжение. Его взгляд вернулся к Хуа Бинаню на долю секунды, отмечая, что мужчина невнимательному наблюдателю показался бы теперь абсолютно расслабленным, если бы не хирургическая сосредоточенность суженных зрачков, тонущих в светло-золотистом цвете радужки. Это был цвет бренди и плодов персика — совершенно опьяняющий, почти нереальный. Из-под длинных стрел-ресниц едва заметно щурились мягкие глаза, которые могли бы принадлежать прекраснейшей девушке — но почему-то их обладателем был этот молодой мужчина. Высокий. По-юношески стройный. Изящный. Худые руки тонули в рукавах растянутой футболки — но, при всей безалаберности и небрежности одежды, Бинань каким-то образом всё ещё выглядел собранно. Изысканно. Из-под горловины проглядывал край замысловатой татуировки — судя по очертаниям, это была змея, притом выполненная в безупречной технике. Чу Ваньнин невольно опустил глаза. Было неуместно так пристально разглядывать своего бывшего ученика. Внезапно ему стало не по себе, во рту пересохло — и он поспешно отпил ещё глоток. А затем ещё один. — Как… Мо Жань попал в Шуту тонгуи? Это был странный вопрос — из всего великого разнообразия тем Ваньнин выбрал почему-то именно эту, и тут же пожалел. Он пришёл к Хуа Бинаню не разговаривать о Вэйюе — напротив, его целью было поскорее забыть ту ужасную ситуацию в собственной спальне. Избавиться от головной боли и окунуться в работу, изгоняя ударным трудом бесов из своей многострадальной глупой головы. Как же вышло, что даже сейчас он снова ни о чём кроме Мо Жаня не мог говорить?.. — Это длинная история, и… я не уверен, что Мо Вэйюй хотел бы ею делиться, — Бинань вдруг щелкнул зажигалкой, и комнату залил приглушённый тёплый свет. Пламя свечи мерно закачалось на тонком фитиле, помещение постепенно наполнялось тонким сладковатым ароматом. — Я… понимаю, — Чу Ваньнин потупился. Спрашивать о таком следовало бы у Мо Вэйюя — иначе всё это выглядело, словно сбор сплетен. Как же глупо и неловко!.. Блики пламени сверкнули в глазах Бинаня, он усмехнулся: — Если учителю хочется знать, я расскажу. Чу Ваньнин стушевался окончательно. Прикрыл лицо ладонью, и залпом опустошил стакан бренди с молоком. Алкоголь на этот раз ударил в голову, вызывая странное ощущение дезориентации, которое, впрочем, быстро сменилось стремительно разливающимся теплом. — Я… не уверен, что хочу знать. — Но вы задали вопрос, — Бинань на секунду заулыбался. — На самом деле, в этом нет ничего такого. Мо Вэйюй, уехав из родного города, какое-то время вёл разгульный образ жизни. Дрейфовал от бара к бару, от… борделя к борделю. Много пил. Однажды… его обвинили в том, чего он не совершал. Будучи нетрезв, он вступился за девушку, а на следующий день её нашли мёртвой в переулке… Его обвинили, потому что в баре видели, как они покидают заведение вместе. Чу Ваньнин моргнул. Он догадывался, что Мо Жань не был святым, но то, с каким спокойствием Хуа Бинань излагал факты, коробило. “В этом ведь есть и моя вина, — подумал он. — Я ужасаюсь тому, что творил Мо Вэйюй, но именно я не смог удержать его от такой жизни.” — В деле оказалась замешана банда из враждующего с Шуту тонгуи клуба, — продолжал Бинань спокойно. — Мо Вэйюй едва не попал за решётку за то, к чему не был причастен, и клуб… дал ему возможность взыскать долг с обидчиков. Чу Ваньнин не мог не понять, что за этими словами Хуа Бинань завуалировал что-то нелицеприятное — однако допытываться не стал. Достаточно было того, что он в общих чертах понял, как случилось, что пути Ши Мэя и Вэйюя снова пересеклись. — Он… тосковал по своему другу, — помолчав, решил напомнить Ваньнин. — Уехал из города, потому что не мог выносить такой жизни, ему всё напоминало о… тебе. Последние слова заставили горло мужчины разболеться с новой силой. Они царапали ему глотку, словно песок — но он знал, что должен это сказать. Хуа Бинаню не следовало осуждать Вэйюя. — Я знаю, — Бинань улыбнулся одними лишь глазами. — Думаю, он был влюблён в тебя, — продолжил Ваньнин осторожно. — Нет. Хуа Бинань внезапно поднялся с места, а затем, вздохнув, добавил: — Учитель Чу, как ваша голова? Чу Ваньнин только теперь осознал, что боль наконец прошла, и в то же время вопрос явно нёс в себе определённый посыл. Ему следовало уйти. Хуа Бинань аккуратно намекал ему, что разговор следует завершить — и Чу понимал, почему. Разумеется, даже если Мо Жань был влюблён в Ши Мэя, это не делало последнего ответственным за чувства парня, как и за то, что тот натворил переживая утрату. Не стоило вообще поднимать эту тему. Чу Ваньнин не мог не задаться вопросом, а чувствовал ли Хуа Бинань что-то к Мо Жаню теперь, или даже раньше?.. С таким человеком как Бинань понять что-либо было сложно. — Головная боль прошла, спасибо, — Чу Ваньнин поднялся, а затем вполне искренне улыбнулся несмотря на то, что его немного вело из-за выпитого алкоголя. — Думаю, я пойду. — Учитель Чу! — окликнул его Бинань, когда мужчина уже был у дверей. — Возьмите ключи от рабочего кабинета и серверной. Вы говорили, что собираетесь работать. Чу Ваньнин протянул руку и на долю секунды их пальцы соприкоснулись. Ощущение было странным — и напоминало зыбучий песок, в котором Чу вдруг начал тонуть. Мягкое тепло, смешанное с нежностью. Словно тёплое миндальное молоко, в котором мог случайно оказаться цианид. Чу Ваньнин поспешно одернул руку, не понимая, что вообще произошло. Очевидно, что в напитке ничего не было — но тогда… что это было?.. Он снова улыбнулся в ответ на улыбку Бинаня — вышло как-то до нелепого нервно и дёргано. И поспешил покинуть мансардный этаж, потому что тепло этого помещения действовало на него странно. Убаюкивающе. В какой-то момент он потерял бдительность и счёт времени, и это пугало. Ему следовало собраться. Уединиться в своём рабочем кабинете и заняться наконец чем-то полезным, изгоняя из головы всё, чему там было определённо не место. Мо Жань и его проблемное прошлое — не его ума дело. Разве нет? Хуа Бинань и его странная манера готовить коктейли и говорить загадками... тем более.