Убить Койота

— Ну, что там? — прошептала Мэри-Бет, глядя широко открытыми глазами в сторону тента Артура. — Сидит, — ответила Карен, почти не разжимая губ. — Я и сама вижу, что сидит, — вздохнула Мэри-Бет, покосилась на Тилли, и та опустила глаза к треснутым серебряным часам на столе: — Полчаса уже. — Многовато, — фыркнула Карен. — Там читать две минуты, не больше. А если опустить все «О, Артур!», то и всего полторы. — А если убрать все «Мой дорогой!», то всего одна, — прыснула Мэри-Бет. — А если все «Я думаю о тебе!», то и вовсе ни хрена не останется. Могла бы просто написать: «разгреби моё дерьмо», коротко и ясно, — подмигнула Карен, и весело расхохоталась. Мэри-Бет залилась краской, но тоже не выдержала и рассмеялась — точно колокольчик зазвенел. Тилли, единственная из всех, сохраняла хмурый вид. Скрестив руки так сильно, что пальцы впились в локти под рукавами, она буравила взглядом треснутые часы. Покосилась на Артура — тот так и сидел под навесом, глядя на письмо в руках, и не замечал ничего вокруг. Наверняка и смеха не слышал. Тилли не знала, хорошо это или плохо. Она сердито шикнула на девушек: — Ну всё, хорош! Мало того, что вы сунули нос в это письмо, так ещё и обсуждаете! — И что? — фыркнула Карен. Она больше не смеялась, глаза у неё стали холодными. — Ты сама видела, что эта дурища написала про нас. «Я увидела тебя с девушками, или как там их можно вежливо назвать», — пропищала она, презрительно сморщив нос, а потом лихо сплюнула на траву. — Мне эту курицу не жаль. Она вечно смотрела на нас квадратными глазами и разговаривала с нами таким высоким голосом, будто с детьми. Если Артур хочет ей помогать — пускай, мы все сходим с ума по-своему. Но я не собираюсь её жалеть и гладить по головке. — Мне это тоже не понравилось, — тихо, но решительно ответила Тилли. — Ты прекрасно знаешь, что я её не люблю. И меня бесит, что Артур не может выбросить эту гадюку из головы. Но всё равно неправильно было читать письмо. — А стрелять в башку тому недоумку в горах было правильно? — насмешливо приподняла брови Карен. — А часы из его кармана тащить? Тилли пожала плечами и ловко сграбастала часы в кулак: — Он сам полез ко мне, когда я пришла с цветами на могилу Дженни. Я дважды вежливо попросила его отвалить. Потом решила, что раз его мозги не понимают со второго раза, то они ему не нужны. — Ты очень смелая, — Мэри-Бет погладила её по плечу. — Я бы ни за что не рискнула поехать в горы одна! Тилли только пожала плечами. Полгода назад она и сама бы не рискнула. Но посмотрев на отчаянно храбрую Дженни, она почувствовала себя увереннее. И как только дела в Нагорье Подкова стали идти получше, Тилли отлучилась на пару дней и съездила в Колтер, чтобы отвезти Дженни цветов. Все должны получать по заслугам. Дженни — цветы. Гад, пристающий к одинокой девушке — пулю в лоб. Артур — того, кто полюбит его таким, как есть, а не изнеженную дурочку, бросившую его из-за того, что испугалась своего папаши. Да если бы папаша Тилли посмел диктовать ей, что делать, она бы только посмеялась. Она уже в восемь лет могла дать ему отпор, когда он напивался и начинал ругать и колотить маму. Однажды так ему рожу расцарапала, что три дня в салун пойти не мог. Иногда ей казалось, что она бы и сама его пристрелила, если бы парни Энтони Формана не сделали этого раньше. Его смерть она Энтони простила. А вот смерть мамы простить так и не смогла. — О! — Карен выпрямилась, кивнула в сторону палатки. — Зашевелился! — Причёсывается, — прошептала Мэри-Бет. — Шляпу протирает! Ого, новую жилетку из сундука достаёт! — Так и знала, — припечатала Карен. — Учитесь, дамы. Вот как надо мужиков вокруг пальца обводить! Мы-то всё по старинке: револьвер, снотворное... — Да хватит уже, Карен! — кротко возразила Мэри-Бет, но по её блестящим глазам сразу было видно, что на самом деле ей всё это нравится. Непонятно только, что ей нравится больше — шуточки Карен или вся эта история с Единственной-и-Неповторимой-Мисс-Мэри. Тилли решительно поднялась и шагнула к Артуру, который как раз шёл мимо, направляясь к коновязи: — Артур! Я тут ездила в Кол... — А, не до тебя сейчас! — раздражённо махнул рукой Артур, и Тилли рассерженно топнула ногой. Ну вот опять! Опять он ни с того ни с сего на всех срывается! За семь лет она вроде бы привыкла, но иногда это её по-прежнему задевало. Всё же она догнала Артура и взяла его за рукав: — Артур, послушай. Может, не надо? В прошлом году такое уже было. Опять вернёшься мрачнее тучи... Артур остановился, окинул Тилли взглядом. Его пшенично-русые брови приподнялись, губы слегка улыбнулись, но взгляд был тяжёлым. Тяжёлым, как сине-зелёный ледник, нависший в скалах возле могилы Дженни. Тилли невольно почувствовала озноб. — Чего-о-о? — протянул Артур тихим, но звенящим от гнева голосом. Он всё ещё улыбался, но улыбка была недоброй, ядовитой. — Смотрю, мисс Умница-Разумница лезет в дела взрослых? — Артур, не надо со мной так, — угрожающе нахмурилась Тилли. Артур фыркнул, стряхнул её руку, как комара, взял её за плечи и решительно развернул. — Что, все носки уже заштопаны? А ну марш работать! — Ну, давай, срывайся на бедную Тилли! — обиженно проворчала девушка и быстро ушла, сжав кулачки. А Артур тем временем подхватил Вэлианта под уздцы и направился к выезду из лагеря. На выезде стоял Хавьер с винтовкой в руках и разговаривал о чём-то с Джоном. Неподалёку, держа уздечки Таимы и Старичка, стоял Чарльз. Увидев Артура, он улыбнулся: — Привет. — Ага, — прорычал Артур. Окинул взглядом замолчавших Хавьера и Джона: — Чего это вы делаете? Ты никак решил охранять лагерь в первый раз за месяц, Золотой мальчик? — Сегодня не моя очередь, — сухо ответил Джон. — У меня другие дела, отлучусь до вечера. Голос у него всё ещё был хриплый после простуды. А может, просто притворяется больным, хитрожопый мальчишка. Как бухать после возвращения Шона — так был здоровее всех здоровых. И Артур тут же сорвался с цепи: — Очередная гениальная идея? Ну, хоть что-то. А то засиделся ты в отпуске. — Хватит уже, — спокойно ответил Джон. Надо признать, он почти всегда выдерживал его нападки стойко, впрочем, Артур знал, как его взбесить, если вдруг скучно станет. — Во-первых, я уже ездил с тобой на дело в Сикс-Пойнт. А во-вторых, ты же знаешь Эбигейл. Она ни за что меня не отпустит, пока не убедится, что я в порядке. Я бы давно уже начал снова работать, просто... — Просто ты предпочёл прятаться под юбкой у своей женщины, пока мы с парнями сражались со всеми законниками Блэкуотера, — презрительно одёрнул его Артур. — Чертовски вовремя тебя волки покусали, а, Джонни? Хавьер незаметно закатил глаза. Чарльз настороженно выпрямился, глядя на разгорающуюся ссору. Джон сжал кулаки, но справился с собой: — А ты-то сам куда собрался? — Тоже по делам, — буркнул Артур. Он уже заметил злой огонёк в глазах Джона, и насмешливый — в глазах Хавьера, и понял, что слушок о письме Мэри дошёл и до них. Ни черта нельзя скрыть в этом лагере! Прежде, чем он успел что-то добавить, как Джон презрительно бросил: — Смотри в штанах не запутайся. — Ах ты... — задохнулся Артур, но тут Чарльз громко воскликнул: — Эй, Джон! Твой конь к моей кобыле лезет! Все трое обернулись к нему. Старичок стоял понуро, помахивая длинным спутанным хвостом. Таима интересовала его не больше, чем муха, ползущая по его шее. Джон скептически выгнул бровь: — Он к ней не лезет. — Теперь нет, ты же на него смотришь, — спокойно ответил Чарльз. — Поехали, что ли? — Минуточку! Куда собрались? — громко спросил Артур. Шагая к своему коню, Джон бросил через плечо: — Собираемся перехватить партию оружия, что везут в Валентайн. Владелец оружейного магазина недавно повздорил со мной. Думаю лишить его парочки новых винтовок. — Повздорил? И как же, назвал тебя дураком? Так он прав, Марстон! Совсем с ума сошёл — нападать на человека, с которым ты только что поругался? Хвост захотел привести? — Да всё пройдёт нормально, — сказал Чарльз раньше, чем покрасневший Джон успел огрызнуться. — Джон будет только прикрывать. А я пойду вперёд. Меня-то они не узнают. Что-то Артуру это совсем не понравилось. Он втянул воздух ноздрями и сурово сказал: — Смотри, на пулю не нарвись. — Пока, Артур, — Чарльз запрыгнул в седло и уехал вместе с Джоном. Артур понял, что слишком долго смотрит им вслед, быстро отвернулся и встретился глазами с прохладным насмешливым взглядом Хавьера. Сурово зыркнул на него и поскорее ушёл. В голове у него всё ещё звучал голос Мэри, встревоженный, грустный. Перед глазами мелькали строчки из его письма. «Это снова я. Ты, конечно, уже догадался по плохому почерку» Вечно это её дурацкое самоуничижение — почерк тонкий, красивый, изящный, как и она сама. «Я так часто думаю о тебе» А сам-то он как часто о ней думает... впрочем, надо признать, в последние несколько недель уже не настолько часто — мысли были заняты другими бедами. И поэтому письмо свалилось, как снег на голову, выбило его из колеи, взбудоражило и встревожило. Поэтому он и рявкнул на Тилли, впрочем, девчонка сама полезла под горячую руку. В отличие от Марстона, который получил на орехи совсем по другой причине. И причина эта была в том, что письмо Мэри снова напомнило о прошлом. О молодом болване, которым Артур был двенадцать лет назад. И о том, что его названый брат совершает те же ошибки, что и он сам. Покачиваясь на спине Вэлианта, Артур направлялся в Валентайн. Он думал о прошлом, и его сердце билось медленно и неровно. В голове заклубился аромат цветущих лугов Северного Техаса, дивный медовый аромат, который плывёт над землями этого штата всего несколько дней в году, прежде чем смениться удушливой сухой жарой и пыльным ветром. И точно так же в жизни Артура осталось так мало светлых и прекрасных воспоминаний. Вой ветра, пыль во рту, кровь на руках, постоянное бегство от закона и от беззакония, от прошлого и от будущего — вот и вся его жизнь, в которой было так мало красоты и любви... *** Ему было двадцать четыре, и он был пьян и весел. Город был небольшой, но зажиточный, и Датч и Хозия планировали здесь удачно провернуть несколько дел, так что совсем скоро времени отдыхать не будет. Поэтому Артур старался урвать любую возможность повеселиться и расслабиться. Тем более что оставаться в лагере в последнее время было невыносимо. Джону исполнилось четырнадцать, у него лезли прыщи и ломался голос, он стал ещё более вспыльчивым, чем раньше, и практически неуправляемым. Узнав, что в ближайшем ограблении почтовой станции у него будет роль разведчика, но не стрелка, Джон страшно раскричался, а когда Сьюзан попыталась его урезонить, обозвал её «старухой». Артур тут же, прямо при всех, спустил с него штаны и отхлестал ремнём так сильно, что Сьюзан пришлось успокаивать и его тоже. Джон корчился в грязи и всхлипывал от боли и злости, с трудом натягивая штаны обратно; Хозия и Сьюзан хранили суровое молчание; Лиам и Деннис, двое новеньких, издевательски ржали над мальчишкой (спустя год их обоих убили в перестрелке). Позже Сьюзан ухаживала за угрюмым, зарёванным Джоном, а Хозия отчитывал Артура, говоря ему, что мальчик ещё взрослеет, что нельзя было так унижать его на глазах у остальных, и вообще он должен держать себя в руках. Артур только огрызнулся в ответ, что он не нанимался воспитывать мелкую шпану, и демонстративно уехал в город. Прямо сейчас он неторопливо шагал по пыльной улице. Его немного пошатывало от выпитого. Ничего особенного — просто немного пива. В голове плыли сладкие моменты прошлой ночи. Какая она милашка, эта Элайза. Каким восхищением сияло её худенькое личико, когда Артур на глазах у всех пригласил потанцевать её, простую официантку. Как она мягко стонала, уткнувшись в подушку, сжав тонкими пальчиками руку Артура, пока тот брал её сзади, нежно и неторопливо. И всё равно на простыне осталось крохотное пятнышко крови, и это польстило Артуру, это заставляло его до сих пор гордо усмехаться. Спустя много лет он будет вспоминать эту девятнадцатилетнюю девушку, почти ребёнка, с горечью и болью. Будет понимать, что Элайза была действительно влюблена в него. Но тогда он не чувствовал ничего, кроме нелепой гордости двадцатичетырёхлетнего парня, сильного и вечно возбуждённого, которому повезло завалить девственницу. Именно тогда, когда его мысли были полны ускользающим образом одной женщины, он встретил другую. Она шла по тротуару прямо и легко, и толпа будто сама расступалась перед ней. А Артур не отступил, застыл столбом, глядя, как мягкий солнечный свет играет на белой блузке со строгим воротничком, как волнуется длинная голубая юбка, когда на каждом шагу из-под неё мелькают замшевые туфельки. Смотрел на тонкую талию, стянутую синим пояском, на такую же синюю ленту на шляпке из белой соломки. На трепещущие под ветром тёмные прядки, выбившиеся из причёски. На нежную тень от шляпки на гладкой светлой коже... Девушка едва не столкнулась с ним, кинула на него испуганно-сердитый взгляд, тихо проговорила: «Извините, сэр». А он смотрел, как идиот, на то, как шевелятся её губы, розовые, как шиповник, как блестят тёмно-карие глаза. От его взгляда девушка покраснела, поспешно пошла дальше, а Артур всё так же смотрел ей вслед, разиня рот, точно мимо него пролетел ангел. Такая изящная, такая красивая, такая бесконечно светлая, она была непохожа ни на кого из тех, кого он знал. И то ли от пива, то ли от смущения, то ли от осознания того, что такая красотка никогда не снизойдёт до него, он завопил ей вслед: — Смотри, куда идёшь, мисси! Девушка обернулась, гордо вскинув голову, и Артур залился румянцем, глядя на то, как блестит под солнцем её тонкая шейка и тяжёлый узел волос. Он широко улыбнулся, а девушка недовольно нахмурилась, вздёрнула носик и быстро ушла. Артур продолжал улыбаться, глядя ей вслед, и лёгкая грусть охватила его, когда он подумал, что видит красотку в последний раз, и даже имени её не узнает. Но уже через день он узнал её имя. Мэри Гиллис. Это имя сообщил ему Датч. И сказал, что старик Гиллис весьма состоятелен, судя по красивому двухэтажному дому на главной улице, вот только слишком сильно любит карты. Датч решил подобраться к сбережениям семьи Гиллис через отца. А Артуру нужно было зайти с фланга — со стороны дочери. Датч убедил его выяснить, правдивы ли слухи о внушительных сбережениях семьи, и резонно предположил, что наиболее удобный путь для этого — запудрить мозги избалованной дурочке. Вот только Мэри не была избалованной дурочкой. Она была умна и проницательна, в её тёмных глазах светилась печальная мудрость, она взвешивала каждое своё слово, продумывала каждый свой шаг. Она была... совершенством. Именно так: самим совершенством, от кончиков волос до кончиков ногтей. Длинных, шелковистых, тёмно-каштановых волос. Маленьких, овальных, жемчужно-розовых ногтей... Артур повидал на своём веку очень много и красавиц, и красавцев, и успел убедиться, что красота далеко не всегда сочетается с хорошим характером. Красивые люди быстро и рано привыкают ко всеобщему восхищению, и постепенно начинают ожидать его в любом случае, ставить себя выше других. Но Мэри Гиллис была не такой. Она как будто не замечала собственной прелести, не осознавала, какое впечатление она производит на окружающих, принимала ухаживания поклонников за попытки добраться до фамильных средств. Точно так же она восприняла и внимание Артура — и, что самое грустное, в этот раз она не ошиблась. И чем дальше продвигался Артур, чем чаще он как бы случайно встречал её на улице, чем дольше длились их короткие разговоры, тем меньше ему хотелось участвовать в этом деле. Поначалу Артур убеждал себя, что ему просто её жалко. Уж он-то научился распознавать эту скованную позу, этот затравленный страх и стыд, прячущийся за ресницами и в уголках губ. Проблемы в семье — это было знакомо и ему. И умница Мэри тоже быстро распознала в нём человека, который пережил такую же муку, что и она — любить родного человека и одновременно стыдиться его, бояться не то сказать, не так посмотреть. В вечер их первого короткого, целомудренного свидания они проговорили до первых звёзд. Мэри тоже потеряла мать, но не в далёком детстве, как Артур. Миссис Гиллис умерла, когда дочери было шестнадцать лет; её смерть наступила от поздних тяжёлых родов. В одночасье из любимой единственной дочери, маминой отрады, Мэри превратилась в одинокую сироту, в напуганную девочку, которой нужно было заботиться и о крохотном братце, и об обезумевшем от горя отце. Она смотрела, как её папа начинает пить и спускать деньги на игру в карты, как он срывает свою боль и злость на маленьком Джейми. Она пыталась урезонить отца, но добилась лишь того, что он начал срываться и на неё. Мистер Гиллис превратился в злобного тирана: в один день он зло укорял дочь в том, что она превратила себя в монашку и затворницу, что в свои двадцать три года она старая дева и пустоцвет, а в другой убеждал, что все мужчины, что крутятся возле неё, хотят лишь денег, угрожал, чтобы она не давала никому и капли надежды, чтобы не смела бросать его и брата. Измученная, уставшая, повзрослевшая раньше времени, Мэри изливала всю свою любовь на брата: она воспитывала Джейми, как юная мама, утирала ему слёзы, когда отец в очередной раз кричал на шестилетнего мальчика, и нещадно его баловала. Обо всём этом она рассказала той ночью, говорила и говорила, точно разговор с Артуром вытаскивал горькие отравленные шипы из её сердца, и Артуру казалось, что он задыхается от боли и счастья, он мечтал, чтобы эта ночь длилась вечно. Тогда-то он и понял, что ошибался: это не было жалостью. Он жестоко влюбился. В ту ночь, в саду позади усадьбы Гиллисов, он, как и собирался, поцеловал Мэри на прощанье руку — но не тем быстрым, почти равнодушным поцелуем, которым он прощался с другими, а нежным и долгим, полным сочувствия и надежды. Шли недели и месяцы. Луга отцвели, и с прерии начал дуть суховей, жаркий и сухой, как дыхание самой судьбы. Датч потирал руки, хвалил Артура, уверенный, что совсем скоро сбережения семьи Гиллис будут у него в кармане. Артур же чувствовал себя всё более гадко. Он уже не просто хотел видеть Мэри: теперь ему было необходимо видеть её, говорить с ней. Он и к Джейми привязался: учил его ездить на пони, шутил, играл. Мальчик был избалованный, капризный и слабый, но при этом добрый и весёлый. Однажды, уже в середине лета, Артур и Мэри сбежали за город в двуколке, и взяли с собой Джейми. Они уехали на озеро, и гуляли по песчаному берегу, держась за руки, а Джейми бежал впереди, гоняя птиц, и радостно визжал. Окружающие улыбались, глядя на красивую молодую пару, восторгались: какая прелестная молодая мама, какой сильный и серьёзный молодой отец, как не похож он на щеголеватых городских юношей! И сердце Артура ныло от сладкой тревоги. Как бы сильно он ни был привязан к банде, но в эти минуты ему хотелось, чтобы всё было именно так. Чтобы Мэри была его женой. Чтобы ребёнок, который бегает и крутится под ногами, был их ребёнком. Тогда он ещё не знал, что на свете уже есть женщина, которая в самом деле носит его ребёнка. Возвращаясь в тот вечер от Мэри, он неторопливо ехал по опустевшей улице. Уже совсем стемнело, тускло мерцали фонари, и в этом мерцающем свете он заметил девушку, плетущуюся по тротуару с узелком в руке. Артур резко натянул поводья, останавливая лошадь, и Элайза тоже остановилась, подняла худенькое личико, и внезапно горько расплакалась. Когда Артур подбежал к ней, она как на духу выложила ему всё: после той весенней ночи у неё начал расти живот, до поры до времени ей удавалось это скрывать, но сегодня хозяин наконец узнал обо всём и выгнал её с позором. Артур обнимал её на тёмной улице, она дрожала в его объятиях, и он сам дрожал от волнения. В ту ночь он не вернулся в банду. Он отвёз Элайзу на станцию и вместе с ней доехал на поезде до границы штата, на ферму, хозяину которой Датч как-то раз помог отбиться от О’Дрисколлов. Хозяин согласился нанять Элайзу в служанки, заверил Артура, что она не будет нуждаться ни в чём, выделил для неё и малыша маленькую хижину возле дальнего поля. В полном оцепенении Артур ехал обратно, думая, что он теперь скажет Мэри. И в итоге не сказал ничего. В лагере царил переполох: пытаясь облапошить мистера Гиллиса, Датч перестарался, старик заметил шулерство и поднял шум и крик, и всё закончилось таким беспорядком, что Датч велел банде срочно сматывать удочки. Поддавшись чувствам, Артур заикнулся о том, чтобы съездить в город попрощаться с Мэри, но Датч грубо одёрнул его, прорычав: — Чтобы я больше не слышал об этой девчонке и её папаше! Так Артур и уехал, ничего не сказав. На него навалилась тоска. Мир вокруг сделался серым, безжизненным и тусклым. И единственное, что удерживало его от того, чтобы скатиться в пьяный угар, было знание, что у него будет ребёнок. Что где-то в прерии на границе Техаса вот-вот родится его девочка или мальчик. Когда подошёл срок, Артур тихонько скрылся из лагеря и доехал до фермы, как раз вовремя — Элайза была уже на сносях. И вскоре он держал на руках своего сына. Своего чудесного малыша Айзека. ...Прошло четыре года. Банда продолжала колесить по всему Западу, но каждый раз, когда их снова заносило в Техас, Артур находил время, чтобы навестить Элайзу и ребёнка. Элайза уже давно переросла свою влюблённость, теперь она относилась к Артуру спокойно и немного отстранённо. Они больше никогда не спали вместе. Но она всегда встречала его приветливо: он был рад провести время с ребёнком, рад пожить несколько дней мирной жизнью, и он не гнушался помогать ей по хозяйству: чинить крышу, копать грядки, мыть посуду, играть с малышом. У Айзека были светлые курчавые волосы; Элайза говорила, что у неё в детстве были точно такие же, пока не потемнели. В остальном он был очень похож на Артура. Артур читал ему книжки, рисовал для него зверей, поезда, дома. Он любил малыша до боли, до ночных кошмаров, от которых просыпался с рычанием раненого зверя, хватаясь за револьвер: ему снилось, что на домик напали, что его сын в опасности, что ему больно. Когда он был далеко от Техаса, эти страхи становились невыносимыми. Однажды во время своей вылазки он повстречал Мэри. Она ехала в поезде. И как только увидела его, её глаза широко раскрылись, лицо побелело. Он сам замер, как вкопанный, не находя слов. Прямо как в день их встречи. Прямо на перроне они бросились друг к другу, будто расстались только вчера, и он обнял её, задыхаясь от счастья и боли, прямо как тогда... В тот день Мэри сказала ему много горьких слов. Он покорно слушал её обвинения и жалобы, вытирал её слёзы. Она рассказала, что Джейми учится в пансионе, и дома ей совсем одиноко. Что отец проиграл почти все фамильные деньги, и теперь намерен найти ей богатого жениха. Да и пора бы — ей уже почти двадцать восемь. Все её подруги давно замужем и с детьми, она чувствует себя старой, бесполезной, жалкой. Артур слушал её, и чувствовал, как внутри разворачивается клубок бессильной злости и отчаянной любви. Чтобы этот жалкий пьяница посмел решать судьбу Мэри? Продавать её, как племенную кобылу? Этого не будет! Он обнимал Мэри, шептал ей, что всё будет хорошо, что теперь, когда он рядом, он никому не позволит её обидеть, а в голове уже расцветали сами собой отчаянные мечты. Он хотел, чтобы Мэри была его женой. Хотел, чтобы у них был ребёнок. И теперь в его мечтах снова являлось блестящее под солнцем озеро, Мэри в белом платье, под кружевным зонтиком, только вместо Джейми рядом с ними бежал Айзек. Вот только Элайзе в этой картине места не нашлось. Артур пытался убедить себя, что сумеет во всём разобраться. Как-нибудь устроить всё так, чтобы Айзек жил вместе с отцом и его новой женой, а мать будет навещать время от времени, или они с Мэри купят ферму, и Элайза будет жить с ними... Это были глупые мечты, отчаянные попытки соединить то, что соединить нельзя. Но ничего не поделаешь — любовь уже лишила его разума. Он рассказал Мэри половину правды — ни слова об Элайзе и маленьком, но всё про Датча, про то, кто на самом деле пытался облапошить её отца. Он додумался привезти Мэри в лагерь, познакомить её с Датчем, Хозией, Сьюзан. Он помнил, как шестнадцатилетняя Мэри-Бет и семнадцатилетняя Эбигейл смотрели затаив дыхание на изящно одетую красавицу, покорившую сердце сурового Артура; как двадцатилетний Джон тихо и презрительно фыркал, глядя на влюблённого братца; как дичилась и хмурилась четырнадцатилетняя Тилли; как восхищённо таращились Хавьер и новенький парень, Сол. Да, теперь он это помнил. Но тогда — не замечал. Он видел только её. Свою любимую, которую он вернул себе и больше никогда не потеряет. Когда он отвозил её обратно в город в Техасе, у неё на пальце сияло кольцо. Она пообещала встретить его на станции через два дня: именно столько ей нужно было, чтобы собрать все свои вещи и убедить отца снять с её счёта деньги, ведь сама она, будучи женщиной, не могла это сделать. Но в назначенный день Мэри не появилась. Прибежала её служанка с письмом — коротким, отчаянным, залитым слезами. Мэри просила прощения, писала, что не хочет губить свою жизнь с бандитом, и объясняла, что выходит замуж за другого. Артур кинулся к усадьбе, колотил в дверь, ругался, звал старого сукина сына Гиллиса, и старый сукин сын появился, заявив, что Мэри уже уехала с вещами. Отпихнув его с дороги, Артур бросился в комнату Мэри. Она была пуста. После того случая он пил месяц. Разговаривал только с Хозией, рассказал ему всё — про Мэри, про Элайзу, про Айзека. Хозия долго молчал, а потом тихо сказал Артуру, чтобы ехал к женщине и ребёнку, навестил их, что может остаться подольше, он придумает, что сказать Датчу. И Артур поехал. Но сын не выбежал ему навстречу. Элайза не выглянула из окна. Окна дома были пустыми и тусклыми. А из травы поблизости поднимались два креста. Хозяин фермы, бледный, поседевший, рассказал, что два дня назад его разбудили выстрелы. Когда его ковбои бросились на шум, они успели увидеть только лошадей, уносящихся в ночь. Элайза лежала на залитом кровью крыльце. Айзека долго искали, пока не обнаружили в нескольких ярдах от дома, в густых зарослях травы — мальчик пытался убежать, и пуля вонзилась ему в затылок. И вот тогда Артур запил уже по-настоящему. *** — Эй! Это мой конь! — Чего? — Артур вырвался из воспоминаний, наклонился, сурово посмотрел из-под шляпы на незнакомца, схватившего Вэлианта за уздечку. Фермер тут же яростно закивал, так что шляпа слетела у него с головы и повисла на верёвочке: — Точно! Это он! Мой Лопушок, я его из тысячи узнаю! Вэлиант дёрнулся и возмущённо фыркнул. Артур его отлично понимал. На его месте он отреагировал бы так же. «Лопушок»! Сейчас посмотрим, кто тут лопушок! А тем временем на них уже начали оглядываться: как всегда, жители Валентайна с удовольствием смотрели на ссору, больше-то не на что. И фермер, чувствуя взгляды соседей, раззадорился ещё сильнее: — А ну слезай, ворюга! — он потянулся к Артуру, чтобы стащить его с лошади, но Артур сам протянул руку, сграбастал его за воротник, притянул к себе и залепил тыльной стороной ладони сперва по одной щеке, потом по другой. Звон двух затрещин очень громко прозвучал среди общей заинтересованной тишины. Затем Артур отпихнул притихшего фермера так, что тот грохнулся на унавоженную дорогу. Артур склонился в седле: — Если мне не изменяет память, то твой Лопушок был грязным хромым доходягой. А я езжу на отличном скакуне. Так что нечего ерунду городить, партнер, — он прикоснулся к шляпе и цокнул языком. Вэлиант коротко фыркнул, будто поддакивая, и зашагал прочь, гордо выгнув шею. Горожане провожали Артура взглядами. Никто не смотрел на красного от злости фермера, который с трудом поднялся из грязи и поплёлся прочь, тихо охая от боли. Спустя несколько минут Артур уже стучался в дверь фермы, где, если верить письму, снимала комнату Мэри. Когда хозяйка позвала миссис Линтон, Артуру вдруг захотелось уехать. Год назад он уже столкнулся с Мэри снова, и тогда у них был всего лишь короткий разговор на станции, на которую Артур приехал вместе с Тилли на разведку, и девушка молча наблюдала за их разговором, буравя Мэри сердитым взглядом. Сейчас Артур чувствовал себя так же неловко, как и тогда. Мелькнула мысль: уехать, немедленно, пока Мэри не вышла. Но тут дверь за его спиной открылась, он обернулся — и пути назад не было. Она изменилась. И в то же время не изменилась. Да, её кожа уже не была такой нежной и гладкой, возле губ и бровей залегли тонкие морщинки, а юная округлость щёк сменилась деликатными впадинками под скулами. Да, её талия уже не была такой же тонкой, как раньше, а плечи, когда-то гордо развёрнутые, ссутулились под грузом лет и невзгод. Но её губы оставались такими же нежными, розовыми, как шиповник. Её глаза были блестящими и тёмными, как спелые вишни. И голос, которым она поздоровалась, был таким же глубоким и мягким, и в нём сквозила та же потаённая печаль и вина: — Здравствуй, Артур. — Мэри, — каким же хриплым, постаревшим показался ему его собственный голос, по сравнению с Мэри. — Я... — она закрыла за собой дверь, развела руками, явно чувствуя себя неловко, — я слышала, что ты и твои друзья поблизости... — Да, есть такое, — коротко ответил Артур и тут же перешёл к делу: — Где этот, как его... — Умер, — тихо сказала Мэри. — Уже давно. От пневмонии. — Да, печально, — сказал Артур, хотя никакой печали не чувствовал. Его сердце забилось от волнения. Неужели происходит то, о чём он давно перестал мечтать... — Значит, теперь ты вдова, и поэтому ты решила меня разыскать? — в лоб спросил он, и Мэри пошатнулась, будто он замахнулся на неё, всплеснула руками: — Нет! Ох, Артур, нет, дело совсем не в этом! — А в чём? — спросил Артур, стараясь говорить ровным голосом, но это было непросто. У Мэри был такой вид, как будто он предложил ей банк на соседней улице грабануть, а не задал вполне резонный вопрос, и это его здорово разозлило. И ещё сильнее он разгневался, когда Мэри подняла голову и сдавленно, еле сдерживая слёзы, ответила: — В моей семье. — В той самой семье, которая вечно смотрела на меня свысока? — Артур вновь начал закипать. — То есть позволить мне жениться на тебе — это слишком, а как понадобился бандит, чтоб решить вопрос, так ты мне свистнешь и беде конец, да? — Артур, это мой братец, Джейми! — Хм, ну, Джейми мне всегда нравился, — признал Артур. — Он совсем запутался. Он разбил папино сердце. — У твоего папаши есть сердце? Чёрт, да теперь Джейми мне нравится даже больше! — Артур, не заставляй меня умолять тебя! — но в её глазах уже блестела эта униженная, отчаянная мольба, и от этого Артур рассердился ещё сильнее: — Пусть Джейми живёт, как хочет! Проклятье, парню восемнадцать лет! — Он попал к этим сумасшедшим культистам, — прозрачная слезинка сорвалась с ресниц Мэри. — К чешуистам. Они погубят его. Пожалуйста, Артур! Пожалуйста. Ты поможешь мне? Артур молча смотрел на солнечный свет, играющий на цветах в садике, на шелестящие деревья, на голубое небо. И спросил сквозь зубы: — Где он? — Возле Кармоди-Делл, — Мэри выпрямилась, в её глазах загорелась надежда. — Это в Камберлендском лесу. Когда найдёшь... если найдёшь... я буду ждать на станции. — Где-то я это уже слышал, — не удержался Артур, но Мэри, как и Джон, проявила поразительную стойкость, никак не отреагировала на хулиганскую выходку. Только кивнула: — Я буду тебе должна. — Ты уже мне должна, — отозвался Артур, не глядя на неё. *** То ли заносчивый владелец оружейного магазина насолил не только Джону, то ли Джон ошибся насчёт времени, но всё пошло не так. Когда они приближались к мостику над ущельем в лесу поблизости от Валентайна, где хотели устроить засаду, то увидели, что их кто-то опередил. Телега лежала на дне расщелины, придавив убитого кучера, рядом жутко застыла мёртвая лошадь. Чарльз спустился по камням первым, Джон чуть медленнее — раненая нога всё ещё мучила его, и Чарльз машинально подхватил его под руку. — Твою-то мать, — сокрушённо проговорил Джон. — Ты видишь что-нибудь? — Кучера застрелили, а ящики с патронами ломали прикладами, — Чарльз отбросил пинком разбитый ящик и кивнул в сторону тропинки под мостом: — Они ушли туда. — Чёрт, — проговорил Джон. Вид у него был раздосадованный. Наверняка представлял себе, что наговорил бы ему Артур, будь он здесь, и что ещё наговорит, когда Джон вернётся в лагерь с пустыми руками. Чарльз шагнул к нему: — Мы можем найти грабителей и забрать себе всю добычу. — Проклятье, как мы могли опоздать? — расстроенно пробормотал Джон, и Чарльз пожал плечами: — Это случилось, мы ничего не можем изменить. Давай просто действовать по ситуации. Поехали, они наверняка недалеко ушли. Вскоре они уже затаились в зарослях возле скрюченного домишки, из окон которого доносился громкий хохот и голоса с ирландским акцентом. Джон сердито прошипел: — О’Дрисколлы! Так и знал: если нам кто-то подгадил — это почти всегда они. — Часовой всего один. — Я с ним разберусь, — бросил Джон и тихо выбежал из зарослей, подкрался к О’Дрисколлу, который стоял у дверей. Но как только Джон, пригибаясь, ступил на деревянное крыльцо, как внезапно из его ножен на поясе выпал нож. О’Дрисколл резко развернулся, заорал: — У нас гости, парни! Подобраться тихо не получилось, и Джон выхватил револьвер, застрелил бандита раньше, чем тот успел поднять винтовку. Чарльз кинулся ему на помощь, подбежал к окну, дважды выстрелил из дробовика. Джон пинком распахнул дверь и уложил из револьвера всех, кого не задело дробью. Перестрелка заняла меньше минуты, и вскоре парни уже стаскивали брезент с небрежно брошенных в углу винтовок. Чарльз заметил, что Джон радостно и довольно улыбается, и сам не удержался от улыбки: — Видишь, всё прошло хо... Кто-то накинулся на него сзади. Чарльз ловко вывернулся из захвата, отшвырнул последнего бандита так, что тот врезался спиной в стену, а в следующую секунду сполз по ней, оставляя кровавый след — Джон выстрелил ему в голову. Тело рухнуло на пол, и в комнате стало совсем тихо. — Метко стреляешь, — Чарльз слегка улыбнулся Джону, и парень ответил ему быстрой улыбкой: — Здорово дерёшься. Они собрали деньги и оружие, быстро обчистили убитых врагов. Переворачивая одного из них на спину, Джон смущённо сказал: — Неловко получилось, конечно. Я имею в виду этот нож. Совсем недавно купил новые ножны, а они оказались полным дерьмом. — Просто широковаты, — отозвался Чарльз. — Это легко починить. Отдашь мне, когда приедем в лагерь, я всё сделаю. — Серьёзно? — Конечно. — Ну спасибо, — Джон вытянул из кармана трупа непочатую пачку сигарет, бросил его назад на пол и поднялся на ноги. — Знаешь, я рад, что ты присоединился к нам. Ты приносишь пользу. — Не все согласятся с этим, — тихо сказал Чарльз, навьючивая добычу на лошадь. — Кто, например? — Билл. — Пф, — Джон насмешливо фыркнул, залезая в седло, поморщился, перекидывая через него раненую ногу. — Биллу не нравятся люди, которые умнее и круче, чем он. Так что, можно сказать, ему вообще никто не нравится. — Разве что этот Киран, — пожал плечами Чарльз, и Джон прыснул от смеха: — Ага. Билл любит садиться на лошадь не с той стороны. — Что? — переспросил Чарльз. Он старался держаться от Билла подальше, и не знал о нём почти ничего, кроме того, что говорил о нём Хавьер, так что за последние месяцы значительно пополнил свои познания в испанской ругани. Очевидно, слова Джона были чем-то вроде местной шутки. Джон опять усмехнулся и покачал головой: — Да ничего. Жалко его — это я про Кирана. Безобидный, в общем-то, парень. А Датч по-прежнему его недолюбливает, говорит, что ещё посмотрит, будет ли он приносить пользу. — Странно всё это, — задумчиво произнёс Чарльз, глядя на стайку воробьёв, которые купались в тёплой пыли, не обращая внимания на лошадей. — Ты бы захотел вступить в банду на его месте? После всего, что мы с ним сделали? — Ничего особенного мы с ним не сделали, — фыркнул Джон. — Ну, посушился немного на солнышке. Билл ему пару раз врезал, ну и ещё эта история со щипцами... — Какая история? — Точно, вас же с Хавьером не было. В общем, О’Дрис... Киран начал умолять Датча отпустить его, обещал рассказать всё, что знает, ну а Датч возразил ему, мол, ты всё равно собираешься соврать, так что я хочу убедиться, что ты говоришь правду. И велел Биллу раскалить щипцы и помахать ими у Кирана над яйцами... — Что? — Чарльз обернулся к Джону, надеясь, что тот шутит. Парень хохотнул, но по его смущённому виду было ясно, что всё это правда. — Конечно, ничего бы с ним не случилось, — сказал Джон, глядя на Чарльза честными ясными глазами человека, который искренне верит в то, что говорит — ну, или думает, что верит. — Датч просто хотел припугнуть его, вот и всё. Мы же не садисты какие, сам знаешь. «Вот теперь уже и не знаю», — подумал Чарльз. Он не отводил взгляда от Джона: — И что, все смотрели на это? — Нет, не все... Я и сам-то не сразу понял, что происходит, сидел у себя, а пришёл только, когда Артур стал меня звать, чтобы мы все вместе поехали искать Колма. — Артур был там? — Конечно, был. Он постоянно пытался разговорить О’Дрисколла, будто ты сам не помнишь! Чего ты вцепился в эту историю, а? Знаешь, сколько мы с этими О’Дрисколлами дрались? Они четверых наших ребят убили! Биллу однажды заряд дроби в икру всадили, так что он чуть ногу не потерял! Хавьеру лицо изрезали, Карен чуть не изнасиловали! И вообще, всё позади, Киран парень отходчивый, даже жизнь Артуру спас в тот же день... Чарльз смотрел на тени деревьев, трепещущие на ветру, и думал над тем, что только что услышал. В груди расползалось скверное едкое чувство. Раскалённые щипцы! Он сам не был хорошим человеком, ему случалось и угрожать людям, и связывать их, и даже бить, чтобы выяснить то, что ему было нужно, но он никогда никого не пытал. Как мог Датч допустить такое? Как мог Артур спокойно смотреть на это... или не спокойно? Может, он ещё и смеялся, прямо как Джон смеётся сейчас? Чарльз вспомнил, как в одной из его предыдущих банд начали пытать пленника, ломая ему пальцы. Он тогда не выдержал и вступился. Пленника всё равно избили. Чарльза тоже. Пришлось бежать, спасая свою жизнь, а тот парень всё равно умер... — Теперь я совсем не понимаю, зачем он к нам пришёл, — проговорил он. — А как бы ты поступил на его месте? — Меня однажды схватила одна банда. Хотели убить, но потом решили, что я им пригожусь, и предложили выбор — либо они сдают меня охотникам за головами, либо я работаю с ними. — И что ты выбрал? — Ничего. Сбежал, роняя сапоги. Джон рассмеялся, но Чарльзу было не до смеха. Если бы он видел, как Кирану угрожают пытками, смог бы он сам вступиться за него? Рискнуть своим положением в банде и собственной жизнью? Он не знал, хватило бы у него смелости на это. Но если бы он оказался на месте Кирана, то уж точно не стал бы спасать одного из тех, кто издевался над ним, и уж тем более присоединяться к банде. Дождался бы, пока ему развяжут руки и уберут пистолет от виска, а потом прикончил бы всех, кого смог, и ушёл своей дорогой... Киран либо трус, либо полный дурак, либо и то, и другое. «Либо он просто лучше тебя, и ещё не превратился в озлобленного одинокого убийцу без чести и совести», — ехидно подсказал ему внутренний голос. Чарльз опустил голову, глядя на свою тень. Он плохой человек. Но до этого разговора ему казалось, что Артур — не такой, как он. Он не боится привязываться, старается заботиться о других, он умеет жить, а не просто выживать... Как мог Артур, который когда-то смело и решительно вступился за него, Чарльза, допустить такое издевательство над беспомощным человеком? «Да запросто, — рассердился он на самого себя. — Ты слишком хорошо думаешь об Артуре. Стоило ему один раз вступиться за себя и сказать тебе пару ласковых, как ты уже придумал себе хорошего человека, и возмущаешься, что он не ведёт себя так, как тебе хочется. Ты полжизни знаешься со внезаконниками, ты работал с ними, ты охотился на них, видел, как они живут и умирают. Артур всего лишь один из них. Он понимает только язык силы и жестокости. И не делай вид, что ты сам чем-то от него отличаешься». Впрочем, нет. Артур отличается от него уже хотя бы тем, что знает, ради чего живёт. У него есть его семья, которой он предан всем сердцем. Чарльз смотрел на залитую солнцем прерию, на кустики перекати-поля, покрытые розовыми цветами. Совсем скоро наступит лето, и эти цветы пожухнут и облетят, перекати-поля высохнут под безжалостным солнцем, и помчатся под ударами ветра прочь от родных корней, нигде не находя себе места. Половину своей жизни он провёл в бегах, как эти растения. Он так устал от этого. Он не может бросить эту банду, не сейчас, когда так сильно привязался к ним всем. Особенно к Артуру... Да, он грубый, вспыльчивый, непредсказуемый, но он — лучший друг из всех, которые когда-либо были у Чарльза. Неужели Чарльз отвернётся от него из-за одной ошибки? Нужно просто с ним поговорить. Узнать его версию событий. От этой мысли он как-то немного успокоился, хоть в груди и остался зудеть червячок сомнения. Джон, явно чувствуя себя неуютно, решил вывести разговор на безопасные рельсы. Неуверенно усмехнувшись, он заговорил: — Знаешь, на самом деле Билл не так уж плох. Особенно когда выпьет. В таком состоянии с ним даже можно говорить. Может, проблема в том, что ты не пьёшь, а? — он внимательно окинул Чарльза взглядом. — Тебе нельзя или...? — Ну, почему, — Чарльз неуютно повёл плечами, соображая, как бы свести этот разговор на нет. — Просто... я очень редко напиваюсь. И поверь, тебе лучше этого не видеть. — О, поверь, меня этим не напугать, — опять ухмыльнулся Джон. — Я насмотрелся на то, как люди дуреют от выпивки. Взять хоть Артура! Ты у нас не так давно, и в последнее время он ведёт себя пристойно, но иногда в него будто бес вселяется. Сперва напивается, потом шатается по лагерю и лезет всем под шкуру. Обычно это заканчивается тем, что мне или Хавьеру приходится тащить его прочь, чтобы он драку не устроил. Иногда и по роже приходится дать. Теперь это будешь делать ты. — Я? Почему я? — Потому что я видел, как ты управляешься со всякими громилами. Кстати, кто научил тебя драться? — Те, кто меня бил. — Ответ принят, — коротко засмеялся Джон. — А когда... — А кто тебя научил стрелять? — быстро спросил Чарльз, и Джон тут же переключился: — Артур, кто же ещё. Мне было одиннадцать, когда я попал в банду. Не то чтобы он был очень этому рад, но должен признать, учитель из него что надо. — Как и ученик, — сказал Чарльз, не удержавшись от улыбки. Джон покосился на него как-то странно, не то с жалостью, не то с неприязнью, и Чарльзу сразу стало не по себе. Он уже сталкивался с тем, что окружающие просто не верят в то, что между людьми разных рас возможны тёплые отношения. Кажется, Джон тоже из таких. Его симпатия к Джону начала медленно таять. — Смотрю, ты подружился со стариком, — усмехнулся Джон, в его голосе Чарльз уловил лёгкое раздражение. — Это проблема? — спросил Чарльз глухо, с вызовом. Джон дёрнул плечами: — Не знаю. Наверное, нет. Просто... видишь ли, Артур не такой, каким тебе кажется. Он любит строить из себя того, кем на самом деле не является. — Я это заметил, — тихо сказал Чарльз, но Джон не услышал его, продолжал говорить со всё нарастающим раздражением: — Тебе, наверное, кажется, что ты ему нравишься, что он тебя ценит и уважает. И до поры до времени это действительно так. Но стоит тебе совершить одну ошибку, всего одну — и он никогда этого не простит. Будет дуться, фыркать и напоминать тебе об этом, нахрен, годами! Но когда ему самому напоминают о том, где он проебался, так сразу начинается: «Ты ни черта не знаешь!», «Не лезь не в своё дело!», «Ты не понимаешь, это другое!» Нет, это то же самое! Джон уже так распалился, как будто разговаривал не с Чарльзом, а с Артуром. Чарльзу было к этому не привыкать: люди часто вели себя так, как будто его нет рядом, и симпатия к Джону опять немного уменьшилась. Он сердито сжал зубы, когда парень внезапно, безо всякого перехода, повернулся к нему и выпалил: — Слушай, вот скажи мне, только честно... «Проклятье, ну что ты начинаешь, нормально же общались!» — нахмурился Чарльз. Ничего хорошего после «слушай, вот скажи мне, только честно» ожидать не приходилось. Обычно после этого следовал какой-нибудь гадкий вопрос вроде «А ты когда-нибудь скальпировал человека?», или «А правда, что вы накуриваетесь и разговариваете с духами?», или «Ты родился от изнасилования, да?» Он не повернул головы к Джону, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы тот заткнулся и не задал свой вопрос, каким бы он ни был. Джон намёка не понял: — Как у вас, индейцев, относятся к внебрачным детям? — Так же, как и к любым другим, — сказал Чарльз, глядя вперёд, на дорогу. — Если ребёнок родился в племени, то он — дитя племени, и о нём будут заботиться и учить, как любого другого. Это, конечно, был очень упрощённый и куцый ответ. Но ему не хотелось сейчас рассказывать обо всех особенностях индейского воспитания, о строгих правилах, ритуалах и церемониях. Всё равно Джону нет до этого дела — он ждёт услышать то, что ему приятно, а не правду. Чарльзу не хотелось открываться перед ним и объяснять, каково это — быть ребёнком племени. Как славно даже в самые трудные времена ощущать себя окружённым заботой и лаской, как тёплым одеялом. И какое это горькое, беспросветное одиночество, когда племени больше нет. — Ну, а измена? — тут же спросил Джон. — Если женщина изменяет своему мужчине, как вы к этому относитесь? — Плохо. Так же, как если изменяет мужчина. Если не любите друг друга, так расходитесь по разным типи, и всё. — Ну, вот мы и разошлись, — пробормотал Джон, — но... — Но, — резко сказал Чарльз, уже не пряча своего раздражения, — если не хочешь, чтобы женщина тебе изменяла, надо о ней заботиться. Приносить ей вкусную еду, по ночам кутать в одеяло, а по утрам расчёсывать ей волосы! — Волосы?! — Волосы! Давай прекратим этот разговор, Джон. Он мне не нравится. Ты задаёшь вопросы, но тебе не нужны честные ответы, так что... — Хорошо, я понял, — да ни черта он не понял, даже по голосу понятно, — только ещё один вопрос, хорошо? Что делать, если женщина не просто изменяет, а спит со всеми подряд? С любым, кто позовёт, даже с таким мерзким, как Билл? «Чтоб тебя», — устало подумал Чарльз. Он сразу понял, что Джон говорит не просто о какой-то абстрактной женщине, а о своей Эбигейл, и его злило, что Джон не называет её имени прямо. Как будто думает, что у Чарльза нет глаз и ушей, и он понятия не имеет, что происходит. Как же ему это надоело! Только потому, что он не тратит слов попусту и не лезет не в своё дело, люди считают его тупым, думают, что могут задевать его безнаказанно! Он посмотрел на Джона и резко сказал: — Если ты презираешь таких женщин, то не спи с ними. А если спишь, то не презирай. — Но... — Разговор окончен. Джон покраснел, на его коже, всё ещё бледной и тонкой после недавней болезни, проступили резкие пятна, глаза дерзко сверкнули. — А что, все индейцы так хорошо умеют уходить от ответа? — Да, — не менее дерзко ответил Чарльз. — Так же как и белые — от ответственности. Джон покраснел уже не пятнами, а сразу весь, лицо стало багровым, как от сильного холода. — Ты ещё хуже, чем Артур! — прорычал он. — Ты тоже до него не дотягиваешь, — не остался в долгу Чарльз. — Без толку с тобой говорить! — Джон отвернулся и всю дорогу до лагеря так и смотрел в сторону. Чарльз искренне надеялся, что у него свело шею. В полном молчании они доехали до границы лагеря, Джон спешился и зашагал прочь. Сквозь завесу давно не мытых чёрных волос было видно, что уши у него до сих пор багровые. — Джон, — сказал Чарльз, глядя ему вслед. Парень резко повернулся, смерил его недовольным взглядом. Чарльз протянул руку: — Ножны. Джон заметно колебался. Его рука зависла над поясом, потом рваным движением отстегнула ножны. Вытащив из них клинок, он протянул ножны Чарльзу, и они молча разошлись в разные стороны.