American Ghosts

Мы встретились в позорный день, А не в святую ночь, Но в бурю гибнущим судам Друг другу не помочь: На миг столкнули волны нас И разбросали прочь.

Особняк Бронте ещё носил на себе следы жестокой перестрелки, которая произошла здесь в сентябре. Датч сразу заметил слишком бледные пятна на штукатурке там, где замазывали следы от пуль, и новый витраж на лестничном пролёте. Но, по-видимому, нового владельца особняка эти мелочи не беспокоили. — Дивное вино, мистер Мартелли, — Датч отпил немного из бокала. Боже, как мало нужно для счастья обычному человеку — всего-то привести себя в порядок, переодеться, провести приятный вечер за вкусной едой и изысканной выпивкой! Но Датч был необычным человеком. Ему для счастья нужно было что-то большее. Что-то, что было потеряно для него навсегда. Мартелли улыбнулся. Он не был похож на Бронте. Никакой показной вежливости, никакого лоска и высокомерия. Костюм плохо сидел на его крепко сбитой фигуре, широкие короткопалые руки явно больше привыкли к пистолету, чем к ножу и вилке. И говорил он не так вкрадчиво и цветисто, как Бронте, а отрывисто и резко. При словах Датча на его широком грубоватом лице появилась кривая улыбка: — Оно называется «Лакрима Кристи» — «Слёзы Христовы». Это вино делают из винограда, что растёт на склонах Везувия — и больше нигде в мире. Говорят, это вино позволяет почувствовать себя в раю. Но для меня это возможность почувствовать себя дома, в Италии. А Италия совсем не похожа на рай. Нищета, жестокость, деспотия... там я был никем. А здесь, в Америке, рождается будущее. Не правда ли, мистер Мир? — Вы совершенно правы, мистер Мартелли, — мистер Мир сидел справа от хозяина дома. Как и перед Датчем, перед ним стояла тарелка с равиоли, политыми сливочным соусом, но он ни разу не притронулся ни к еде, ни к вину. — Христос хотел спасти мир. Но мир не нуждается в спасении. Мир нуждается в порядке. А единственный способ привести его к порядку — это страх. — Я согласен, — с горечью сказал Датч, отмахиваясь от жужжащей над ухом мухи. — Я пытался управлять людьми с помощью любви и справедливости. Я хотел, чтобы меня любили и в меня верили. Но за спасение мне отплатили неблагодарностью и предательством. — Неблагодарность и предательство — это, увы, мне знакомо, — мрачно сказал Гвидо Мартелли, широко улыбаясь. — Совсем недавно меня подвёл один из ваших людей. Мистер Смит, если я правильно произнёс… — Меня он тоже подвёл, — сказал Датч, стиснув бокал в побелевших пальцах и представляя, что стискивает шею Чарльза, сжимает её до тех пор, пока не хлынет кровь из губ, которые осмеливались целовать Артура и шептать ему всякие гадости про Датча. — Уверен, мистер Мартелли, вы хотите пачкать руки об этого мерзавца ещё меньше, чем я. Но если ваши люди убьют его, я буду признателен. — Синьор, это я должен быть вам признателен, — Мартелли снова улыбнулся уголком широкого, как у лягушки, рта. — Вы оказали мне огромную услугу. Я никогда не забываю тех, кто оказал мне услугу. Смерть Смита — слишком малая благодарность. К тому же прямо сейчас он больше полезен живым. — Боюсь, больше вы ничем не можете мне помочь, — проговорил Датч. — Уверяю вас, это не так, — произнёс мистер Мир, и, как всегда, вокруг стало тише, как будто его голос втягивал все звуки окружающего мира. — Нам известна причина вашего горя, и в наших силах вам помочь. В наших силах вернуть вам вашего сына. — Мой сын мёртв, — сказал Датч, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и спокойно, но тот предательски дрогнул — должно быть, от вина. Муха снова принялась жужжать где-то над головой. — И тем не менее, мы можем его вернуть. Сейчас здесь присутствует человек, который смог подарить жизнь своему сыну, сделать мёртвое живым. И он сможет помочь вам. Не так ли, мистер Драгич? Датч повернулся к четвёртому, кто сидел за столом. Этот единственный за весь разговор не произнёс ни слова. Высокий человек с узким лицом и короткой тёмной бородой поднял голову и медленно кивнул. По его лицу ползали мухи. *** Шарлотта проснулась под утро. В последнее время такое было не редкость. Теперь она привыкла вставать спозаранку, за два месяца в Нью-Ганновере она видела рассвет чаще, чем за двадцать шесть лет в Чикаго. После смерти Кэла она просыпалась на заре разбитая, с опухшими от слёз глазами, и дни казались тусклыми, а ночи — чересчур яркими, наполненными кровавыми кошмарами. Со временем она свыклась со своей потерей, ей пришлось это сделать, чтобы выжить, и бессонница ушла. У Шарлотты теперь было так много забот, что она засыпала, едва коснувшись подушки, и просыпалась, едва начинало светлеть. Она по-прежнему горевала, но теперь с пробуждением приходила не апатия, а злая решимость. Она справится. Она переживёт этот день. Она переживёт эту неделю, этот месяц, и эту зиму. Она должна. Но в последние несколько дней она стала просыпаться задолго до рассвета. Дёргалась, будто кто-то хватал её, и стискивала пальцами заряженный револьвер на прикроватном столике. Револьвер был красивый, старинный и тяжёлый, с гравировкой из черепов — ох, как бы ахнули тётушки из Чикаго! Сжимая этот револьвер, подаренный единственным человеком, который обошёлся с ней по-дружески после смерти Кэла, Шарлотта сразу начинала чувствовать себя лучше. До следующей ночи. Сегодня она тоже проснулась, и прежде чем схватила револьвер, прежде чем открыла глаза, с тоскливым ужасом осознала: на этот раз её разбудил не кошмар. На этот раз кошмар происходит наяву. Сжавшись под одеялом, которое совершенно не спасало от трясучки, она слушала тихие шаги за стеной дома, и в голове разворачивался панический скулёж: он снова здесь. Тихо, очень тихо Шарлотта откинула одеяло. Отправляясь сюда, она, как и положено романтичной городской дурёхе, захватила много всякой дребедени: лент, брошек, лёгких блузок и батистовых ночных рубашек. Даже парочка шляпных коробок до сих пор пылились на чердаке. Но жизнь — и холодная зима — быстро научили её уму-разуму. Она теперь спала в нательном комбинезоне Кэла, и хоть рукава и штанины пришлось подшить, мягкий и тёплый хлопок пришёлся как нельзя кстати. Так же как и вязаные носки, которые сейчас помогли ей тихо и бесшумно подойти к закрытому окну. Сжимая револьвер, Шарлотта следила, как тень за окном движется в сторону двери. Она закусила губу, услышав стук. Тук. Тук. Тук. Тяжёлый, будто кулак выточен из камня. А потом — шёпот: — Эй? Мисс... миссис Бальфур? Шарлотта вдруг осознала, что слишком громко дышит. За окном было совсем тихо, вой зимней бури давно растворился в предрассветной тишине, но голос стучавшего всё равно был слишком тихим. Она не могла его узнать. Только что она думала, что это тот странный незнакомец со зловещей липкой ухмылкой, которого она, умирая от страха, ждала все эти кошмарные ночи. Но теперь она не была уверена. Стук повторился. Тук. Тук. А потом послышались шаги. Тот, кто стучал, отступил назад, крыльцо скрипнуло под его ногами. Затем заскрипели ступеньки. Потом зашуршал снег. Незнакомец не уходил. Он обходил дом. Шарлотта не глядя схватила джинсы мужа, которые не так давно подшила себе по размеру, сунула ноги в сапоги, руки — в подбитые мехом рукава куртки. И бесшумно выскользнула наружу как раз в тот момент, когда незваный гость начал стучать в заднюю дверь дома. Снаружи воздух обжёг её холодом и запахом снега, и ей до боли захотелось, чтобы всё это было сном, чтобы прямо сейчас она проснулась в своей комнате в Чикаго, чтобы вошла Гертруда и принесла кофе и тост с малиновым джемом. Но миг слабости тут же прошёл. Гертруда давно умерла, и отец не позволил Шарлотте пойти на похороны женщины, которая вырастила её и заменила ей мать, которая гадала ей на картах и, подмигивая, пророчила ей великую любовь, которой Шарлотта каждый день писала письма из пансиона. Она умерла, и отец не пустил Шарлотту на похороны, потому что нечего белой леди показываться среди чернокожего сброда. Тогда-то ей впервые захотелось уехать, уехать далеко и навсегда. Шарлотта глубже вдохнула сырой холодный воздух, и он наполнил её решимостью и даже каким-то странным безумным весельем. Легко перешагнув через скрипящие ступеньки, она схватила револьвер, взвела курок и быстро, тихо обошла вокруг дома. А вот и он. Стоит, согнувшись, перед задней дверью, молотит в неё кулаком. В темноте он казался страшным, горбатым, куртка топорщилась на широких плечах. Сделать последние два шага было так же тяжело, как ещё недавно — подняться с колен перед могилой Кэла. Но Шарлотта справилась. Уж что-что, а справляться она научилась. Когда дуло револьвера ткнулось незнакомцу в затылок, он замер. Что-то в нём было странным, подумала Шарлотта. Он как будто не дышал — неужто испугался её? И этот запах... От Кэла пахло так же, когда она меняла повязки на его гноящихся ранах. Может, и этот ранен? — Доброй ночи... то есть доброе утро, мистер, сэр, — сказала Шарлотта дрогнувшим голосом. — Вы не могли бы... то есть... руки вверх, сэр. Тип не стал противиться, поднял вверх руки, шурша грязной курткой, и глухо сказал: — Миссис Бальфур, я рад встрече. — Мы знакомы? — у Шарлотты бешено застучало сердце. Да, этот голос определённо был ей знаком, но звучал он как-то странно, она никак не могла понять, где его слышала. И только когда она отступила назад, а незнакомец повернулся, по-прежнему поднимая вверх тёмные рукава, Шарлотта ахнула: — Артур! То есть мистер... — она вспомнила, что Артур так ни разу и не назвал ей своей фамилии. Застыв на месте, она смотрела на Артура, который, увидев её, изобразил какое-то подобие улыбки. Она не видела его уже почти две недели. В их последнюю встречу он выглядел больным и ужасно усталым. Но сейчас он выглядел ещё хуже. Исхудавший, бледный до синевы, с лиловыми губами и чёрными пятнами на лице. Как будто его били, или пытали, или… — Артур, вам плохо? — мужественно спросила Шарлотта. Артур внимательно на неё посмотрел, а потом пожал плечами: — Да в принципе, нормально. — Я рада это слышать, — ответила Шарлотта, слабо гордясь тем, что её голос всё еще звучит как обычный голос, а не как панический писк. — Вы... вы больше не кашляете. — Ага, — кивнул Артур. — Миссис Бальфур, можно, я руки опущу? — Конечно! — Шарлотта опустила курок и убрала револьвер в кобуру. — Как грубо с моей стороны! Я надеюсь, вы простите мне эту неучтивость. — О, ну что вы, это я должен просить прощения, — вежливо ответил Артур, опуская руки. Шарлотта вдруг подумала, что левая рука у него как-то странно выглядит — рукав слишком длинный, что ли? Артур хлопнул себя по карману. Нахмурился. Провёл рукой по другому карману. Губы дрогнули, будто сдерживая ругательства. Он сердито откинул ладонью волосы со лба, и спросил: — Мэм, извините за вопрос, а вы тут руку не видели? — Не знаю, — проговорила Шарлотта, борясь с подступающей — да что там, уже подступившей, уже колотящей с ног до головы — дрожью. Она обернулась, окидывая остекленевшим взглядом пустой заснеженный двор, и… — Вы про эту?! Противный, жадный писк был ей ответом. На снегу возле грядки восседала крыса, которая донимала Шарлотту с момента переезда. Сидела, таращила чёрные глазки и жадно кусала окровавленный человеческий кулак. Прежде, чем Шарлотта успела сообразить, как её рука уже протянулась вперёд, большой палец сам собой скользнул по курку, указательный надавил на спусковой крючок, и в предрассветной тишине рявкнул выстрел. Эхо выстрела вяло отразилось от гор и безвольно утонуло в снегу. Артур усмехнулся: — Прежний хозяин этого револьвера точно оценил бы ваш выстрел, миссис Бальфур. — Надеюсь, — Шарлотта вновь опустила курок. — Кажется, Артур, нам с вами пора перейти на «ты». ...И вот так Артур Морган встретил второй рассвет своей новой жизни — сидя за столом в доме, который две недели назад покинул, думая, что уже никогда не вернётся туда. Его заскорузлая от крови куртка и рубашка висели на спинке стула, а сам он сидел, положив искалеченную руку на стол, другой рукой поднося к губам тлеющую сигарету. Мышцы горла сокращались, по давней привычке продавливая дым в грудь, и возникло странное щекочущее ощущение. Как будто у него снова есть лёгкие. Как будто он снова дышит. Шарлотта сидела рядом и пришивала ему руку на место. Артур рассказал ей о странном типе и о том, что он больше её не побеспокоит, она его поблагодарила. Артур сам не заметил, как начал рассказывать ей всё... ну, почти всё. Об обстоятельствах своей смерти он сказал очень коротко: перестрелка, погоня, драка, рассвет. Не сказал ни слова о банде: незачем ей знать слишком много. А вот о встрече с Ибисом рассказал всё, что смог вспомнить. Кажется, ему просто нужно было выговориться. Шарлотта не смеялась и не обвиняла его во лжи. Просто молчала, и Артур понял, о чём она думает. Как сделать так, чтобы вернулся её Кэл? Если бы Артур знал, он бы сказал ей. Но сейчас он не мог ничем ей помочь. Глядя на то, как аккуратно двигаются её тонкие пальцы, он испытывал странную спокойную радость. Молчание не казалось неловким, совсем наоборот — оно казалось исполненным смысла. С Чарльзом было точно так же. — Вуаля, — сказала Шарлотта и слегка улыбнулась. Артур тоже улыбнулся — ох уж эта её привычка вставлять повсюду французские словечки, он и забыл, как его это умиляло раньше! Он с наслаждением разжал кулак, пошевелил пальцами, покрутил запястьем. Стежки легли на диво ровно, гладко и крепко. — Спасибо, миссис… — Шарлотта, — с милой улыбкой поправила она его, и Артур кивнул, повторив: — Шарлотта… Звук этого имени напомнил ему другое, очень похожее имя, и он сжал губы, вновь возвращаясь мыслями к тому, что сейчас было важнее всего. Шарлотта увидела его лицо, покачала головой: — Артур, то, что ты рассказал, удивительно. Если бы ты описал это в статье, я уверена, все газеты передрались бы за право напечатать это на первой полосе. Это ведь сенсация! — Да ладно, — усмехнулся Артур. — Одним старым псом меньше, одним больше — какая уж тут сенсация? — Но ведь это же непостижимо! — Шарлотта резко встала, начала ходить по комнате. — Судя по твоему рассказу, тебя повстречал сам Осирис! Я читала об этом мифе. Перо Маат... как это удивительно, правда? Лёгкое перо и живое сердце человека! Я глубоко убеждена, что именно отсюда вышла идея карающего крылатого ангела, что стоит возле райских врат, но не суть... То, что ты пережил — удивительный трансцедентный опыт, который совершенно нельзя обосновать с точки зрения современной психиатрии, но если взглянуть на это с точки зрения идеи реинкарнации… — Чё? — только и смог сказать Артур. Шарлотта всплеснула руками, улыбнулась: — Ох! Извини меня. Я совсем забываю, что я больше не в Чикаго, и вокруг меня не напыщенные снобы, которые двигают дощечку по другой дощечке, пытаясь поговорить с духами! Артур, — она снова села за стол, взяла его за руки, будто не обращая внимания на то, какие они холодные: — Артур, я понимаю в этом так же мало, как и ты. Но, быть может, у тебя есть незаконченное дело? Артур вновь поднёс к губам сигарету. Она уже почти догорела, и он сделал длинную затяжку, откинул голову назад, выпуская дым изо рта и ноздрей. Тихо сказал: — Есть... один человек. Мой друг. Даже... — а, к чёрту. Если Шарлотта, не дрогнув, пришила оторванную руку обратно к гниющему ходячему трупу, то её больше ничем не напугаешь. — Даже больше, чем друг. — Тот, который научил тебя охотиться? — Охотиться, да. И ещё много чему. — Артур прикрыл глаза, в голове снова зазвучали услышанные когда-то слова: «Да что с тобой происходит? Ты и вправду хотел бросить эту женщину и детей на произвол судьбы? Перестань, Артур, ты ведь не такой!» «Детей из племени забрали в рекрутскую школу. Я проберусь туда ночью и уведу их домой. Справлюсь один» «Я разберусь с ними. Я не могу убить всех тихо, так что, как только они побегут за мной, уходите» «Я тоже люблю тебя, Артур Морган» «За что ты так со мной?!» — Он — моё солнышко, — усмехнулся Артур, сам стыдясь этих нелепых слов. — Знаю, звучит идиотски, но это так. Ты когда-нибудь встречала человека, который помогает другим просто так, не ради денег? Который всегда как будто точно знает, что хорошо, а что плохо. И не думает, прежде чем сделать выбор между правильным и неправильным. Просто поступает, как должен… — Встречала, — серьёзно кивнула Шарлотта. — Тебя. Ты появился в моей жизни, когда я была на самом глубоком дне. И ты протянул мне руку помощи. Заставил меня поверить в свои силы. Ты мог бы попытаться меня ограбить, изнасиловать, убить... как тот мистер, про которого ты рассказал. Но вместо этого ты мне помог, и даже не взял награды, хотя я просила тебя об этом. Артур помотал головой: — Поверь, если бы мы встретились хотя бы год назад... скажем так: вреда бы я тебе не причинил, но и помогать бы не стал. Я был злым. Запутавшимся. У меня были женщина и ребёнок — они умерли. У меня был брат — он бросил меня. Мне казалось, что весь мир прогнил насквозь, а оказалось, что прогнил только я. И тут он, — он снова усмехнулся, стыдясь своих чувств и того, что этой милой женщине приходится выслушивать его исповедь. — Честный, хороший, ответственный. Готовый кровь проливать за людей, которых едва знает. Ну, у меня голова и закружилась. — Я понимаю, — улыбнулась Шарлотта. У неё была удивительная улыбка: никакой издёвки, никакой хитринки или жеманства. Только искренняя радость. — Артур, мы все когда-то влюблялись. Я уверена, если ты любишь этого человека, он действительно заслуживает любви. — Он в беде, — проговорил Артур. — Он должен был уйти. А вместо этого вернулся, чтобы похоронить моё тело. И теперь он в беде. — Значит, я помогу тебе спасти его. Артур быстро взглянул на неё: — Нет, Шарлотта. Ты уже мне помогла, — он помахал рукой. — Мне пора. Ты береги себя, хорошо? — Артур, поверь, я могу постоять за себя, — сказала Шарлотта так же, как говорила всегда — мягко, без вызова, но очень уверенно и с достоинством. — Я приехала сюда ради настоящей жизни, и вот она. Я учусь выживать. Но я хочу больше, чем просто выживать: я хочу жить, жить по-настоящему. Совершить что-то хорошее и достойное! Разве помочь тебе не будет хорошим и достойным делом? Артур посмотрел на неё. Когда они встретились осенью, она была бледной, заплаканной, растрёпанной, в грязной блузке. А теперь на ней был слишком большой нательный комбинезон, плечевые швы доходили чуть не до локтей, рукава подшиты; чёрные волосы выбились из небрежной косы; ясные глаза сияли на разрумянившемся лице. Она и в самом деле выглядела живой и энергичной, и ещё — очень молодой и красивой. Артур невольно вспомнил Мэри в момент их расставания — то же бледное овальное личико, те же тёмные волосы, те же бездонные глаза. Тогда он был зол, что Мэри не хочет разделить его судьбу. Теперь он не хотел, чтобы другая молодая женщина отправилась за ним. Он сжал руку Шарлотты, немного жалея, что не может почувствовать своей мёртвой кожей тепло и нежность её тонких пальцев: — Шарлотта, я… За дверью послышался скрип. Кто-то поднялся на крыльцо, затопал, стряхивая с ботинок снег. Артур и Шарлотта вскочили на ноги. Дверь распахнулась, и на порог ступил невысокий, худой юноша в грязной изношенной куртке. В его длинных рыжих волосах таял снег. Он поднял зелёную шляпу-котелок и слегка поклонился, а когда выпрямился, то широко улыбнулся: — Здрасьте, мэм! — он водрузил шляпу обратно и раскинул руки: — Артур! Ну иди уже сюда, обними своего блудного братца! *** Лошадь оказалась красивой и сильной. Сэм влюбилась в неё буквально с первого взгляда: в её гордую стать, в её длинную шею, в редкую масть — серую в яблоках, даже в её злые и недовольные глаза. Она протянула руку, и лошадь сердито фыркнула и попыталась её укусить. Сэм со смехом отдёрнула пальцы: — Храбрая девочка! В углу конюшни Чарльз тихо разговаривал с хозяином. Прошло уже больше месяца с тех пор, как они с Артуром вместе заезжали сюда. Тогда у Артура только появился Бьюэлл, и он решил оставить в конюшне Валентайна свою прежнюю лошадь, которая как раз подхватила какую-то болезнь. Хозяин уверил, что сможет помочь кобыле, и Артур заплатил за содержание на две недели вперёд. Но две недели спустя он был уже мёртв. Эту лошадь Артур увёл у мошенника, продававшего поддельное змеиное масло, и решил оставить себе, назвав Змейкой. Чарльз не всегда понимал его чувство юмора, но в данном случае он его оценил. Он отдал владельцу конюшни четыре доллара и подошёл к Змейке. Та его узнала, но всячески показывала, что совершенно ему не рада. И неудивительно — нрав у неё был крутой, никого к себе не подпускала, а остальных лошадей в лагере и вовсе тиранила, кусая и лягая Смуглого Джека, Бэйлока и Боаза всякий раз, как кто-то из них пытался оказать ей знаки внимания. Даже Таиме пару раз прилетело. Но выбора не было — другую лошадь для Сэм взять было попросту негде. — Я знаю, тебе его не хватает, — тихо сказал Чарльз, гладя лошадь по круто выгнутой шее. — Но он не вернётся. И при этих словах он снова вспомнил вчерашнюю ночь, нападение мертвецов и голос Артура. Такой близкий и громкий, как будто бы тот и в самом деле был рядом. Чарльз плохо запомнил, как вернулся к Сэм; помнил лишь, как мертвецы внезапно начали драться друг с другом, как среди них металась залитая кровью фигура, как он сам бросился бежать к девушке, чтобы защитить её, и как обрадовался, увидев, что она жива и невредима. Он ничего не смог ей рассказать, и лишь приказал собираться. Как они, уставшие и замёрзшие, всю ночь добирались до Валентайна — отдельная история. Хорошо ещё, что волки не напали. Если задуматься, он вообще никаких животных на своём пути не встретил. Лес Камберленд как будто совершенно опустел… Он вывел Змейку на улицу и протянул Сэм поводья: — Будь с ней осторожна. Она очень норовистая. — Как и я, — девушка погладила Змейку по храпу, потом решительно похлопала по шее. — Я в Оклахоме ловила и обуздывала таких мустангов, к которым никто больше не осмеливался подойти! А она — просто милая девочка, которая хочет побегать. Мы поладим. Чарльз, как насчёт того, чтобы остаться в городе до завтра? Чарльз даже не успел ничего сказать, но, видно, выражения его лица было достаточно, потому что Сэм тут же сказала: — Я не знаю, что ты встретил в лесу, но уверена, что оно не нападёт при свете дня. Да ещё и когда здесь так много людей! Посмотри на себя, ты с ног валишься, и до сих пор весь в крови. Отдохни, постирай одежду, съешь что-нибудь. А я пока покатаюсь. Чарльз хотел возразить, но вдруг понял, что Сэм права. Он сейчас не в состоянии продолжать путь, да и Таиме надо отдохнуть, она ведь до сих пор не совсем здорова. А может, её слова просто напомнили ему об Артуре и о том, как тот заботился о нём. Так что спустя несколько минут он уже был в отеле «Сайнтс». При виде цветного посетителя лицо владельца вытянулось, но когда Чарльз молча положил на стол два доллара, владелец тут же любезно сообщил, что вода для гостя уже согрета. Пока окровавленная одежда мокла в тазу с холодной водой, Чарльз сидел в ванне, глядя воспалёнными глазами в воду, в которой плавали сгустки крови, маленькие ошмётки кожи, плоти, клочья волос... Как бы ему хотелось, чтобы всё это было кошмарным сном. Но нет — это было реальностью. Много лет назад бабушка Пятнистая Сова рассказывала ему о ваканпи, духах деревьев, ветров и скал, и наги, человеческих душах. Ваканпи не стоит бояться, говорила она ему: они живут своей жизнью, охотятся, питаются, лишь изредка обращая внимания на людей; если их уважать и не тревожить, они не нападут. А вот наги, ещё не нашедшие путь в вечные охотничьи угодья, или заплутавшие на этом пути — они действительно опасны. А что, если Артур стал одним из них? Если Чарльз своей ревностью и обидой сбил его с пути, обрёк на вечные скитания?.. Чарльз намылил руки, провёл ладонями по голове, стирая кровь с распущенной косы и короткой щетины на висках. После смерти Артура он выбрил виски заново, и теперь волосы потихоньку отрастали, но его горе ни капли не ослабело, даже наоборот — усилилось от злости и страха. Он всё ещё не мог забыть видение Датча и Артура. Измученный разум снова и снова хватался за одну мысль, которая могла оправдать случившееся: это было изнасилование, Датч заставил Артура, принудил его... Но как Артур мог позволить ему это? Как мог смотреть на него с такой мольбой, с такой бесконечной преданностью и покорностью? Нечего об этом думать. Он доберётся до границы, отдаст Падающему Дождю деньги, украденные у Мартелли. А потом вернётся обратно, отыщет Датча, из-под земли его достанет. И заставит поплатиться за всё, что он сделал с Артуром. Он протянул руку в сторону, дотянулся до столика, на котором лежали его трубка и кисет с табаком. И только-только закурил, как дверь в комнату с треском распахнулась. Безумный Суини, только что пинком открывший дверь, медленно выпрямился. Выглядел он, прямо сказать, не очень. На лице по-прежнему темнели синяки и короткие чёрточки ссадин, кожа под глазами посерела, а сами глаза налились кровью. Стиснув свои огромные кулаки, Суини шагнул внутрь, захлопнул дверь за собой. — Мистер Суини, — сказал Чарльз, глядя ему в лицо сквозь дым трубки. — Ничего, что я курю? — Ну, привет, козёл, — глухо сказал Суини, медленно обходя ванну. — У тебя моя монета. — Ты сам её отдал, — Чарльз затянулся трубкой, но Суини тут же попытался выбить её у него из руки. Чарльз отклонился назад, и Суини угодил кулаком в грязную пену, зашипел от отвращения, поспешно вытер руку об одежду. — Я отдал тебе свою счастливую монету. Гони монету, козёл. — С такими вещами надо быть осторожнее, — Чарльз выпустил дым, холодно глядя на Суини. — Их лучше не терять. Я её выбросил. Суини буквально помертвел, в его диких глазах промелькнул страх, и на миг этот здоровяк показался Чарльзу беспомощным, как ребёнок. Но в следующий момент он взял себя в руки, наклонился, положив сжатые кулаки на бортики ванны, навис над Чарльзом, глядя ему в глаза. — Где? Где, сука, ты её выбросил? — Не твоё, сука, дело, — зло ответил Чарльз и опрокинул свою трубку над кулаком Суини. Пепел просыпался на кожу, и Суини с криком отшатнулся. Чарльз мгновенно выскочил из ванны, схватил его за воротник и прижал к стене: — Ты проиграл свой поединок! Так что оставь меня в покое! Уходи! — он толкнул Суини к двери, но тот вдруг ударил его в рёбра. Чарльз не удержал равновесия и упал, но утянул за собой и Суини. Вдвоём они покатились по скользкому полу, сцепившись в драке. Впрочем, этот бой закончился ещё быстрее, чем предыдущий — потому что дверь снова распахнулась. В комнату ворвалась женщина в длинном кожаном плаще и ковбойской шляпе, схватила Суини за всклокоченные рыжие волосы и приставила к его виску револьвер: — А ну оставь его в покое, верзила! — Или что? — прорычал Суини, ловко выворачиваясь из её захвата и замахиваясь кулаком. Сэди Адлер увернулась в сторону и обрушила рукоятку револьвера ему на затылок: — Или вот что! Вон отсюда! Суини пошатнулся, ухватился за косяк двери. Его будто совершенно оставили все силы. Чарльз вскочил на ноги, сплюнул в сторону кровь (Суини успел ударить его по лицу). Суини поднял голову и глухо сказал: — Ладно, сосунки. Учтите, после меня придут ребята посерьёзнее! — Ладно, ладно, а теперь иди. Взрослые дядя и тётя хотят остаться наедине, — ехидно ответила Сэди и открыла дверь, позволяя Чарльзу вытолкать Суини обратно в коридор. Закрыв за ним дверь, он поспешно кинулся к тазу, в котором отмокала его одежда, начал быстро выжимать и натягивать на себя рубашку и штаны. — Спасибо, Сэди, — сказал он через плечо. — Я должен тебе пиво. Как ты меня нашла? — Заглянула в городок и увидела Таиму в конюшне. Я думала, ты уехал вместе с индейцами. Что ты здесь делаешь? — Сам не знаю, — пробормотал Чарльз, хватая тонкий ремешок и начиная торопливо заплетать мокрые волосы. — Я жив. Это всё, в чём я могу быть уверен. — Идём, — Сэди открыла дверь. — Ты должен мне пиво. Вместо того чтобы идти в большой салун через дорогу, они зашагали на другой конец городка. По дороге Сэди коротко рассказала ему, что рассталась с Джоном, Эбигейл, Джеком и Тилли в гавани Копперхэд. Оттуда Тилли отправилась на север, а Джон с семьёй собирались поехать на запад, в Нью-Остин. Чарльз рассказал ей о том, как похоронил Артура, и на миг они с Сэди взялись за руки. Прямо как в тот момент, когда оба молча смотрели на опустевшую деревню Лакэй и застывшие в грязи трупы Ночных Людей. Они редко говорили друг с другом, и ещё реже прикасались, но всегда понимали друг друга с полуслова. Чарльз никогда не рассказывал ей о том, что было между ним и Артуром, но ему всегда казалось, что Сэди и так знала. Сэди прерывисто вздохнула: — Он был совсем плох в последние дни. Но мне всё равно не верится, что его больше нет. — Да, — Чарльз чуть крепче сжал её руку, повернул в закуток между домами, где никто не мог их увидеть и услышать. Сэди вопросительно посмотрела на него, и он тихо сказал: — Я могу доверить это только тебе. Я слышал его. Вчера ночью. — Понимаю. Когда я потеряла Джейка, я тоже часто слышала его голос, — сказала Сэди. Её голос был сух и твёрд, как февральский снег, но Чарльз знал, что её боль до сих пор сильна. Он слегка мотнул головой: — Да. Ты потеряла человека, которого любила, который был половинкой твоего сердца. Поэтому ты слышала его голос. Но Артур... я кое-что узнал о нём. И я был зол на него. Ужасно зол. И вчера ночью я услышал его как живого. Как будто принял мескалин. Но это не самое плохое. Сэди медленно кивнула, в её глазах появилось такое острое, глубокое понимание, что Чарльз замер. А потом Сэди спросила: — Ты о мертвецах? Чарльз застыл на месте, глядя на неё во все глаза. Значит, это был не кошмар. И кровь на его одежде была не только кровью вапити. Сэди тоже пережила подобное. Её руки стиснули его ладони, и впервые за всё время их знакомства её руки дрожали. В следующую секунду совсем рядом прогремел оглушительный взрыв. Земля задрожала под ногами Сэди и Чарльза, и они крепко схватились друг за друга. Вокруг зазвенели крики — отчаянные, панические. Выхватив оружие, Чарльз и Сэди выбежали обратно на улицу, и их обоих чуть не сбил с ног какой-то всадник. — С дороги, чёрт возьми! — завопил всадник, и в следующую секунду выгнулся, пронзённый чем-то вроде длинного сверкающего копья. Чарльз схватил Сэди за руку, оттаскивая в сторону, и новое сверкающее копьё разметало грязный снег там, где они только что стояли. Подняв голову, Чарльз увидел, что к ним приближается... — А это что ещё за поебота? — пробормотала Сэди. По грязной дороге медленно, нелепо вскидывая слишком длинные ноги, шло что-то напоминающее человека, но не из плоти и крови. Его тело было похоже на железный цилиндр, огромные круглые глаза напоминали глаза насекомого. На голове мерцало что-то вроде фонаря — мёртвым, неживым светом. — Не знаю, но мне это не нравится! — отозвался Чарльз, не в силах скрыть панику в голосе. Железный человек поднял руки, растопырил ржавые пальцы — и земля вновь содрогнулась, когда из ладоней твари вылетели раскалённо-белые молнии. Люди кричали вокруг них, крики соединялись в панический безумный вой. Сэди выставила вперёд револьвер, пальнула — и фонарь на голове железного человека разлетелся вдребезги. Свет погас, и железный человек застыл на месте. — Есть, — хрипло выдохнула Сэди, но тут железный человек резко повернул голову и протянул к ней руку. Чарльз успел оттолкнуть Сэди в сторону, и его охватила боль. Точно горящая стрела впилась в плечо и пронзила насквозь. Он закричал и упал на землю, и Сэди кричала и дёргалась рядом с ним. Земля вокруг дрожала — люди разбегались в стороны. Кто-то отчаянно звонил в колокол в городской церквушке. — Сэди, — пробормотал Чарльз. Сэди всхлипнула от боли, поднялась на одно колено, перекинула его руку себе через плечо, но он не мог пошевелиться — мышцы были вялые, как дохлые черви. — Ауч, — произнёс мёртвый, страшный, трескучий голос, от которого Чарльз и Сэди в унисон зашипели от головной боли. — Должно. Быть. Это. Больно. Они обернулись. Железная тварь с монотонным голосом медленно приближалась к ним, снова поднимая руки. Чарльз собрал все силы и бросил в неё томагавк, но топорик лишь бесполезно вонзился в грязь. Молния ударила снова. И стало темно.