American Ghosts

Одних тюрьма свела с ума, В других убила стыд, Там бьют детей, там ждут смертей, Там справедливость спит, Там человеческий закон Слезами слабых сыт.

— Лепрекон? — проворчал Артур. — Серьёзно, лепрекон? — Седьмой раз, мэм, — торжественно объявил Шон, оборачиваясь к Шарлотте и широко улыбаясь, показывая щербинку в зубах. — Седьмой раз спрашивает! Давай, Артур, повтори ещё разок, на восьмой раз это точно станет шуткой! — Ты за дорогой следи! — прорычал Артур, хватая Шона за шиворот и поворачивая лицом к дороге, которая как раз круто повернула на юго-восток. Навстречу из-за поворота выехал дилижанс, лошади почуяли неладное и испуганно захрипели, заартачились. Замёрзший кучер сердито шмыгнул красным носом, поднял кнут и замер, вытаращив глаза. Ну ещё бы. Не каждый день увидишь экипаж, запряжённый белоснежным конём с пустыми кровавыми глазницами, и зверски избитого пассажира с почерневшим лицом. Шон весело подмигнул незнакомцу: — Эй, сэр, как там дорожка впереди, не занесло снегом? А то я тут везу своих друзей на станцию, у них медовый месяц! — Заткнись, трепло, или я тебе остальные зубы выбью! — рассвирепел Артур. Кучер подскочил на облучке, хлестнул лошадей, и дилижанс с грохотом проехал мимо. Шарлотта заметила в окошке испуганные лица пассажиров, виновато улыбнулась им и помахала. Шторка в окне тут же задёрнулась. — И это он ещё трезвый!!! — проорал Шон вслед кучеру, а потом, хихикая, повернулся обратно к дороге и щёлкнул языком: — Давай, Боливар, шевели мослами, а то до вечера не поспеем! — Его зовут Бьюэлл, — Артур перелез через сиденье и ткнул Шона плечом. — И вообще, дай мне поводья. — Ты всё такой же зануда, Артур, — весело сказал Шон. — Рад, что хоть что-то в этом мире не меняется! Мэм! — он снова обернулся к Шарлотте так круто, как будто голова у него была на шарнирах. — А скажите, этот молодчик и в постели такой же снулый и холодный? — Умолкни! — возмутился Артур, умоляюще взглянул на Шарлотту. Та сидела на заднем сиденье, закутанная в тёплую куртку, шаль и одеяло, похожая на маленький стожок сена. Стожок с нежным, разрумянившимся личиком. К счастью, хулиганство Шона вызвало на этом личике не гнев, а улыбку. — Если я соберусь проверить, мистер Магуайр, вы будете первым, кому я сообщу о результатах своего эксперимента, — сказала она так учтиво, точно находилась в университете, а не в тряском экипаже рядом с двумя ожившими мертвяками. Шон заржал, ткнул Артура локтем в бок, и Артур насупился: — И почему я до сих пор не дал тебе в рожу? — Потому что ты меня любишь, и ты чертовски рад меня видеть, — радостно ответил Шон, и Артур буркнул что-то в ответ, а мысленно признал: так и есть. Он был очень рад видеть засранца живым и невредимым. И ради этого был готов даже поверить в какую-то чушь про лепреконов. В конце концов, он всегда подозревал, что все истории про своего батю Шон просто сочинил. И всё-таки он настаивал: — Шон, я не идиот… — ... странно, а похож! — ... хватит ржать! Я был мёртв, а теперь я с какого-то хера жив. — Нет, братец, — сказал Шон, на этот раз очень серьёзно. — Ты не жив, ты очень даже мёртв, и тебе повезло, что сейчас зима, потому что если бы ты откинулся летом, как и я, то уже превратился бы в бульон из гнилых костей. И Суини был бы тут как тут, просунул бы руку тебе между рёбер и сорвал бы свою монету, как спелую ягодку. — Да кто такой этот твой Суини? — Король, — ответил Шон, опять без тени улыбки, очень серьёзно. — И, как у всех королей, у него есть сокровищница. Там не счесть золота и драгоценностей — поверь мне, я сам видел. Вот только в нашем мире это не имеет никакого значения, — он щёлкнул пальцами, и в них блеснула золотая монета. — Видишь? У меня тоже есть небольшой тайничок, но здесь, в этом мире, это золото недолговечно. Раз — и всё, — он подкинул монету в воздух, и та не упала обратно. — Единственное сокровище, которое несёт в себе настоящее значение, настоящую силу — оно здесь, — он ткнул пальцем Артуру в грудь. — И пока эта монета у тебя, Суини — король без короны, трюкач без удачи, вор без гроша. Проще говоря, он в жопе. Прямо как наш любимый унылый громила Чарльз. — Так значит, Чарльз снова участвовал в боях без правил? — мрачно спросил Артур, глядя на угрюмый лес, обступивший дорогу. Далеко за острыми верхушками елей в небе пульсировало золотое сияние. Оно не отдалялось, но как будто и не приближалось. Это бесило. Он чувствовал: Чарльз в беде, ему больно, страшно и паршиво. И, поскольку Артур не чувствовал ни холода, ни голода, ни боли, боль его друга ощущалась почти что как собственная. — Шон, объясни уже наконец… — Ёбушки-воробушки, да я уже всё объяснил! — Ты не объяснял! Ты просто ворвался в дом миссис Бальфур и с порога завопил «Нет времени объяснять!» А потом трещал про то, что ты лепрекон, и что ты дрался с Чарльзом! Так что будь добр, объясни уже всё по-человечески! — Так я ж не человек, Артур, — сказал Шон миролюбиво и даже как будто виновато. — Правда, одно время я был человеком. Но очень недолго. Экипаж въехал под сень старого леса. Ветер стих. Деревья застыли в звенящей тишине, пронизанной светом зимнего солнца, холодным и неживым. Неожиданно одна ветка дрогнула, снег просыпался на Шона, и тот снял шляпу-котелок, стряхивая снег: — Знаешь, я уже даже не помню, сколько мне лет. Что мне особенно жаль — я не помню своих родителей. Помню только голос матери, да и то в тот раз она разговаривала не со мной. Тогда она взяла меня с собой на дело. Я стоял позади королевского трона и ел медовый пряник, а она шептала на ухо Генриху Восьмому: «Какая славная вкусная цыпочка эта Анна, тебе не кажется?» Помню, как видел казнь королевы Марии. Представляешь, её голова уже скатилась с плахи, а губы всё продолжали шептать! — Я читала об этом, — взволнованно сказала Шарлотта. — Даже после смерти Мария Стюарт продолжала молиться! — А вот и нет, — усмехнулся Шон. — Я там был, мэм, и могу поклясться, что Мария шептала: «Чтоб ты сдохла, сучка рыжая». Не любила она сестру, что поделать! А потом меня угораздило попасть сюда, в Америку. Где никто не верит в лепреконов, не нальёт бедному бродяге молока и не оставит под окном краюху хлеба. Лихие были деньки, мы выживали как могли. Я временами шалил, так, по мелочи — то белой плантаторше внушу желание затащить чёрного раба в супружескую постель, то заменю в кольте шерифа пули на бобы, то подкину старателю глину под видом золотого самородка... Весело было, но непросто. Мы, лепреконы, старались держаться вместе. Но мы старели. Умирали. Наши монеты стирались и тускнели. И как-то раз я совершил ошибку. Я потерял свою монету. Так же, как и Суини. Но, в отличие от него, я потерял её навсегда. Тогда я стянул монету у своего приятеля Финни. Я не хотел забирать её навсегда! Я просто хотел вернуть свою... но ничего не вышло. Финни погиб. И Суини меня наказал. Приговорил к очеловечиванию. Вот щас направо поверни, хорошо? Так вот... Суини сказал мне, что за свою глупость я должен буду провести в облике человека семь лет. Я не старел, но всё остальное хорошо прочувствовал на своей шкуре — и голод, и боль, и отсутствие удачи. Чтобы снова стать лепреконом, я должен был умереть — и не просто умереть, а умереть так глупо и нелепо, как только могу. Артур закусил губу, натягивая вожжи и поворачивая Бьюэлла туда, куда указал Шон. Золотое сияние отклонилось влево, но тут уж ничего не поделаешь — прямо к нему проехать всё равно не получалось из-за густого леса. Он вспомнил тот ужасный день, когда погиб Шон. И в самом деле — глупо, нелепо, идиотски... Оказывается, всё было подстроено, и не мерзавцами Греями, а самим Шоном. Ему хотелось обнять Шона, встряхнуть его, как бывало раньше. Но ещё ему хотелось дать дурню хороший подзатыльник за то, что заставил его горевать. — И что? Ты снова стал лепреконом, так? — грубо спросил он. — Так-то оно так, да вот только я кое-чего не учёл, — Шон снова щёлкнул пальцами, но теперь в них блеснула не монета, а тонкая цепочка с голубым камушком. Артур скосил глаза: — Карен? — Карен, — подтвердил Шон, и голос его прозвучал так страстно, так нежно, так по-взрослому, что если бы Артур был жив, у него бы дрогнуло сердце. Точно такая же страсть и нежность звучали в голосе Ленни, когда он вспоминал Дженни. В голосе Джона, когда он говорил, что Эбигейл выяснила, где Датч прячет деньги. В его собственном голосе, когда он говорил Хозии: «Я думаю, я готов. Я попрошу её руки». — Я никого никогда так не любил. Она была такая... Такая храбрая. Шальная. Непредсказуемая. Моя единственная и неповторимая безумная девочка. Вернувшись, я просил Суини только об одном: спасти её. Не дать ей погибнуть от новой ошибки Датча. Он пообещал. Но соврал, — Шон крепко сжал цепочку в кулаке. — Я чувствовал, что она жива. Но теперь не чувствую. А когда я увидел это на руке любовницы Мартелли!.. — Мартелли? Тот тип, который устраивал бои? — Да. Но эти бои — не самый страшный из его грехов. За спиной у Мартелли стоит такой Большой Гад, что по сравнению с ним Колм о’Дрисколл и старушенция Брэйтуэйт — просто Мальчик-с-Пальчик и Красная Шапочка. И этому гаду зачем-то нужен Чарльз, — Шон задумчиво укусил свой ноготь. — Может, у него сломалась его гадская телега и нужно срочно починить гадское колесо? Артур не оценил шутку. Стиснув вожжи так, что его заострившиеся ногти дырявили холодную кожу, он вглядывался в очертания леса на Роанок-Ридж. Здесь всегда было гадко, скверно и тревожно, но сейчас было ещё хуже. В неестественном чёрно-белом виде лес казался скопищем хищных живых теней, которые тянули к путникам когтистые лапы. — Суини... — задумчиво проговорила Шарлотта. — У меня такое чувство, что я уже слышала это имя. Может, речь идёт о Суибне-гельте? Великом короле и мудреце, которого также называли Лугом. Он вёл свой народ в битву, но проиграл, и лишился рассудка. — Без понятия, мэм, — пожал плечами Шон. — Суини стар, как ледяное дерьмо ледяного великана. Вполне может статься, что вы правы. Но прямо сейчас нам надо думать не об этом. — Так ты за этим меня вернул? — спросил Артур. — Чтобы отомстить своему боссу за Карен? — Нет. Я просто хотел отомстить своему боссу за Карен. Ну и ещё подсыпать соли под хвост Миру… — Миру? — Потом скажу. Чарльз очень вовремя подвернулся, ну я и залез в голову Суини — повезло мне, что он как раз был слишком зол и расстроен! — и подкинул ему монету. Чтобы у него была удача, а то Мир слишком сильно им озаботился. Кто ж знал, что он выкинет свою удачу на твоей могиле! Артур покосился на Шона. Тот очень старательно не смотрел в ответ. Артуру вновь вспомнился отчаянный крик: «За что ты так со мной?!» Он схватил Шона за воротник: — Ты не договариваешь, Шон! А ну признавайся — что там на самом деле произошло? Что ты Чарльзу наплёл, а? — Ну, так уж и наплёл! — Шон ужом вывернулся из его хватки. — Всего-то навсего показал ему... кое-что… — Что? — Артур выпустил его воротник и схватил за ухо. — Ай, ай! Артур, монету из-за уха надо вытаскивать по-другому!.. — Что ты ему показал?! — Ай! Да ничего особенного! Только то, как ты уговаривал Датча отпустить Джона с его семьёй, и всё! Честно-честно! От воспоминаний у Артура внутри вспыхнул огонь. Буквально. Шон даже дыхание затаил, глядя на то, как в глазах Артура загораются золотые искры, точно зрачки превратились в крохотные счастливые монетки. Сейчас ему ещё сильнее захотелось дать Шону подзатыльник. А себе — хорошую оплеуху. В голове снова вспыхнуло воспоминание, горькое, злое, отчаянное. — Я всё понимаю, но Джон и его семья... Датч, мне жаль, но я вынужден настаивать… — Джон? — переспросил Датч тихим и холодным голосом. — Настаиваешь? — Да, — сказал Артур, не отводя взгляд. — Настаиваю. Датч ничего не ответил. Только смотрел на Артура с таким видом, как будто никак не мог осознать, что происходит. Наверное, если бы его фонограф заговорил и сказал: «Как же мне надоела эта опера, хоть бы раз оперетту поставил!» — Датч и то был бы удивлён меньше. Артур невольно порадовался, что их разговор происходит всё-таки в шатре, а не на открытом воздухе — если бы Хавьер, Билл или Сьюзан увидели Датча в таком потрясённом состоянии, это бы смертельно ранило его самолюбие. Как же странно и горько, что Артура до сих пор волнует самолюбие Датча. — Что ж, — тихо сказал Датч. — Раз уж ты... настаиваешь, — он подчеркнул голосом это слово, — полагаю, я вынужден прислушаться. Но мне кажется, что ты настаиваешь недостаточно решительно. О, нет. О, нет, нет, нет. Неужели прямо сейчас? Когда его рот ещё помнит вкус последнего поцелуя, который он оставил на лбу, а не на губах? Когда его пальцы ещё помнят лихорадочную дрожь последнего объятия? Датч протянул к нему руку, погладил его по щеке. Затем стиснул подбородок властным жестом. — Артур, — сказал он глубоким, мурлыкающим голосом, и Артур понял, что Датч вернул себе власть, которую он только что украл у него на одно мгновение. Понял, что сделает всё, что угодно ради того, чтобы Датч послушался его хотя бы один раз. Его руки сами собой потянулись к воротнику. Горло пронзила боль, и он задушил в себе порыв кашля, сдерживался и сдерживался, пока боль становилась невыносимой, охватывая горло, грудь, сердце... Датч толкнул его к кровати, и Артур упал на колени, сжал кулаками одеяло. Датч погладил его по голове, поднял голову за волосы, посмотрел в глаза: — Молодец. Ты всё ещё мой мальчик, Артур? Мой послушный любимый мальчик? — Да, — сказал Артур сквозь зубы. Датч провёл руками по его волосам: — Я согласен. Я отпущу Джона. Но ты — ты останешься со мной. Ты будешь подчиняться мне. Ты согласен на такие условия? — Да. Датч улыбнулся, и Артуру было больно вспоминать, как когда-то эта улыбка заставляла его сердце замирать. Теперь ему хотелось стереть её с лица Датча кулаками. — Тогда ты подчинишься мне прямо сейчас. — Артур! Голос Шарлотты вырвал его из ступора. Артур встрепенулся, выпрямился. Шарлотта приподнялась на сиденье, глядя назад. По дороге стремительно мчалась лошадь — их обгонял какой-то всадник. — С дороги! — завопил всадник, точнее, всадница, подскакивая на спине высокой лошади, серой в яблоках… — Эй! — воскликнул Артур, подскакивая на облучке. — Это моя лошадь! — Ага, щас! — крикнула девчонка, не оборачиваясь. Так и скакала вперёд, приподнявшись на стременах, и её чёрные косички трепетали на ветру, так же как и длинная накидка с бахромой. Артур хлестнул Бьюэлла по спине: — А ну вперёд, мальчик! Шарлотта резко пошатнулась, её фигура, ставшая кругленькой от тёплой одежды, неловко завалилась на заднее сиденье. Шон вцепился одной рукой в облучок, другой в зелёную шляпу. Бьюэлл стремительно помчался по гладкой заснеженной дороге, его копыта словно высекали искры, и вскоре поравнялся со Змейкой и её всадницей. Завидев мёртвого коня, Змейка закричала и взбрыкнула, но девушка ловко удержалась у неё на спине. — Я просто хочу поговорить! — гаркнул Артур. — Откуда у тебя эта лошадь?! — Откуда надо! — крикнула нахалка. Змейка громко захрипела, снова взбрыкнула, и на сей раз девушка не удержалась, свесилась с седла. Артур вытянул руки и схватил её за накидку, притянул к себе и усадил на облучок. Девушка посмотрела на него обалдевшими, но не испуганными глазами. Потом перевела взгляд на Змейку, которая стояла рядом с остановившимся Бьюэллом, вся дрожа, но не убегая. Снова посмотрев на Артура, девушка выдохнула: — Ты! Ты — его друг! Его мёртвый друг! — Она хлопнула себя по лбу. — Ну конечно! Вот ведь зараза, мог бы мне всё рассказать! — Так, — сурово сказал Артур. — Давай-ка для начала ты мне кое-что расскажешь. — Нет времени! Его увезли, и женщину тоже, я как увидела — сразу поскакала следом… — Господа! — вмешалась Шарлотта, снова вскакивая на ноги. — Простите, что отвлекаю, но вы должны это видеть! Артур поднял голову. Небо уже успело потемнеть — короткий зимний день приближался к концу. Золотое сияние никуда не делось, но теперь в той же стороне в небе сияло что-то ещё. Точно луна, только маленькая и искрящаяся. Он сразу понял, что это, вспомнив того безумного учёного, которому несколько раз помог с опытами. — Это шаровая молния, — сказал он. — Я знаю, куда нам надо ехать. *** Чарльз покачивался в темноте, не в силах пошевелиться, не в силах даже вздохнуть. Ему не было ни больно, ни холодно, но его сердце наполняла глубокая скорбь и отчаяние. С тоской он глядел в бесконечную темноту, из которой, казалось, не было выхода… — Ты не один, — раздался совсем рядом ласковый голос. Чарльз обернулся. Перед ним в темноте светлели очертания какой-то высокой фигуры. Фигура мерцала и приближалась, постепенно обретая чёткие черты, и наконец предстала во всей своей красе. Бесконечной, дивной, потрясающей красе. Нежная смуглая кожа точно светилась изнутри, оттеняя сиянием идеальные черты лица. Из одежды на девушке были только бесконечные ряды бус — бирюзовых, агатовых, жемчужных — которые позволяли разглядеть лишь очертания тела, но и этого было достаточно, чтобы у Чарльза заныло сердце от восторга. Девушка подошла к нему вплотную, погладила его по лицу и голове и нежно поцеловала в уголок рта. Её губы были нежными и свежими, как лепестки роз. — Ты не один, — повторила она, глядя на него своими миндалевидными чёрными глазами. — С тобой любовь. — Вопи, — выдохнул Чарльз. Девушка улыбнулась, показав маленькие белые зубки, кивнула: — Твоя мать верно служила мне, как и ты. Не теряй веру. — Не уходи, — взмолился Чарльз, протягивая к ней руки, перебирая пальцами ряды гладких бусин и волны распущенных чёрных кос. — Прошу, забери меня. — Нельзя, любовь моя. Она растворилась в темноте, и Чарльз вздохнул, втянул в лёгкие воздух, и вместе с воздухом пришла боль. Слабая, но надоедливая, не дающая сосредоточиться. Чарльз с трудом смог открыть глаза. Всё вокруг расплывалось, точно он был пьян. Он несколько раз моргнул, и перед глазами наконец прояснилось, так что он смог увидеть обширное помещение, залитое каким-то неестественным зеленовато-жёлтым светом. По кирпичным стенам тянулись трубы и провода, высокие окна заиндевели. При виде снега Чарльз ощутил, что здесь холодно... очень холодно... а потом он с ужасом и стыдом осознал, что он совершенно голый. В испуге Чарльз дёрнул руками, и не смог сдвинуть их ни на дюйм. Он понял, что лежит на чём-то жёстком, и его руки и ноги привязаны. Что-то мешало ему повернуть голову, Чарльз скосил глаза в сторону, встретился взглядом с Сэди. Как и он, она была раздета догола. Она лежала на чём-то вроде тюремной койки, только без матраса, на одной проволочной сетке. Её руки и ноги были пристёгнуты к раме сетки толстыми кожаными ремнями, такие же ремни стягивали её поперёк бёдер, живота и шеи, так что она не могла повернуть голову. Губы Сэди были бледными и слегка вздрагивали. Она быстро окинула Чарльза взглядом, и он тоже посмотрел на её плечи, напряжённые руки, грудь, бёдра, боясь увидеть раны. Но, кажется, Сэди была невредима. — Ранена? — на всякий случай спросил он. Собственный голос показался хриплым и неживым. — Нет. Ты? — тем же хриплым голосом спросила Сэди. Чарльз попытался мотнуть головой, но толстый ремень больно впился ему в шею, и он замер, тяжело дыша. Что-то громко лязгнуло, и проволочные сетки, к которым были привязаны Сэди и Чарльз, дёрнулись и пришли в движение, начали подниматься, так что спустя несколько секунд оба пленника оказались в вертикальном положении. Теперь Чарльз мог лучше разглядеть место, в котором они находились, и он скользил испуганным взглядом по каким-то железным коробкам вдоль стен, по рычагам, кнопкам и винтам, не понимая, что это, и от этого ещё больше погружаясь в пучину ужаса. — Чарльз, оно здесь, — тихо сказала Сэди. Чарльз попытался чуть-чуть повернуть голову, и увидел, что в середине комнаты стоит что-то похожее на гигантскую банку из толстого стекла. А внутри этой банки стоял железный человек. Стоял неподвижно и молча, как будто не шагал недавно по улице Валентайна, не швырялся молниями из ржавых ладоней. Где-то в стороне снова раздался громкий лязг, и в стене открылась железная дверь. В комнату вошли двое людей. Один был очень высокий и худой, с бледным вытянутым лицом, заросшем короткой чёрной бородой, одетый в белый халат, как у врача. А второй... вот тут Чарльз снова стиснул кулаки и рванулся, хоть и понимал, что это бесполезно. Второго человека он знал. Знал слишком хорошо. С первого взгляда узнал эту коренастую фигуру, обтянутую синим кавалерийским мундиром, это обрюзгшее злобное лицо, седые волосы, выбившиеся из-под фуражки... Полковник Фейворс. Убийца Парящего Орла. — Превосходно, — сказал бородатый в белом халате. Говорил он со странным акцентом, проговаривая все согласные и особенно подчёркивая «р». — Превосходно. Молодые и здоровые. В высшей степени функциональные образцы человеческой расы. Говоря это, он подошёл к Сэди и ощупал её живот и груди. Сэди зарычала и дёрнулась, Чарльз тоже забился, добившись этим только боли в стянутых ремнями руках. Из рукава халата выползло несколько жирных белых червей, поползли по коже Сэди, и она застонала от омерзения. — Беременности нет, — громко сказал бородатый. Затем шагнул к Чарльзу, и тот напряг мышцы изо всех сил, пытаясь порвать ремни. Но его бородатый трогать не стал, лишь окинул взглядом. Теперь, когда он оказался вблизи, Чарльз с отвращением понял, что незнакомец — мертвяк. Почти как те, которых он этой ночью убивал в лесу Камберленд. Только почему-то умеет говорить. — Превосходно, — снова проскрипел мертвяк, и из его рта выползла многоножка, спряталась в бороде. Фейворс сжал кулаки, скрипя перчатками: — Драгич, я не собираюсь торчать здесь вечно. Мы должны выполнить поручение мистера Мира. Время на исходе, так что заводи своего робота! — Я смотрю, вы опять хотите провести переговоры, полковник? — зло спросил Чарльз. Фейворс шагнул к нему. Его губы растянулись в улыбке. Раньше Чарльз ни разу не видел, чтобы полковник улыбался, его лицо вечно было перекошенным от злобы. — Тебе страшно, краснокожий. По глазам вижу, что страшно. Твой друг, этот мальчишка-бунтовщик с глупым именем, кричал, как младенец, когда мои люди пытали его. И ты тоже будешь кричать. — Чарльз, ты говорил, Артур убил этого мерзавца, — вмешалась Сэди. Фейворс повернулся к ней: — Леди не пристало говорить в присутствии мужчин, пока её не спросят. Но я отвечу на твой вопрос. Ваш друг Морган действительно поднял руку на офицера Армии Соединённых Штатов, — он приподнял фуражку, показывая уродливую багрово-чёрную дыру во лбу. Сэди язвительно рассмеялась: — Я знала! Он никогда не промахивался. — Ты хочешь сказать — никогда не промахивается? — вновь усмехнулся Фейворс. Сэди слегка побледнела. Чарльз сжал кулаки: — На сей раз ты опоздал, Фейворс. Наш друг мёртв. Я сам похоронил его. Ты никогда не причинишь ему вреда! — Я бы с этим поспорил, — раздался новый голос. Он был не похож ни на злобное фырканье Фейворса, ни на кошмарное трескучее гудение Железного человека. Он пронёсся по комнате, мгновенно заглушив все остальные звуки, холодный, чистый и мёртвый, как многовековая глыба ледника, и от звука этого голоса у Чарльза будто всё замёрзло внутри. Оцепенев так, что даже дрожь прекратилась, он кинул взгляд в сторону. В темноте позади стеклянного купола с Железным человеком проявилось лицо — бледное, с провалами на месте глаз, похожее на маску. Лицо медленно выдвинулось вперёд, и из тьмы проступила остальная голова и тело. Тёмный костюм, блестящий цилиндр, начищенные ботинки — просто картинка из каталога в магазине. Но при виде этого типа Чарльзу сделалось ещё страшнее, чем раньше. В голове возникла безумная мысль: одежда незнакомца — не одежда. Это его оболочка, под сюртуком нет тела, под белым воротничком нет шеи, под высоким цилиндром нет головы. Попытаешься ударить такого ножом — и одежда не порвётся с треском, а подастся со скрипом, как холодная кожа рептилии, и наружу польётся та же липкая темнота, которая наполняет эти похожие на провалы глаза. — Так повелось, что белые люди изначально хорошие, и когда происходит что-то плохое, это значит, что добрый человек делает злое дело, — ровным и звучным голосом произнёс странный человек, медленно обходя привязанную Сэди, которая следила за ним с нескрываемым отвращением. — Так повелось, что дикари изначально плохие, — человек шагнул к Чарльзу, — и когда происходит что-то хорошее, это лишь вопрос времени, когда их звериная натура поднимет свою уродливую голову. Говоря это, он смотрел Чарльзу в глаза, и тот мысленно заставлял себя не отводить взгляд, хотя смотреть в эти глаза было физически невыносимо — они затягивали, как ил, от них в груди разливался липкий ползучий холод, отчаяние наполняло сердце, уничтожая последнюю волю к сопротивлению. — Да что ты говоришь, паскуда, — сквозь зубы сказала Сэди. — А по существу что-то скажешь? — Вообще-то, милая леди, говорить должен он, — спокойно сказал странный тип. — Но вы правы: я и впрямь поступил невежливо. Позвольте представиться: мистер Мир, — он слегка поклонился, но цилиндр не снял. — По крайней мере, пока что меня зовут именно так. — И что я должен сказать мистеру Миру? — спросил Чарльз холодно и спокойно, но не удержавшись от яда. Мир снова посмотрел на него своими глазами-болотами: — Всего одну вещь, мистер Смит. Где племя Вапити? — Этого я не скажу. — Весьма печально, — пожал плечами Мир. — Но предсказуемо. — Оставьте их в покое! Они ушли. Вы получили землю! А ты, — Чарльз посмотрел на Фейворса, — получил войну. Вы все добились, чего хотели, разве не так? — Как ни прискорбно, нет, — ответил Мир. — Видите ли, мистер Смит, земля, на которой располагалась резервация, и в самом деле имеет большую ценность. Но вовсе не такую, как вам кажется. В ущелье Калумет нет ни капли нефти. Но зато там целый поток силы. Силы древней и неукротимой. И эта сила — страх. Чарльз вспомнил резервацию. Измождённые лица, хриплые голоса. Потухшие глаза, в которых поселилось отчаяние. Тревожные взгляды в сторону красных гор, обступивших прозрачное озеро. Шёпот о танцующих тенях, о людях, которые уходили в ущелье, точно кто-то звал их, и никогда не возвращались. Чарльз и сам ходил в те горы, и там его не покидало чувство тревоги. Красный камень крошился под ногами — это был не тот благородный багровый камень, кровь матери-земли, из которой вырезали священные трубки, этот камень был похож на красные пережёванные кости. А вода в озере, прозрачная и холодная, не была на вкус ни горькой, ни солёной, но почему-то пить её не хотелось. — Только глупцы презирают страх. Только глупцы бегут от него. Мудрые знают, что страх — это великая сила. И я постигаю эту силу, мистер Смит. Совсем скоро она мне покорится. Не буду рассказывать вам обо всех подробностях: увы, человеческий разум не может их постичь. Скажу кратко: индейцы не должны были уходить. Они должны были умереть. Напитать эту землю своей кровью и страхом. Я долго готовил эту операцию. Полковник Фейворс трудился под моим началом, не зная покоя. Даже ваш бывший лидер Датч невольно стал исполнителем моего плана — он тоже действовал с моего ведома и под моим руководством, хотя и не подозревал об этом, я познакомился с ним лично лишь сегодня. Смерть племени должна была привести к импульсу огромной силы, окутать горы таким ореолом страха, ужаса и отчаяния, что мои силы многократно возросли бы! Всё было готово к проведению ритуала. А вы нарушили мой план. Вы — и ваш друг, мистер Морган. Вы оба помешали Фейворсу принести в жертву Парящего Орла — к счастью, полковник всё же успел убить его, и его кровь придала мне сил. Но сразу после этого вы увели остальное племя прямо у меня из-под носа! — Так это ты всё подстроил! Сукин сын! — не выдержал Чарльз. Мир качнул головой: — Великие планы требуют великих жертв. Вы не понимаете сути, мистер Смит. Трагическая гибель целого племени должна была устрашить всех в округе. Устрашить и пристыдить. Заставить задуматься о собственной безопасности. Ничто не объединяет людей так, как страх. Индейцы стали бы невинными жертвами жестокого государства, и вместо ненависти и гонений впервые за сто лет получили бы сочувствие! Большой путь начинается с маленького шага! Я — бог, мистер Смит. А богам нужны жертвы. Разве вы не знаете? — он провёл затянутым в перчатку пальцем по диагональному шраму на груди Чарльза, заставив того дёрнуться от страха и отвращения. Чарльз справился с собой, посмотрел Миру в глаза и отчётливо сказал: — Ты несёшь какой-то бред. Но из этого бреда я понял достаточно. Ты не хочешь никакого блага! Ты хочешь только власти! Я ничего не скажу! — Жаль, — коротко сказал Мир и отвернулся: — Полковник, я надеюсь на вас. У меня много дел. — Будь ты проклят! — зло бросила ему вслед Сэди. — Меня многие проклинали, леди, — спокойно ответил Мир, не оборачиваясь и шагая прочь. Чарльз не услышал, как за ним закрылась дверь. Он смотрел только на Фейворса, на его мёртвое лицо, на щёки, когда-то обвисшие, а теперь раздувшиеся и сизые от трупных пятен, на его синие губы, растянувшиеся в хищной улыбке. — Сынок, ты готов поработать? — услышал Чарльз голос Драгича. Бородатый отступил назад, уступая дорогу Железному Человеку со странным названием «Робот», который неуклюже выбирался из своего стеклянного укрытия. — Папа. Покажи. Мне, — донеслось из-за круглой решётки на месте рта. Пустые стеклянные глаза засияли мутным светом. Руки приподнялись, на кончиках пальцев заискрили молнии. «Не смей закрывать глаза, — велел себе Чарльз. — Не смей кричать». Робот шагнул к нему, со звоном опустив железную ногу на пол, но тут Фейворс громко, визгливо сказал: — Нет. Я знаю этих тварей, они упрямы, как ослы. Сын вождя не сказал ни слова, и этот не скажет, — Фейворс повернулся к роботу и ткнул пальцем в Сэди. — Нет! — закричал Чарльз. Сэди сжала кулаки, глядя остановившимися глазами на робота. Тот шагнул к ней, поднимая руки: — Папа. Назови. Напряжение. — Попробуем одну сотню, сынок. Для начала, — бесцветно ответил Драгич. Робот поднёс ладони к лицу Сэди, точно собираясь обнять и поцеловать её. А потом прижал указательные пальцы к её вискам. В уши Чарльза вонзился оглушительный треск. Сэди дёрнулась так сильно, словно все её мышцы свела судорога. Она не закричала, но закусила губу так сильно, что кровь брызнула ей на грудь. Чарльз рванулся, крича: — Нет! Нет!!! Фейворс, не смей!!! Робот убрал руки от головы Сэди. Её золотистые волосы дымились на висках, она тяжело дышала. Приподняла голову, посмотрела на Чарльза дикими горящими глазами. — Чарльз, если ты скажешь хоть слово, клянусь, я сама тебя убью! — прохрипела она прежде, чем Фейворс сунул ей в рот кусок кожи, чтобы она не смогла кусать ни губы, ни язык. А потом робот снова прижал пальцы к её вискам. — Нет! Нет! — кричал Чарльз, изо всех сил дёргая руками, но всё было бесполезно. Он был вынужден смотреть на то, как робот прижимает пальцы к вискам Сэди, как в её золотых волосах пляшут белые искры, как она дрожит, как осиновый лист. Он стиснул руками железную раму, к которой были привязаны его запястья, отчаянно затряс, пытаясь уронить, или сломать, или хоть что-то — и тут его взгляд упал на лестницу в углу. На лестнице стоял Суини. Его длинное лицо было бледным и застывшим, огромные кулаки стиснули перила. Чарльз был в такой панике, что не понял, что Суини так же потрясён, как он. И сейчас он рванулся снова, крича: — Ну что, гад? Доволен? Добился своего? Робот отнял руки от головы Сэди, и она беспомощно повисла в путах. Её грудь рвано приподнималась и опадала в такт дыханию. Кожа блестела от пота. На висках темнели страшные круглые синяки. — Прости, Сэди, — проговорил Чарльз охрипшим от криков голосом. — Мне придётся им сказать! Сэди всё ещё сжимала зубами ремень, а потому смогла лишь яростно посмотреть на Чарльза и невнятно что-то прорычать, но он был уверен, что в этом рычании фигурировали такие выражения, как «чёрт бы тебя побрал», «даже, блядь, не думай», и «оторву тебе...» а вот что конкретно оторвёт, Чарльз не понял. Он повернулся к Фейворсу и прохрипел: — Оклахома. Они пошли в Оклахому. — Вот как? — на мерзком раздувшемся лице появилась улыбка. — В Оклахому? На запад? Не в Канаду на север? На запад идти через неприступные горы, а на север ведут перевалы! Каким из них воспользовались Вапити? И кто из других племён им помогал? Чарльз не успел даже расстроиться от того, что его неуклюжую ложь раскрыли так быстро. Фейворс махнул рукой, и Драгич снова кивнул своему жуткому сыночку: — Теперь попробуй пятьсот. Суини внезапно бросился на них, как кот, отшвырнул Драгича ударом кулака: — Твою мать, Фейворс, мы так не договаривались! Речь шла только о нём, а вы приволокли какую-то девку! — С тобой никто не договаривался, — прошипел Фейворс. — Я слушаюсь только приказов мистера Мира! Драгич! Вели своему чудищу вдарить этой упрямой девице! — Нет! — закричал Чарльз. Ему вторил возмущённый Драгич: — Он не чудище! Он мой сынок! — Папа! — обиженно ревел робот. И его крик потонул в оглушительном грохоте взрыва. Всё вокруг заволокло дымом и пылью. Кашляя, Чарльз замотал головой, пытаясь отдышаться. Краем глаза он увидел, как Суини бросается к Сэди, пытается отстегнуть ремни на её запястьях, но у него ничего не получается. Сэди продолжала безвольно висеть в путах, опустив голову. — Не трогай её, Суини, — прорычал Чарльз, перекрывая громкий грохот и треск — снаружи началась стрельба. Ну конечно, здесь наверняка были солдаты, охраняли здание по периметру, а теперь стреляют по тем, кто напал. Суини оглянулся к нему, на его бледном лице, казалось, жили только глаза — светлые, с узкими зрачками. По-настоящему безумные. Чарльз снова дёрнул руками, и, о чудо, ремень на правом запястье подался. Самое время! — А что ты мне сделаешь? Уморишь своим занудством? — Что тебе нужно от неё?! — Я хочу её спасти, придурок! До тебя я ещё доберусь, но она тут ни при чём! Чарльз разорвал ремень на правой руке, потянулся к Сэди, но было уже поздно. Сэди осветилась изнутри каким-то ясным светом, в её золотых волосах запрыгали, заплясали золотые монеты — и она исчезла. Только монеты катились по полу. Спустя секунду и сам Суини бросился прочь, исчез в дыму. Чарльз закричал от ярости, и этот крик смешался с изумлённым знакомым воплем: — Ох, ну ни фига себе! А старикашка-то могёт! — Я тебе покажу, кто здесь старикашка! — огрызнулся Суини, но почему-то не показал, только побежал дальше, прорываясь к разбитому взрывом окну. Шон пробежал мимо Чарльза, на ходу приподнял зелёный котелок: — Привет, браток! Не уходи никуда, хорошо? Чарльз проводил его ошалевшим взглядом. Пыль постепенно оседала, и он смог увидеть, как в огромный провал в стене в здание запрыгивают солдаты, лихорадочно отстреливаются, но меткие выстрелы косят их одного за другим. Вырвавшись из ступора, Чарльз потянулся к левому запястью, начал дёргать ремень, и уже почти отстегнул его, как вдруг услышал громкий, перекрывающий шум перестрелки, крик: — Чарльз! Чарльз! — Артур? — прошептал он. И тут же закричал во весь голос: — АРТУР!!! Артур был весь, с ног до головы, покрыт пылью, и походил не то на призрак, не то на ожившую статую, но, конечно, Чарльз не мог не узнать его. Артур повернулся к нему, синие глаза сверкнули на сером от пыли лице. И точно также сверкнули круглые глаза за его спиной, мутно заблестел металл, заискрили синим огнём ржавые пальцы. Робот Драгича надвигался на Артура со спины. — Артур, сзади!!! — закричал Чарльз, но осёкся, почувствовав, как к его горлу приставляют нож. Над ухом завизжал Фейворс: — Вот он и попался, твой мёртвый друг! Сейчас ты увидишь, как этот жалкий призрак, которого ты вызвал обратно в наш мир, умрёт снова, и теперь навсегда! Артур обернулся к роботу, но было поздно — тот уже занёс над ним свои искрящие ручищи. Но внезапно на робота со спины бросилась невысокая фигурка в развевающейся накидке. Громко крича боевой клич народа чероки, Сэм подняла какой-то странный железный прут и вонзила его в сочленение между головой робота и его железным туловом. А потом так же резко отступила назад. Сработала ловушка молний, которую Артур когда-то помог построить Драгичу. Сверкающая шаровая молния в небе расширилась, её сияние сделалось ослепительным, и длинное сверкающее щупальце протянулось к корчащемуся роботу. Железные руки, только что бессильно хватающие торчащий из шеи прут, выпрямились в жесте отчаяния, среди разрушенных стен снова заскрипел жуткий вопль: — ПАПА! — Сын! — завопил Драгич. Кинулся к роботу, и едва дотронулся, как молния пронзила и его. Фигура учёного озарилась изнутри, каждая косточка загорелась синим светом. Несколько секунд спустя шаровая молния с треском лопнула. Сверкание погасло. Робот застыл неподвижно, всё так же вскидывая руки. Драгич лежал у его ног неподвижной обгоревшей грудой. Его кожа обуглилась, рот чернел бесформенной дырой. Спустя ещё секунду он рассыпался пеплом, и от него остался только белый халат. Чарльз почувствовал, как нож у его горла дрожит, разрезая кожу. — Не подходи, — прорычал Фейворс, нажимая ножом на кожу. — Я убью его, Морган. Клянусь, я убью его. — Нет, — сказал Артур тем спокойным, уверенным голосом, от которого у Чарльза всегда становилось легче на душе. — Это я убью тебя. Снова. Быстро, очень быстро Артур шагнул вперёд, схватил Фейворса за шею и поднял в воздух легко, как пойманную курицу. Фейворс захрипел, попытался ударить Артура ножом, но тот уже сдавил его шею одной рукой, а голову — другой. И раздавил череп Фейворса, как гнилую картофелину. Отшвырнув тело в сторону, Артур вытер руки о штаны и шагнул к Чарльзу. Его лицо было в крови, и его глаза сверкали на фоне этой крови, сверкали до боли ясной голубизной, как невадская бирюза. И он улыбался. Улыбался посиневшими, блестящими и скользкими губами. Чарльз смотрел на него не отрываясь, беспомощно, как всего пару дней назад смотрел на Шона. Столько всего непонятного и ужасного он увидел и узнал за последние дни, но это... это было уже слишком. Его Артур. Не дух. Не призрачный голос в ночи. Его Артур, из плоти и крови. Артур обхватил его голову ладонями, как когда-то, и поцеловал его в губы. Его руки были холодными. Его губы были на вкус как земля, как снег и как кровь. И внезапно эти губы дрогнули. — Оно стукнуло! — выпалил Артур, отрываясь от его губ. Его рука, покрытая кровью, точно затянутая в тугую красную перчатку, прижалась к груди, к сердцу. Там, внутри, сияло что-то золотистое и тёплое, сияло, просвечивая рёбра и алый комок сердца. — Чарльз, оно стукнуло, клянусь, моё сердце стукнуло! На один краткий миг Артур вновь почувствовал себя живым, живым по-настоящему. Ощутил холодный ветер в своих волосах. Пыль в своём горле. Вкус губ Чарльза. Но потом, спустя одну восхитительную секунду, всё кончилось. Вокруг стало тихо. Артур перевёл взгляд на Чарльза, но тот не смотрел на него, его глаза были закрыты, голова безвольно свесилась набок. Отважный Чарльз Смит самым банальным образом упал в обморок.