На ступень выше

— Ты меня жалеешь, — наконец говорит Арсений, и это, в целом, тоже не совсем отражает его мысли, но диалог застревает на мёртвой точке, а значит, нужно вбросить хоть одну новую мысль — пусть неидеальную, но неидеальное можно докрутить, а с пустотой не сделаешь ничего. — В смысле? — Ну… — Арс ощущает себя куда более беспомощным, чем когда его, связанного, распластали по кровати. — Ты меня жалеешь. Как будто боишься задеть, и я тебя понимаю… отчасти, но ведь в этом суть. Разве нет? Претензия выдвигается нелегко: попробуй сказать парню, что он недостаточно сильно тебя бьёт, чтобы тебя не приняли за сумасшедшего, но лучше слова так и не собираются, а остатки здравомыслия и вовсе растворяются в высоком винном бокале. Это — тоже скорее минус, чем плюс, и все важные обсуждения должны бы проходить на трезвую голову, но сил остаётся неожиданно мало, и однажды вечером они разливают очередную бутылку вина, походя заляпывая барную стойку, дорогущие стулья и подаренное кем-то сто лет назад любимое покрывало, и теперь сидят друг напротив друга, влюблённые, но уставшие и заёбанные — отнюдь не в необходимом им смысле. Арсений не разочарован, нет — он изначально не очаровывался, но внутри невольно пробуждается неудовлетворённость на грани сенсорного голода. Казалось бы, жил ведь чертовски долго, так чего опускать руки, когда процесс наконец сдвигается с мёртвой точки — но в этом ведь всё и дело. Арс успевает поверить, понадеяться и нафантазировать их идеальный доминантно-сабмиссивный мир, а в итоге… — Например? Шаст — всегда такой, не умеет общаться теоретически: ему нужны выкладки, случаи из жизни, а лучше — газетные вырезки, где проблема рассматривается с разных углов. У Арса нет ничего — только его собственное мнение и восприятие, и Антон, конечно, это уважает, но вот построить свою линию аргументации на эмоциях Арсений позволяет себе с трудом. — Ну, например, вчера. — Он отпивает из высокого бокала, чуть жалея, что они затеяли пьянку: теперь точно не применить все обсуждённое на практике, это правило Антон чтит превыше всего. — Ты шлёпнул меня буквально три раза, а потом перешёл просто к сексу, и в процессе — ничего! Главное — не представлять, как нелепо его слова звучат со стороны. — А надо было? — То, что ты хочешь, — вздыхает Арс; это становится их камнем преткновения — желание искренней инициативы против Антоновой боязни шагнуть не туда. — Шлёпнуть ещё раз, хоть придушить? Сказать что-нибудь? Для атмосферы, понимаешь? — Придушить в процессе секса? А ты что-нибудь об этом читал? — Читал. Много! — сообщает он с какой-то пионерской гордостью: разобрался ведь в вопросе. — И я читал. Криминальные хроники, где кто-то не смог вовремя остановиться, а потом оказалось, что нижний умер. — Арсений хочет уже возразить, но Антон затыкает его одним взглядом. — Я знаю, Арс, я не отказываюсь от этого, но это отдельная практика, а не что-то, что делается между делом. Понимаешь? Арс снова прикладывается к бокалу, на этот раз — чтобы не наговорить лишнего. Если уж занимаешь позицию снизу, будь добр доверять верху; но если доверяешь, не значит, что не можешь спорить вообще ни о чём, разве не так? — Да дело не только в этом. Ну хорошо, душить — опасно, но… что-нибудь другое? Не знаю, плюнь мне в лицо? — Он усмехается. — Не думал, что когда-нибудь скажу это на полном серьёзе. Антон вздыхает тоже — ещё громче, и Арсению плохо уже от этого. Он кое-как напоминает себе, что даже великая любовь не гарантирует стопроцентного согласия друг с другом, а ещё — что они договорились обсуждать, а в чём смысл обсуждения, если бы они уже придерживались одной позиции. И всё-таки Антоново раздражение его печалит, а перспектива остаться на этой ступеньке, не шагнув дальше, вызывает ощутимую печаль. Ощущение, будто его позвали на вечеринку, показали красивые декорации и надутые праздничные шары, а после — лопнули их по одному. — Но это же унизительно. — В этом и смысл. Шаст трясет головой. — Вроде понимаю, но не понимаю. Бесячее чувство, у меня такого не было со второго курса, когда препод по вышмату ебала нас так жёстко… — …как тебе нужно ебать меня, — хихикает Арсений; в Антоновом взгляде, кажется, взрываются водородные бомбы. — Ладно-ладно, понял, мы тут собрались очень серьёзные. Но я правда не знаю, как тебе объяснить. В этом ведь смысл… В том, чтобы быть открытым. Нараспашку, понимаешь? Сила в слабости. — В том, чтобы тебе плевали в лицо? — В том, что ты можешь плевать мне в лицо, и больше никто. Ну… — Арс морщится; кажется, что если Антон сейчас не поймёт, то не поймёт уже никогда, а такими вещами не занимаются между делом, не получая кайфа. Система должна работать на взаимной отдаче эмоций. — Смотри. Он берет Антонову ладонь, укладывает её на свою щёку, гладит себя чужой рукой — и сам же по-котячьи жмурится от удовольствия. Тепло. Рука у Шаста большая, сейчас — ещё и с широким кольцом-печаткой, и бить им всерьёз действительно не стоит, но всё-таки. — Мне не страшно, видишь? — Арсений смотрит будто в самую душу, и Антон отвечает тем же. — Попробуй, ударь. Несильно. Шаст бьёт — кажется, только потому что его попросили, но всё-таки. Арс, следуя грёбаным заповедям, готовится подставить вторую щёку. Кольцо едва цепляет кожу; ощущение, будто его погладили чуть сильнее обычного. Арсений улыбается, изворачивается так, чтобы поцеловать чужие пальцы, и широко открывает рот; Антон, точно заворожённый, проводит подушечкой по губе, и Арс сам насаживается всей глоткой, высовывает язык — ну точно послушный щеночек, только глаза горят отнюдь не покорно. — Я выгляжу страдающим? — спрашивает он, когда Антон наконец убирает руку, и тот только качает головой в ответ. — Ну вот. И я не страдаю, правда, так ты даёшь мне то, что мне нужно. Не знаю уж почему, просто нравится, или в этом реально замешаны какие-то детские травмы, но мне это в кайф. Очень в кайф. Он звучит, кажется, слишком отчаянно, но — к чёрту; в конце концов, их здесь всего двое, и оба уже решили открываться друг другу нараспашку. — А если я сделаю что-то слишком? — Я не буду молчать. Я, конечно, хочу быть снизу, но это не значит, что я схаваю, что дают. Ты же достаточно меня знаешь, — улыбается Арс, качая головой. — Можешь спрашивать меня до и после, ради бога, я всё тебе расскажу, но в процессе мне важно, чтобы ты решал. Как будто ты выбираешь из того, что важно нам обоим, то, что нужно именно тебе. — А тебе? — А мне хорошо, когда ты задаёшь вектор, опираясь на допустимое. У Антона заканчивается вино, и он перегибается через угол кровати, выуживает бутылку, чудом не разливая всё содержимое на постель; где-то там же, внизу, стоит тарелка с нарезанными фруктами, которые никому из них не лезут в рот. — Ну хорошо. — Шаст морщится: то ли от алкоголя, то ли от воспоминаний. — Помнишь, когда в один из разов я сказал тебе попросить, чтобы я тебя выпорол, ты чуть не умер на месте. Мне показалось, ты в тот раз меня нахрен проклял со всеми идеями. А я хочу, Арс, я правда хочу, но как человек я тоже боюсь накосячить. Арсений молчит. Секунду, две, три — слишком долго, чтобы это осталось незамеченным, но нужно как-то сформулировать мысль, чтобы не выпалить бессвязный поток мата. — Ты накосячил в том, что не спросил у меня, что я думаю, а зачем-то решил придумать. Мне казалось, мы уже прошли этот этап. А ведь мы даже обсуждали тот раз! — Я пришёл к этой мысли позже, чем мы его обсуждали. — Хорошо. Но ты всё равно мог спросить. — Арс отставляет бокал на пол: у него слишком дрожат руки. — И нет, я тебя не проклял, мне понравилось. Правда. Не всё легко сделать в моменте, и это правда смущающе и дурацки, мне ещё многому нужно учиться, но суть как раз в том, чтобы перешагивать через этот стыд. Дурацкое «Понимаешь?» уже не приклеивается к концу каждой фразы — слишком страшно, что — не понимает. — Допустим. Что-нибудь ещё? — Антонов аналитический мозг, кажется, буксует. — Примеры? Нет, теперь Арсений благодарен за это вино: его не разносит в слюни, но слегка выводит из равновесия, так что он, подпитываемый возмущением, вполне может всё это рассказать — а дальше пусть Шаст решает, что делать с этой ядерной бомбой. Вдох. Выдох. Снова вдох. — Когда позавчера я спросил, можно ли мне кончить, и что ты сказал? — Что? — Ты сказал, что можно! Определённо, это слишком странно выглядит со стороны. — А нужно было?.. — Антон, видимо, теряется окончательно. — Разве это не я решаю? — Ты. — «По факту», грустно думает Арс. — Но ты всегда разрешаешь, уступаешь, и у меня создаётся ощущение, будто ты не контролируешь ситуацию. Может быть, я не прав, но… Я не знаю, у меня тоже не было учебника, я просто говорю свои ощущения. У Шастуна в глазах не то что пляшут бесята — там целая делегация из ада устраивается уютно и разжигает костры. — Так тебе нужно трахаться с последней мразью, которая тебя по стене размажет? — Это звучит слишком похоже на сарказм, — медленно начинает Арс, — но — да. Что-то подобное мне и нужно. Если только это нужно и тебе тоже.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

С того разговора проходит, наверное, неделя, а по арсеньевским меркам — целая вечность. В какой-то момент он увязает в работе настолько, что кажется, будто всех этих разговоров не было вовсе; что они не пили вино, не валялись на полу спальни, обсуждая насущные темы; что Арс не скидывал, зажмурившись, несколько любимых порнороликов, не просил Антона выйти, чтобы ознакомиться. Совместный просмотр порно — несомненно, интересная практика, но к ней Арс ещё не готов. А потом случается жизнь. Их приватный чат снова переключается с временами нелепого флирта на списки продуктов, обсуждение дедлайнов и фотки котов, которые Шаст находит и тут же подписывает, что им нужен такой же. Всё это, может, и не уныло, но от секса далеко так же, как Арсений — от британской королевы, и в отсутствие нормальных разговоров сомнения посещают его всё чаще. Он и сам не замечает, как снова включается привычный пессимизм. А вдруг не получится, а вдруг это никому не нужно, а вдруг им обоим хочется, но не можется, и метафорическая заёбанность исключает заёбанность физическую. Вдруг Антон всё-таки не воспринимает его идеи и фантазии всерьёз, вдруг всё — зря. Эта мысль ощущается громом среди ясного неба многолетних ощущений, но с неожиданной ясностью Арсений понимает, что пути назад не будет тоже. Они обязаны как-то выкрутиться, иначе он вечно будет помнить, что его отвергли, а Антон — знать, что у Арса есть важная часть жизни, существующая только в мечтах. И всё это грозит перерасти если не в серьёзный конфликт, то в неосознанное фоновое напряжение, в котором они будут вариться, пока не останутся только кости да пепел. Но вестей от Антона нет, а сам Арсений занимает пассивную позицию, что, в целом, бессмысленно — давно ведь перерос все эти «Если он захочет — и так сделает». Но здесь и сейчас удобного времени для таких разговоров не находится, и вся инициатива выглядит примерно такой же элегантной, как «Ну чё, ебаться будем?», произнесённое где-то между глотком пива и лузганьем семечек. Увы, между тем, чтобы хотеть говорить о сексе, и тем, чтобы действительно о нём говорить — пропасть, через которую Арс перешагнуть не может. Точнее, может, но не всегда, и это ещё обиднее: перешагивает через себя, справляется, получает позитивный ответ, и всё в его мире окрашивается в розовый с блёстками, и сам он готов блевать бабочками от счастья. Но это не гарантирует, что в следующий раз он так же осмелится сделать шаг в неизвестность, не споткнётся о собственные потаённые страхи — и не разочарует сам себя. Это ощущение, что всё может быть хорошо, всё уже было хорошо, Арс, что ты тупишь, только печалит ещё сильнее. Вот и теперь он — молчит. Молчит, зная, что это — не навсегда, что он сломается однажды, если эта история встанет на паузу на недели и месяцы, и однажды он взорвётся невысказанными претензиями и не оправдавшимися надеждами, иначе они просто разорвут его изнутри. И тогда он, возможно, будет куда обиженнее и злее, выскажет больше грубостей, будет говорить громче и бить — больнее, потому что, ну, как Антон мог про него забыть? Куда правильнее было бы решить это сейчас, когда ещё есть силы на то, чтобы услышать другого. Арсений думает об этом каждый день: между делом, фоном, пока ковыряет очередной заказ, ругается на фотошоп или смывает скопившийся за день пот под слишком горячим душем. Сомнения подгрызают его изнутри, как крошечные вредные крыски: не будет ли его вопрос звучать слишком жалобно, не надавит ли он на Антона, чего хочет сам Шаст и как это понять. «Спросить, сука, спросить», неизменно язвит его подсознание, и каждый раз Арс думает, что — да. И каждый же раз решает, что можно ещё подождать. Он, в целом, как волк из мема, который сначала терпит, терпит, а потом — ещё немножко терпит. Арсению в этом молчании куда печальнее и страшнее, чем в самом неловком разговоре. Антон пишет ему быстрее, чем он успевает по этому поводу к чему-нибудь прийти. Простое «Будешь меня ждать?» приходит посреди рабочего дня, когда Шаст обычно сидит, закопавшись в два рабочих экрана сразу, звонит кому-то с умным видом, тарабанит по клавиатуре пулемётной очередью. Арс это состояние знает, и если не любит (слишком велик шанс получить вредное фырчание в ответ на любое слово, потому что «Щас, я в потоке, давай потом»), то хотя бы уважает. А здесь — пожалуйста, три часа пятнадцать минут, а Антон рассыпается смайликами и сердечками и добавляет будто между делом: «У тебя есть сегодня сексуальное настроение?». Арс скептически оглядывает кофейные разводы на барной стойке, оценивает болящий зад по шкале от одного до десяти: чел отвечает «двенадцать», и это не связано с сексом. Если суммировать его эмоции, ничто не предвещает ни малейшего возбуждения, но Антоново сообщение перевешивает, вынуждая нетерпеливо заёрзать на стуле, и, кажется, даже кончики ушей вспыхивают едва заметным розовеющим жаром. «Теперь есть», честно отвечает он, добавляя отдельным сообщением совершенно дурацкую скобку-улыбку — наверное, если бы они начали встречаться сейчас, Антон решил бы, что его парень — полный придурок. Но Арс помнит, что нет человека счастливее, чем настоящий дурак, так что кое-как унимает дрожь в пальцах и предвкушающе улыбается телефону. Шаст просит его быть готовым к шести, и это само по себе странно, потому что, ну, физически Арс так и не отрывает зада от стула и вовсе не планирует никуда исчезать. Вот только мозг у него вскипает, и он даже немного злится, что они обсуждают это сейчас. Минутная стрелка ползёт теперь, точно в замедленной съёмке, и Арсений ощущает себя во сне, когда не можешь оторваться от погони, как бы ни старался бежать быстрее, а в лёгкие будто набивается липкий тяжёлый гель. Антон откланивается, сославшись на срочную — а когда она была не срочной? — работу, а Арс так и сидит, засмотревшись в стену, где все его фантазии мелькают на обоях стареньким диафильмом. И начинает потихоньку Шастуна ненавидеть. До четырёх он смотрит в документ в гугле, наблюдая, как коллеги подключаются к чтению, а сайт подписывает их неопознанным гепардом, хомяком и жирафом; здесь надежды поработать ещё теплятся где-то внутри, но он дважды дописывает «порка» и «порно» вместо «портфолио», быстро стирает, надеясь, что это не успели заметить, и сворачивает вкладку. В половине пятого сдаётся, закрывает и фотошоп; горячие клавиши путаются в голове, дурацкие иконки рисуются криво, техническое задание вылетает из памяти, как только сворачивается файл. Хочется выпить, но это — табу, иначе секс опять накроется медным тазом, а ещё — биться головой об стол, но вряд ли Антон под подготовкой имеет в виду внутричерепное кровотечение. В пять Арс вздыхает, чересчур громко захлопывает крышку ноутбука. У него не получается даже играть в дурацкие бегалки с «Алавара»: чёртова черепашка спотыкается о каждый порожек, маленькие бомберы минируют сами себя, башенки не могут добить монстров, и те раз за разом съедают невинных нарисованных девочек, и он не может им помешать. Он не уходит, а перетекает в спальню, как чудовище из «Корпорации монстров», разве что не оставляет за собой слизь. В половине шестого уходит в душ, где сидит под горячими струями минут двадцать; кожа горит, даже глаза побаливают от подскочившего вдруг давления, и всё вокруг пенное и ароматное — не душевая, а пивная вечеринка. Арсений нервно хихикает от мысли о том, что Антону бы понравилось. За десять минут до предполагаемого возвращения Антона Арс перебирается в кровать, лениво листает сторис в Инстаграме, добираясь даже до тех аккаунтов, которые не видел больше года. Там и бывшие одногруппники, и одноклассник, единственный, с кем у Арса сохраняются нормальные отношения, и блогеры, на которых подписался миллион лет назад ради двух постов, а теперь не хватает сил и времени почистить эту онлайн-свалку. Все это время Арс, заходя в приложение, спрашивал себя, зачем ему эти люди, — и вот, пожалуйста, просматривает шесть видео подряд с распаковкой из магазина сладостей; реклама дешёвая настолько, что даже сахарные леденцы и разноцветный блестящий мармелад не вызывают аппетита — а может, ему просто кусок в горло не лезет. Антон приходит в тринадцать минут — не в десять и не в пятнадцать, и Арсению страшно, с какой точностью он цепляется за время. Происходящее ощущается неожиданно наступившим Новым годом — как в детстве, когда была и ёлка, и цветастый ворох подарков, и сияющие по всему дому огоньки. Сейчас гирлянд нет, но у Арса внутри всё сияет, как тот аттракцион, по которому надо стукнуть посильнее. Арса никто не бьёт, но он надеется, что сегодня это изменится. Он не выходит встречать Шаста. Почему-то кажется, что это правильно, хотя никаких инструкций на этот счёт не было — да и существуют ли они вообще? Хочется картинно сесть на колени, но Арс одёргивает сам себя: ага, ещё бы взял в зубы плётку, как в плохом порно; хотя почему именно этот жест кажется затасканным и пошлым, он себе ответить не может — наверное, если бы Антон попросил, Арс сел бы как миленький. Но — его не просили. — Ты здесь? Антоновы шаги отдаются по квартире неприлично громким эхом. — Да куда я денусь, — кричит Арсений чуть недовольным тоном, хотя это — лишь нелепая попытка замаскировать то, как сильно он ждал; настолько, что нарастающее нетерпение, скребущееся внутри крошечными хомячими лапками, неиронично его пугает. Странно на пятом году отношений обнаружить себя слишком зависимым от человека рядом. — Чудесно. — Антон, судя по звуку, скидывает обувь; тяжёлый рюкзак бахается где-то в углу. — Настроение ещё не растерялось? Он заглядывает в спальню, улыбается так солнечно и неловко, что раздражение (от самого себя) и страх (своих же эмоций) испаряются из Арса в секунду. Тут же думается, что они, наверное, не случайно вместе и что всё может быть — и будет — хорошо. — Вроде на месте. Арс улыбается в ответ — неуверенно как-то; руки снова начинают дрожать. — Чудесно. Я — мыть руки и всё остальное, подождёшь ещё немного? Антон лавирует по комнате, выцепляя со стула — полотенце, из шкафа — джинсовые шорты, из тумбочки — жирный масляный крем для рук. Арсению не хочется даже анализировать, что именно происходит, — он уже в трансе, хотя его ещё не коснулись и пальцем; зато Шаст, проходя мимо, бегло чмокает его в нос, и этого как будто оказывается достаточно. Он выходит минут, наверное, через восемь — по ощущениям, быстрее обычного, и Арсу так хочется сделать вывод, что он торопился специально. Ещё больше, конечно, хочется отключить внутренние таймеры, предохранители и остаться в пустоте — и темноте, потому что чувств и без того слишком много. Слишком-слишком. Шастун появляется на пороге спальни просто… Шастуном. На нём нет кожаных ремней, портупеи, широкого ошейника; он не держит в руках ни плётки, ни цепи; в комнате не появляется вдруг подвеса для шибари и андреевского креста, на который Арс засматривается в порно, и даже большая собачья клетка не появляется, точно по волшебству, у их уютной кровати. Всё остаётся так же, как было до — и всё-таки что-то меняется. — У меня есть условие, — говорит Антон к моменту, когда Арс готов уже продать всё, включая душу, дьяволу. — Во-первых, ты не будешь говорить ничего, если я не обращаюсь к тебе по имени, хорошо? — Хорошо, — кивает Арсений. Он не особенно понимает, что происходит, а тем более — что будет происходить, и это так наглядно демонстрирует почти отсутствующие границы его доверия. Человек буквально приходит к нему и просит молчать в любом случае, что бы ни происходило, а Арс кивает. Нищенка. — Во-вторых, если я сделаю что-то, что для тебя слишком, или что-то, чего ты не хочешь, или если я причиню тебе боль… — Шаст морщится: видимо, эта мысль режет его сильнее даже, чем самого Арса. — …тогда ты посылаешь нахер всё, о чём мы договорились, и орёшь как не в себя. Или любым способом останавливаешь меня, а я тормозну по первой просьбе, окей? — Хорошо, — снова повторяет Арс. — Ты уже проебался. Антон улыбается ласково, но во взгляде вспыхивает что-то необъяснимое, от чего у Арса в животе всё скручивается в сплошной морской узел. Он растерянно проводит ладонями по телу, гладит едва проступающие ребра, цепляет соски — те уже напрягаются, и эта реакция — такая чрезмерно-подростковая, что хочется выть. Арсений весь сейчас в неизбежных реакциях своего тела, в накрывающих волнами эмоциях, в глазах напротив — а ещё ведь даже ничего не случилось. Он хочет что-то ещё ответить, но вовремя спохватывается, поджимает губы и только кивает, хмурится механически, по-детски наклоняет голову — мол, а что дальше? Арсений — нетерпеливый ребенок, в детстве он вскрывал все подарочные пакеты задолго до боя курантов, а перед днём рождения шарился по шкафам, заглядывая во все открытые коробочки. Не счесть, сколько раз мама ловила его над очередным конструктором, найденным раньше срока, — но сейчас он не может влезть в Антонов мозг и вычислить, что именно его ждёт, и это делает ситуацию куда сложнее. Интересно ведь. Шаст не подходит — подбирается ближе. Босой, наполовину обнажённый, объективно далёкий от рельефных мужчин с журнальных обложек, он кажется Арсу донельзя красивым — настолько, что хочется жмуриться, как если бы Антон был настоящим, а не метафорическим солнцем. Но тот подходит, поглаживает его по щеке и выдыхает в самые губы: — Открой, пожалуйста, глаза. От этого «Пожалуйста» Арса размазывает до дрожи, а ещё сильнее — от того, что Антон оказывается так близко, смотрит — глаза в глаза, и вдруг впечатывается в губы почти болезненным поцелуем. Арс от неожиданности охает, подаётся назад, но его ловит чужая ладонь, укладывается меж лопаток, вынуждая быть ближе. Он боится даже моргнуть — слишком хочется, наверное, угодить; широко распахнутые глаза слезятся, когда Антон — случайно или намеренно — прикусывает его за губу с такой силой, что сухая кожа трескается, и оттуда едва не идёт кровь. Руки у Антона чистые, кажется, стерильно; Арс бы не удивился, узнав, что тот предварительно намыл их антисептиком, — только пахнут они почему-то ванильным мороженым и сладкой ватой из парка аттракционов. Для Арсения происходящее — тот ещё аттракцион; он покорно открывает рот, так широко, как может, давая вылизать себе дёсны, и удивлённо выдыхает, когда чужие губы сменяются руками. Антоновы пальцы ложатся в рот, проходятся по зубам — Арс дышит чаще и истекает слюной, как чёртова псина. Происходящее нравится ему слишком сильно. А потом — проходит всего секунда! — Антон гладит его по щеке, жмурится сам, будто делая сложный выбор, и — бьёт. Несильно, Арсений даже не дёргается, разве что моргает от удивления часто-часто и смотрит с застывшим во взгляде вопросом. Шаст ждёт секунду, будто выгадывая, будет ли остановлен, но Арс только подставляет щёку под робкие поглаживания. Второй удар оказывается сильнее — всё ещё недостаточно сильным, чтобы причинить реальную боль, но Антон так же зависает, ожидая реакции. Арсения до краев затапливает благодарностью: видно, что Шаст перешагивает через себя, прислушивается — к нему и к себе самому, подходит ближе к собственной грани доступного. И ведь не потому что не хочет сам — просто боится надавить слишком, а Арс и рад прогибаться — зная, что — добровольно. Потому что по своей воле он именно прогибается, а невольно — его бы сломали, но Арсений знает, что Антон никогда не позволит себе так поступить. — Нравится? — спрашивает Шастун, кажется, неверяще. Арсу хочется ответить, но он вспоминает первое правило: к нему не обращались по имени, а значит, можно только кивать часто-часто и по-котячьи обтираться о чужую ладонь. Антон то ласкает его, почёсывает за ухом, треплет отросшую чёлку, то бьёт снова, и унизительное действие почему-то делает Арсения лишь сильнее. Он по-школьному укладывает руки на колени, послушно открывает рот, позволяя Антону скользить подушечками пальцев по дёснам, давить на язык; вот этот жест — точно из порно, но Арсению так сильно плевать. Он смотрит на него снизу вверх, улыбается, а изо рта тянется ниточка слюны, оседает на губах и на подбородке. Антон сцеловывает её сухими губами, прежде чем ударить в шестой, кажется, раз. Счёт времени теряется; минуты, секунды и даже даты вытряхиваются из головы, как винтики — из ржавой кофейной банки. Остаётся любовь — хотя кто-то сказал бы, что ненормально влюбляться заново, пока тебя шлёпают по щекам и шее, наглаживают кадык пальцами, сдавливая чуть сильнее положенного. Всё ещё слабо по меркам самого Арса; Антон примеряется будто, пронюхивает границы дозволенного и то и дело наклоняется, чтобы оставить невесомый поцелуй между ключиц — извиняется. Когда на пол падает подушка, Арсений не сразу понимает, в чём дело. Не понимает и когда его мягко тянут на пол, усаживают так, чтобы колени оказались не на жёстком полу, а утонули в подушечной мягкости. Антон запоздало щёлкает выключателем, превращая уютную спальню в их личный филиал ада, — хотя чёрт знает, может ли быть что-то более райское. Тишина оглушает, бьёт по вискам, и каждый следующий вздох слышится Арсу чуть громче, да и все прочие звуки кажутся в сотни раз громогласнее. Вот Антон дёргает за верёвочку на шортах, и та скользит с тихим скрипом; вот звенит в абсолютном безмолвии молния, шуршит ткань трусов, вот оттуда, сверху, раздается приглушённый стон, когда ладонь скользит по освобождённому из-под белья члену. Арс соображает всё-таки, облизывается, глядя снизу вверх — слишком болезненно-покорно, из него любовь хлещет уже волнами, а рот сам собой наполняется слюной. Откуда-то появляется бутылёк смазки — незнакомой ещё, но пахнущей чем-то кокосовым, как какая-нибудь «Пина колада». Антон нажимает на дозатор минимум раз десять, щедро заливает головку — будто Арсу так было бы недостаточно желанно. Не сладко, конечно, но горькая солёность с ароматом геля для душа — дайте два, Арсений совсем не против. — Всё хорошо? — на пробу спрашивает Шастун, поглаживает его по волосам чистой ладонью, и Арс кивает поспешно, будто от этого зависит его жизнь. — Если что, шлёпни меня по ноге, и мы остановимся… ладно? Эта заминка не остаётся незамеченной, и Арсений кивает снова, улыбается ободряюще, всем своим видом демонстрируя, что он не против; сам насаживается на член ртом, слишком быстро и глубоко, отчего горло прорезает едва заметным першением — это уже не способно его остановить. Антон его не жалеет. Арсу остаётся только догадываться, каких сил ему стоило перестать сдерживаться, — наверняка там, внутри кудрявой Антоновой головы, ещё двадцать две степени контроля, с десяток замков, за которые не пробраться не то что Арсу, а даже ему самому, но они явно шагают вперёд. Ладонь опускается Арсению на затылок, прижимает к самому паху так, что можно коснуться кончиком носа отросших волосков. Пальцы запутываются в волосах, покачивая сначала медленно, но быстро наращивая темп. Вскоре Арса уже не трахают даже, а вколачивают в чужой член. Головка скользит по ребристому нёбу, челюсть чуть затекает, но не критично. Из уголков рта стекают капли слюны, падают на колени полупрозрачной паутиной. Сердце, кажется, вот-вот пробьёт рёбра — Арс вцепляется в Антоновы голени, отчего тот на секунду притормаживает, одним взглядом спрашивает, всё ли в порядке, и Арсений за неимением лучшего ответа снова насаживается на член, вертит во рту языком, хотя движения слишком быстрые, чтобы изобразить что-то определённое. Его собственный член стоит с такой силой, что грозится порвать бельё, яйца кипят почти не метафорически. Арс тянется пальцами к паху, проходится по головке через ткань, тихо стонет, отчего всё горло вибрирует, и Антон сверху отзывается зеркальным стоном. Они превращаются в единую систему, часовой механизм, где минутная стрелка неизбежно тянет за собой часовую. Арс, осознав происходящее, мычит снова, стонет — громче, и это получается чертовски искренне. Антон ускоряется, вбиваясь почти до хрипов, и Арсений смотрит на него с щенячьей верностью: только бы не прекращал. — Чёрт, тебе нравится, — наполовину хрипит Шастун, одновременно с удивлением и восторгом. — Какой же ты… Арс может закончить его фразу десятью разными способами — от «Какой же ты потрясающий» до «Какой же ты извращенец, хлоп-хлоп, пшёл вон», но Антон говорит только: — Какая же ты сука. Грубость, в других обстоятельствах прорезавшая до глубины души, сейчас отзывается очередным всплеском любви под рёбрами. Чувства, кажется, заполняют Арсения целиком, проходят по венам разрядами тока — он надеется только, что в его взгляде читается и благодарность, и согласие — экстерном на всё и сразу. Если бы существовала школа доверия, Арс закончил бы её заочно и с красным дипломом. — Охуеть, — выдыхает Антон рвано, будто сразу после марафона, и Арсений плавится от того, что ещё может его удивить. — Ты реально… Что именно реально — Арс уже не знает. Антон на очередном толчке вытаскивает член из его рта, зависает, смотрит в упор; у Арсения перед глазами проносится та анкета, где он без тени сомнения шлёпнул виртуальную галочку напротив «кончать на лицо», не особенно надеясь, что это случится в ближайшее время, а теперь Шаст размашисто дрочит, практически выжимая сперму ему на губы, мажет членом по щекам. — Какая же ты блядь, — говорит тихо, и Арсений глотает — и сперму, и замечание о том, что не он здесь стонет абсолютно по-блядски. Он, кажется, вечно может слушать Антоновы восхищения вперемешку со стонами — и, главное, наконец-то видит, что им обоим — в кайф. Шаст смотрит на него с нескрываемым восторгом и осознанием — Арс не понимает, чего именно, но взгляд этот знает наверняка. Так Антон оборачивается на него после долгих часов зависания над ноутбуком с открытым рабочим проектом, выдыхает «Эврика!» — и вновь ныряет туда, в деловой виртуальный мир, радуясь при этом не меньше, чем если бы разгадал код Да Винчи. Теперь же загадкой, видимо, оказывается сам Арсений. Антон гладит его медитативно; остатки спермы размазываются по щекам и шее, но Шаст предусмотрительно не поднимается выше, не задевает глаза. Арс жмурится, хлопает длинными ресницами и вздрагивает, когда слышит сверху ультимативное: — Облизывай. Уточнений не поступает. Арс лижет сначала подставленные пальцы, липкие, измазанные белёсыми разводами, а после, когда руки становятся такими же чистыми, как были до, переходит на бёдра, тоже украшенные разводами. Язык проходится по пушистым волоскам — если бы Арсений не знал, то подумал бы, что в Антоне есть какой-то наркотик, настолько сильно от него ведёт физически. Но если и существует в Шастуне что-то запрещённое, то только красота, обаяние и тяжёлый взгляд из-под ресниц, которым он смотрит в самое сердце. Арс весь превращается в полупрозрачного фейри — разве что за спиной крылья не вырастают, но он их чувствует, как если бы они были настоящими. Когда он, по ощущениям, слизывает верхний слой кожи, а язык побаливает от колючих котячьих шерстинок, Антон тянет его за волосы, вынуждая посмотреть вверх. Арс надеется только, что он — действительно напросвет, и вся его нежность видна самому Антону. Тот замирает на секунду — видно, что оценивает ситуацию, и можно только предполагать, на каких мощностях работают его внутренние процессоры. Арсений знает: тяжело. Арсений готов благодарить каждую, чёрт возьми, секунду. Потому что тяжело не только довериться в вопросах своей безопасности; самому Шасту наверняка не легче верить, что Арс следит за своим состоянием и действительно затормозит, если будет слишком. Антон опускается на колени и, в отличие от Арса, встаёт не на мягкую подушку, а прямо на пол. Его привставший выжатый до капли член трётся головкой об Арсов пах, и вопрос скорейшего получения оргазма вдруг становится приоритетным. Арсений позволяет себя целовать — на этот раз мягче, теплее; его уже не дёргают навстречу, а мягко обнимают, придерживая за лопатки, и проходятся языком по самым глубинам рта, выцеловывая последние солёные капли. Если в мире существует что-то более интимное и родное — Арс об этом не знает. — У тебя глаза горят, когда я тебя обзываю, — говорит Шаст, и в этом «обзываю» угадывается оттенок забавной детскости, будто они не занимаются сексом, а качаются на карусели-тошниловке, и Арс крутит слишком быстро. — Удивительно. «Мне тоже», хочется сказать Арсу, но его так и не называют по имени, так что он молчит. — Интересно, тебе нравится это слышать или… — Антон держит небольшую паузу, и по хитрому взгляду видно: знает, что Арсению нельзя отвечать, и наслаждается даже этим. — …или ощущать себя так? Блядью и игрушкой для секса? Арс качает головой; никогда, никогда он не почувствует себя по-настоящему игрушкой — слишком много любви читается во взгляде напротив. Но играть в это — до безумия приятно, и когда Шаст, явно наслаждаясь его безмолвием, ласково наглаживает его по загривку, цепляет рот большим пальцем, чтобы уже через секунду смачно плюнуть туда — и тут же заткнуть поцелуем, Арсений слетает с катушек. Он катится — непонятно пока куда, но явно всё ближе к кругам ада, потому что если и правда есть на свете такое место, то оно для него и для таких, как он. Жмётся ближе, уже сам, сокращая расстояние между ними не то что до нуля — до минусовых значений, так, что атомы, из которых состоят их тела, вот-вот перепутаются между собой, и они уже никогда не станут отдельными организмами. Чужие — или его? — руки скользят по его телу, наглаживают бёдра, бока, поднимаются на лопатки. Зачем-то вспоминается, как Антон, ещё в их первый раз, говорил, что оттуда точно должны были расти крылья — просто мир не готов ещё к ангелам. Арсений далёк от ангелов как никогда. Он позволяет переложить себя на кровать, подложить под спину ту самую подушку, стянуть трусы, заботливо укрыть разведённые ноги ниже коленей. «Чтоб не замёрзли пятки», комментирует Шаст, и это звучит так смешно на контрасте с происходящим. Арс не уверен, что физически способен замёрзнуть, у него внутри не то что искры — целый камин, куда Антон подкидывает дров каждым чёртовым прикосновением, но отвечать он всё ещё не может. Антон не особенно церемонится — из медленного и тёплого вмиг становится резким почти до боли — предусмотрительно выливает на Арсов член ещё половину бутылочки смазки, отчего Арсений ощущает себя наполовину батончиком «Баунти»; райское наслаждение ему обеспечено наверняка. Он елозит нетерпеливо, пока Антон гладит его грудь, ключицы, проходится пальцами по животу — немного щекотно. Заметив его копошение, Шаст повторяет этот жест, щекочет сильнее, и Арсений невольно пищит; на глазах опять выступают слёзы. Губы пересыхают. Антон выуживает откуда-то из-за кровати очередную коробочку, и остаётся только восхищаться его продуманностью — это же надо, Арс до сих пор путается в том, что и где, а тут — пожалуйста, две секунды на поиск необходимого. А потом меж ягодиц проходится холодный игрушечный кончик — и Арсений не думает ни о чём, кроме липкой смазки, которую Антон щедро выливает ему на кожу, ввинчивает небольшую, в общем-то, пробку, но без особой подготовки, так что она ощущается чуть болезненной тяжестью. Это — на грани. Пробка куда холоднее температуры тела, вставляет её Антон резко — наверняка специально, — и Арс тихо пищит от дискомфорта, но тут же отвлекается, когда Антон, не размениваясь на нежность, проводит ладонью по всей длине члена. Резко. Тяжело. Пальцы смыкаются на головке, несколько раз массируют, запуская цепную реакцию: Арсений дёргается, пробка внутри елозит, прочно занимая необходимую позицию, и начинает тихо гудеть. Арсения на кровати подбрасывает — теперь покрывало на ногах кажется вполне необходимым, потому что его бьёт мелкой дрожью, хотя дело, конечно, вовсе не в холоде. Антон седлает его ноги, придавливая к кровати собственным весом, и сдвигается ближе, чтобы наблюдать за его реакцией. Тяжёлый взгляд притягивает, точно магнитом. Остаётся только гадать, сможет ли он когда-то снова есть грёбаный «Баунти»: кокосовый запах в подсознании намертво спаивается с сексом, рот снова наполняется слюной. Арс сглатывает, и ощущения обостряются настолько, что он, кажется, даже чувствует движение кадыка — с точностью до миллиметра. Антон смотрит на него с неожиданной лисьей хитростью, улыбается и массирует прицельно только головку. — Не забудь сообщить, когда будешь готов кончить, — говорит он, хотя это вовсе неочевидно: они не договаривались о безусловном праве на передачу оргазма. Арсению плевать — он сейчас готов отдать и свою душу, если только Шастун попросит. Тем более, что нервы натягиваются острой скрипичной струной, и Антон в этой метафоре — смычок, с филигранной точностью выжимающий из него звуки. И нужно совсем немного времени, прежде чем он начинает скулить совсем по-щенячьи и сообщает просящим голосом: — Я вот… Договорить Арс не успевает; Антонова ладонь исчезает так же быстро, как появилась, и остаётся только толкаться бёдрами в загустевший вдруг воздух. Арсений смотрит вопросительно, пытается даже иронично приподнять бровь, но лицо искажается в обиженно-заинтересованной гримасе. — Куда? — фыркает Шаст, скользит пальцами по паху, поглаживает живот — не совсем то, чего Арсу сейчас бы хотелось. Он даже тянется ладонью к члену, больше машинально, чем из вредности, но тут же получает ощутимый шлепок по запястью. — Да щас! Антон выжидает, наверное, секунд тридцать, прежде чем вернуться к изнывающему члену, ещё несколько раз огладить головку, сжать два пальца у самого основания. Арс толкается снова — что за чертова провокация? — и получает шлепок по бедру. Политика партии кристально ясна — но легче от этого не становится. Антон тихо дрочит двумя пальцами, свободной рукой перекатывая в ладони поджавшиеся яйца, переключает режим у пробки — теперь она коротко взрывается мелкой дрожью и затихает каждые пару секунд — и убирает обе руки, когда Арс в очередной раз начинает скулить. Время, кажется, прекращает существовать. Есть только эта спальня — с блядскими красными светильниками прямо под потолком, один из которых светит Арсу прямо в глаз. Есть скользящие по телу руки и тихая волнообразная вибрация, отдающаяся даже в кончиках пальцев. Антон в таком свете выглядит посланником дьявола — и ведёт себя так же, потому что, выждав ещё с минуту — или бесконечность минут — возвращает руку на Арсов член, обхватывает на этот раз всей ладонью. Смазка от активного движения почти высыхает, застывает на коже масляной корочкой, и каждое движение ощущается болезненно-сладким, как имбирное бабушкино варенье. Три. Два. Один. Арсений, отчаявшись, думает уже сжульничать, молчит совершенно по-партизански, когда оргазм снова подступает, накрывая с отчаянной мощью, точно море в сумрачный шторм. Сердце грозит вот-вот пробить грудину, вырваться на свободу и, судя по силе бьющего в ушах пульса, оставить в ближайшей стене заметную трещину. Антон, однако, ловит его раньше, чем он успевает рухнуть, резко одёргивает ладонь; Арсению хочется плакать. Он, кажется, воет — а может, даже кричит, но — исключительно нечленораздельные звуки; в иностранных субтитрах его шипение сквозь зубы обозвали бы непереводимой игрой слов. Антон лезет ему меж ягодиц, вдавливает единственную кнопку, и пробка затихает, но всё ещё отдаётся тяжестью и перекатывается, когда Арс нетерпеливо ёрзает по кровати. Тут же вспоминаются неосторожно брошенные упрёки, и Антон, видимо, думает о том же, потому что спрашивает с усмешкой: — Ну как, я контролирую ситуацию? Член не просто ноет — горит олимпийским, мать его, факелом, и Арс обещает себе никогда — никогда! — не брать Антона на слабо. Кто знал, что он воспримет всё так буквально. И где они теперь? Шастовы ладони то скользят по члену, то вновь исчезают, и Арс уже не может, как в порно, считать эти чёртовы грани. Он сам — одна сплошная грань, и если назвать эту садистскую игру хождением по лезвию, то его давно раскроило надвое. Антон где-то там, далеко, смеётся, в очередной раз выводя его на предоргазменную финишную прямую, и до боли сдавливает основание члена, не давая сорвать виднеющуюся вдали ленту. — У тебя будет десять секунд, чтобы кончить, — говорит Шастун, когда от Арсения уже не остаётся самого Арсения, — если не успеешь, значит, сам виноват, в другой раз получится. Дрочить не дам. Понял… Арс? — Понял, — выдыхает Арсений, прикусывая пересохшую губу, — а ты — та ещё сволочь. — А ты — тот извращенец, которому это нравится. — Антон улыбается одновременно нежно и издевательски и становится похожим на Джокера. — Десять… Чертовски хочется сказать, что ему хватит и трёх секунд, так что идея откровенно дурацкая — что там, Арс, кажется, готов кончить вообще без стимуляции, настолько он весь — сжатая и вывернутая наизнанку пружина. Но Антон дрочит нарочито медленно, почти не касаясь головки, и считает слишком быстро — уже на шестёрке Арс разочарованно стонет, толкается сам, но помогает это несильно. На четверке Арс матерится вслух, за что получает очередной шлепок по бедру — сильный, там наверняка останется алеющий след от широкой ладони. На тройке — вскрикивает, когда Антон ускоряется, как гоночный автомобиль, от нуля до сотни за две секунды; яйца поджимаются, в мозгу происходит короткое замыкание — Арс закрывает глаза. — На меня смотри, — громко говорит Шаст, и буква «р» растягивается в прямо-таки звериный рык. — Хочу тебя видеть. Арсению неожиданно неловко. Так глупо — казалось бы, ну куда уже, но Антон раздевает его взглядом и раздевает ещё сильнее, чем он уже обнажен. В самую душу лезет — и Арс старается выдержать, но его накрывает жгучим стыдом, от которого кровь окончательно закипает, превращаясь в тягучую лаву. На двойке Антон плюет прямо на член — с такого расстояния удивительно, что у него получается попасть в цель, — двигает рукой быстро-быстро, размашисто, широко. Арсений под его взглядом успевает умереть и возродиться, чтобы на единице наконец кончить под ехидный смешок. — Я уж думал, ты не успеешь. — Шастун улыбается довольно, и тепла в этом больше, чем в любой словесной похвале. Арс чувствует: им обоим хорошо, и в этом оказывается так много смысла, что не вмещается внутри; кажется, его вот-вот разорвёт на миллион маленьких Арсениев. — Молодец. Пальцы мелко подрагивают от напряжения, последние капли спермы выплёскиваются на живот. Чертовски сильно ощущается, что это всё — не просто про оргазм, пощёчины или что там ещё они успели сделать. Он лениво гадает, где в Антоновой душе до сих пор таился весь его доминантный потенциал и какого чёрта они не обсудили это раньше, — сейчас кажется, будто ничего естественнее и важнее с ними никогда не случалось. — Ты… молодец, — шепчет Арс еле слышно, и его почти сразу накрывает бессилием: можно годами читать лучшую классическую литературу и писать статьи, но всё равно не суметь признаться в любви человеку, который так много для тебя значит. Антон, кажется, понимает — во всяком случае, улыбается во все тридцать два, снова переключаясь из той версии себя, что плюет Арсу в лицо, в ту, что вот-вот вытащит из него чуть натирающую пробку, поможет подняться, оботрёт полотенцем, укутает в плед и предложит не вино, но какао с крошечными разноцветными зефирками. Арсений, конечно, пошутит, что всё было только ради этого какао. Антон, конечно, посмеётся вместе с ним. Оба, конечно, будут знать, что это совсем не так.