Самый Лучший

По пробуждении его встретили звуки, опережая зрение. Тихо играла запись песни Amazing от Aerosmith, сопровождающаяся непринужденным бренчанием акустической гитары. Снаружи послышался хруст колес о гравий, что затем унеслись, и откуда-то сверху доносился стук капель дождя. Себастьян приоткрыл один глаз, и в фокусе медленно появился серый как слякоть потолок. Даже в полумраке он мог различить плакаты Black Sabbath и Элиса Купера, смотрящие на него сверху вниз, стратегически размещенные поверх дефектов в металлическом листе, где вода теперь деформировала бумагу. Это была комната Чеса. И он был в постели Чеса. Он был в этой комнате достаточно раз, чтобы распознать ее лишь по запаху — резкий, органический, похожий на влажную землю — но он никогда раньше не видел ее с такого ракурса. Окно слева от него было черным, полосы дождя на стекле блестели синим, отражая свет лампы Будды Чеса. Моргая сквозь сон, что заставил веки слипаться, он окинул комнату взглядом, перебирая знакомую сорочью коллекцию. Плакаты групп, беспорядочные башни пластинок у проигрывателя, свечи, ожерелья и всевозможные странности, загромождающие хлипкие полки: целая жизнь, выложенная в тотемах и безделушках. И там, сидя спиной к столу с гитарой на коленях, был Чес. Его глаза были опущены, наблюдая за своими пальцами, пока он осторожно опускал их на лады, постукивая одной ногой в такт. Уголки его губ скривила фирменная улыбка — образец блаженного удовлетворения. Словно почувствовав на себе взгляд Себастьяна, он произнес простое: — Хей. — Хей, — голос Себастьяна надломился, огрубевший от бездействия. Он прокашлялся от сухости в горле, но не смог придумать, что еще сказать. Чес не стал настаивать. Лишь вернулся к отработке сложной комбинации во второй строфе, неторопливо двигая пальцами и выстраивая нужные аккорды, даже когда пластинка продолжала играть без него. Он всегда так работал. Медленно и методично, будто у него было бесконечное количество времени. В другой жизни Себастьян посчитал бы это ленью или просто бездарностью, что резко контрастировало с его собственной практикой, основанной на эффективности и строгости. Но здесь, когда ноты звучали чисто и непринужденно, когда Чес ловко переходил от ля-минор к аккорду ре, Себастьян мог оценить спокойствие, которое ему это доставляло. Его разум наконец получил шанс догнать реальность. К сожалению, реальность догнала его первой. События прошлой ночи настигли его с силой урагана: дождливая пробежка домой после концерта; его отец, стоящий на пороге, дневник в руке и макет города в мусорке; побитое лицо его сестры; голос отца, ломающийся от его последних слов; уход от всего этого—он оставил все позади. Чтобы прийти сюда. Зачем он пришел сюда? Что он вообще делал? Водоворот эмоций, оставшийся без внимания с прошлой ночи, все еще бушевал и теперь требовал ответов, которых у Себастьяна не было. Его дыхание перехватило в горле, угрожая перерасти во всхлип, но Себастьян напрягся, подавляя его, прежде чем он успел вырваться. Подрагивая от напряжения, он зажмурился и прихлопнул рот ладонью, словно его сейчас стошнит. Он слез с матраса. Ему нужно было выйти. Простынь скомкалась вокруг его бедер, и только тогда он понял, что был голым, не считая трусов. Что за— Смущение заглушило его шок, но прежде чем он успел сформулировать вопрос, Чес уже отвечал ему: — Пришлось снять с тебя эту одежду, чувак. Ты когда пришел был похож на утонувшую крысу, — бодро сказал он, проказно ухмыляясь. — А ты вроде говорил, что это деликатная ткань. С чего ты взял, что она выдержит ливень? — он указал на костюм Себастьяна, который висел, словно его бестелесная копия, рядом с мешком для грязного белья. Помятый и обвисший, но сухой. Он поднял руку к волосам. Они были сильно растрепанными, но в целом тоже сухими. — Как долго я спал? — Всю ночь... и весь день. Себастьян провел дрожащей рукой вниз по лицу, широко раскрыв глаза, когда последствия его действий, наконец-то, дошли до него. Он был в полной жопе. Я должен вернуться! Мать и отец, они поймут, что меня нет! Они узнают, что я— Нет. Его спина напряглась, а взгляд стал хмурым. Он опустил руку. Теперь все не так, напомнил он себе. Старые правила уже не применимы. Они изменились. Все изменилось. Однако старые модели поведения было труднее игнорировать, и его первая ясная мысль оказалась для него неожиданной. — Мне нужно..., — он сделал паузу, не зная, как выразиться. Как-никак, это было бессмысленно, ведь было столько всего другого, что он должен был объяснить Чесу. Он почти собрался передумать, но его тело отказалось жить со сбоем в его распорядке дня: — Здесь есть душ? — Ага, — все еще с гитарой в руке, Чес повернулся на стуле и указал на стоящую у двери корзинку для ванной, на которой лежало свернутое полотенце. Казалось, будто их положили туда специально для него. — Забирай. Пройдешь мимо уличной колонки. Он будет справа от тебя. Себастьян встал, прижимая простыню к груди. Как бы нелепо это ни казалось, у него возникло желание унести ее с собой. Он бы все сейчас отдал за свой халат. Но халата больше нет. Многого теперь «больше нет». Собравшись с силами, он отбросил простыню и встал, подавляя чувство холода, покалывающее его открытую кожу. Фальшивый звук соскользнувшей гитарной струны привлек внимание Себастьяна, и он увидел, как Чес, впервые с момента его пробуждения, поднял на него взгляд. Себастьян сглотнул, неловко поерзав на месте под этим взглядом, не понимая, всегда ли в глуби его живота было жжение, или это было что-то новое. — Ч-что? — наконец-то выдавил он, сжав челюсть, чтобы та не стучала. — Ты ведь не собираешься выйти вот так, верно? — Чес приподнял бровь. Схватив со спинки стула случайную футболку, он бросил ее Себастьяну, со словами: — На улице, может, и темно, но у нас здесь тоже есть стандарты, знаешь ли. Твоя задница не так привлекательна, как ты думаешь. — Я собирался попросить что-нибудь одолжить! — возмущенно ответил Себастьян, натягивая на себя огромную футболку. Черную, с логотипом группы, которую он не знал, доходящую до бедер. Он скрыл свой хмурый взгляд, кротко обнюхав подмышки. Подхватив корзинку, он только положил руку на дверь, как его остановил голос Чеса. — И постарайся ее не намочить. — Что не намочить... — но потом Себастьян заметил. Посмотрев вниз, он увидел свежую марлю, обмотанную вокруг его запястья. Это было сделано с особой аккуратностью и точностью, намного лучше, чем когда он делал это в одиночку, и Себастьян задался вопросом, где Чес приобрел этот навык. Но на самом деле его интересовало не это. Образ себя, лежащего в кровати, пока Чес заботился о нем, этими крепкими руками, касающимися такой сокровенной части его тела, занял главное место в его сознании. Было трудно отвести от этого взгляд, противоречивые эмоции смирения, стыда и — к его большому удивлению — комфорта заставили его замереть. Ему показалось, что где-то послышался гул скрипичных струн. Он все еще смотрел на свое запястье, когда Чес снова заговорил. — Мне пришлось ее перевязать. Ты... — он кашлянул и потер нос, поправляя свое сиденье и колки, которые не нужно было поправлять. — Ты царапал по ней. Себастьян бросил взгляд на стол. На клавише фа-диез, нацарапанной на дереве, стояла аптечка. Ее содержимое было небрежно разбросано, будто кто-то рылся в ней в панике. — Так что да. Не намочи, — услышал он слова Чеса, но они доносились мутно, словно сквозь толстое стекло. Хлопковая фуга снова начала захватывать его, все угрожало отдалиться. Чес все продолжал болтать, говоря что-то про то, как его мама отрубилась в гостиной — то, как он произнес «отрубилась» намекало, что не было риска ее разбудить. Затем он предупредил его не обращать внимание на полотенца у входа. Что он оставил их там, чтобы впитать беспорядок, образовавшийся после того, как Чес затащил туда его тощую задницу. И, черт возьми, он был гораздо тяжелее, чем казалось! Хотя, это могло быть лишь из-за всей этой дождевой воды. И этого футляра для скрипки. Его, скорее всего, не мешало бы проверить, после всех нанесенных ему побоев— — Спасибо, — отрезал Себастьян, затем распахнул дверь и вышел, прежде, чем Чес успел сказать хоть одно слово. Общий душ оказался хуже, чем ожидал Себастьян, но он справился. Каким-то образом. К счастью, в этот поздний час вокруг никого не было, поэтому ему удалось без лишнего унижения повозиться, пытаясь включить горячую воду. В конце концов, он согласился на слегка теплый душ, что тоже было неплохо, учитывая, что он хотел как можно быстрее избавиться от почерневшей затирки и пятен, оставленных жесткой водой. Ситуация в туалете была ужасной, и после он решил принять второй душ, чтобы снова почувствовать себя достаточно чистым. Два душа за одну ночь. И подумать только, что он противился строгому режиму отца. Однако теперь воспоминания о его ванне на ножках и безграничной горячей воде казались далекой роскошью. Очередное «больше нет». Пока он бежал обратно в трейлер, над промокшей землей висел густой туман. Он отказался от футболки и предпочел полотенце, решив, что лучше рискнуть несколькими вопросительными взглядами, чем купаться в третий раз. Снова оказавшись внутри, Чес сделал легкое замечание и сунул ему в руки чашку теплого чая, а затем принялся бродить по комнате, разводя пустую болтовню. Темы были незначительными и достаточно простыми, что позволило Себастьяну следить за ними, лишь изредка бормоча в ответ. Он был доволен тем, что большую часть разговора вел Чес, сидя на краю кровати и сдержанно потягивая из кружки. Аппетит был лишь далеким воспоминанием, но горячий напиток помог успокоить его встревоженный желудок, и он воспользовался моментом, чтобы оценить розовую от мытья кожу, чистые волосы, и полотенце вокруг его талии — хоть оно и было махровым, а не велюровым. Они так долго были неотъемлемой частью его ночного ритуала, что было приятно отвлечься и предаться привычному, предсказуемому. Поступить иначе было бы — откровенно говоря, это было бы слишком. Он знал, что в конце концов ему придется взглянуть на свою ситуацию прямо. Жилье, деньги, семья, школа. Надо было много с чем разобраться. Но прагматизм всегда был сильной стороной Себастьяна, привыкшего разбирать даже самое сложное музыкальное произведение на мелкие части. Однако это было арпеджио, которое не позволяло играть себя по порядку. Каждый раз, когда он пытался сфокусироваться на сути дела, элементы размывались. Почему это было так сложно? Он раздраженно покачал головой, и голос из-за стола у изножья кровати ответил ему: — Да, ты прав. Это не сработает, — Чес перебирал свои пластинки, колеблясь между двумя альбомами в руках, будто выбор зависел только от их веса. Его язык выглядывал из щели между зубами таким образом, что Себастьян не мог не посчитать это милым. В движениях Чеса была беззаботная уверенность, будто перебирать пластинки в такое время было для него самым естественным в мире занятием. Для друга, который без предупреждения заявился в ливень, затем продрых 20 часов подряд, а теперь, ну, знаете, просто сидел на его кровати в полотенце. Себастьян никогда не переставал удивляться, насколько невозмутим был Чес к вещам. Но он солгал бы, если бы не сказал, что был благодарен. Каждое движение, продуманное и безмятежное, успокаивало фрагментированный разум Себастьяна, позволяя ему сосредоточиться на том, что он всегда мог понять: музыке. Он поставил недопитую кружку в сторону. — Окей. Думаю, у меня есть для тебя то, что нужно, — в конце концов Чес достал пластинку из конверта и аккуратно положил ее на проигрыватель, выровняв иглу с такой осторожностью, что Себастьян мог поклясться, что наблюдает за собой в действии. — Я давно хотел ее поставить, еще с нашей маленькой путаницы. Теплые ноты Арии на струне Соль Баха изливались из динамиков, наполняя комнату спокойствием. Глаза Чеса закрылись, пока он водил по нотам в воздухе одной поднятой рукой — дирижер в рваных джинсах и потертых кроссовках. — М-м, — напел он с улыбкой. — Да. Хороший выбор. Скрипки, виолончели и любимый октобас Чеса соединились, сплетая оркестровую пьесу, рассказывающую историю о потере. Первая скрипка стала центром внимания со своей печальной мелодией, а вторая скрипка витала вокруг нее, обеспечивая поддержку и облегчение. Себастьян наблюдал, как представление разворачивалось через руки Чеса, его глаза не отрывались от тех длинных пальцев, что ласкали воздух. Несмотря на суровую внешность Чеса, в нем была нежность, которая его поражала. Себастьян знал только холод и строгую руку. Выросший с отцом, который убедил его, что он выродок и заслуживает жестокого обращения, он рано научился никогда не ожидать пощады. Проявление чего-либо, напоминающего уязвимость вызывало лишь больше презрения. По нему пробежала дрожь. Ему было страшно думать о наказании, которое он получит после этой выходки, что он только что совершил. Он почувствовал на себе призрачный отпечаток руки отца и, взглянув вниз, увидел, что его пальцы впиваются в повязку на запястье. — Он просто сраное чудовище. Это язвительное, несвязное высказывание было настолько внезапным, что Себастьян вскинул голову. Чес уставился мимо проигрывателя в чернильную темноту окна, где оба жителя комнаты идеально отражались, словно в зеркале. Его обычная беззаботная улыбка сменилась хмурым взглядом. В его глазах была твердость, которая противоречила спокойному внешнему виду, и Себастьян мог слышать, как скрипел деревянный стол в местах, где Чес сильно сжимал его. — Я думал, ты шутил, когда сказал, что он убьет тебя, если ты бросишь консерваторию. Но теперь… — он прошипел что-то на языке, который Себастьян не смог распознать, но это звучало как вода, ударяющая по раскаленному маслу. Отражение Чеса посмотрело на отражение Себастьяна, где они оба были подвешены в этом темном пространстве. Фиксированы. Прозрачны. Смотрящие друг в друга. Когда он снова заговорил, его голос был таким искренним, что он пробил сердце Себастьяна насквозь: — Мне жаль, Глэм. Мне так чертовски жаль. Ты не заслужил того, через что он заставил тебя пройти. Себастьян моргнул, и капля воды упала с волос на его щеку. Он попытался смахнуть ее, но последовала еще одна. Затем еще одна. Они были горячими, горячее, чем вода из душа, и оставляли влажные следы на его щеках. — Я не знаю, что— извини, — пробормотал он, вытирая слезы с лица нижней частью ладоней, но их было слишком много. И они все продолжали литься. Всхлип, который он ранее подавил, вернулся с удвоенной силой, рыская в его груди и царапая по ребрам. Он подкрался вверх к горлу и ударился о стиснутые зубы, от чего раздалось рычание, а затем слабый вой. Еще больше слез вырвалось на свободу, и он зажмурил глаза, свернувшись калачиком и напрягая все тело. Теперь невозможно было сдержаться. Он бы увидел. Чес бы увидел, как он плачет, и подумал, что он слаб, и жалок, и— На его плечах были руки, и над ним прошептали лишь несколько нежных слов. Но этого было достаточно. В этот момент Себастьян грациозно распался на части. Он слепо потянулся вперед и уткнулся лицом в грудь Чеса. Его футболка была старой и изношенной, но все равно излучала тепло, которое Себастьяну было незнакомо всю жизнь. Он хотел свернуться калачиком внутри него и никогда больше не выходить. Он обнял Чеса и вцепился в заднюю часть его зеленой косухи, будто это был спасательный круг, ведь, возможно, так оно и было, и, возможно, на этот раз, ему было необходимо что-то твердое, что удержало бы его от падения на самое дно. Там, в этом надежном пространстве, плакал Себастьян.