Самый Лучший

Себастьян оплакивал дом, который оставил, ту позолоченную клетку богатства и нищеты под одной крышей, там, где он рос, ни в чем не нуждаясь, и все же, только и жаждал чего-то большего. Он оплакивал свою сестру и свою мать, которые были неспособны показать ему хоть каплю доброты или слишком боялись этого. Он оплакивал то, что никогда не знал, страдали ли они так же, как и он, и свою эгоистичность за то, что в глубине души желал этого. Он оплакивал своего отца, всю боль, что тот ему нанес, оставляя шрамы, которые надолго останутся после заживления плоти. Он оплакивал то, что был создан по его образу, и молился, что не был ему подобен. Он оплакивал страх, который нес с собой, словно маленькое мертвое нечто, и покидание, что отмечало каждый день. И больше всего, он оплакивал себя, потому что он был так потерян. Так глубоко, безвозвратно потерян, что даже не знал кто он и с чего начать. «Аве Мария» Баха предоставила сочувственный аккомпанемент из проигрывателя. Они оставались в таком состоянии очень долго. Чес принял его молча, свободно обхватив руками его дрожащие плечи, периодически успокаивая, но никогда не требуя каких-либо объяснений. Ему и не надо было спрашивать. Он наверняка уже знал обо всем, через что Себастьяну пришлось пройти. Если этот парень видел мир так же, как он, если он мог видеть сокровища там, где другие видели только хлам, значит, он знал. Чес знал лучше, чем кто-либо другой. Наконец, когда он исчерпал запас жалости к себе и у него закончились слезы, Себастьян поднял голову. Он был уставшим до костей и истощенным, но в очищающем смысле. Как инфекция, которую вычистили, снимая отеки: начало процесса заживления. — Полегчало? — Да, — и это была правда. Острые края его боли притупились, сделав ее терпимой. Теперь он чувствовал себя опустошенным, остро осознавая пустоту, что всегда была там, лежа под яйцом Фаберже его жизни: красивым снаружи, но пустым и хрупким. — Извини. Я испортил твою футболку. Чес потянул за ткань, осматривая повреждения. Разрыдался он как надо. Но Чес лишь пожал плечами и достал запасную тряпку из корзинки, чтобы вытереть все до достаточной чистоты. — Mi camiseta es tu camiseta, — он усмехнулся от собственной шутки. И вот так все было прощено. Никакого осуждения, ни насмешек, ни жгучей пощечины. Неужели это может быть так просто? Разве не было «правильного» и «неправильного» поведения? Разве не для этого нужны правила? Чес противоречил этому своим «живи и дай жить другим» отношением, и Себастьян начал подозревать, что, возможно, правила переоценены. Он задался вопросом, как получилось, что он был воспитан с такими разными ценностями—ценностями, что были проверены временем и одобрены Всевышним, ибо так говорила мне Библия—и почувствовал, что все, что он знал теперь было неверно. Осознание того, что его основание было таким непрочным лишь сделало будущее, с его бесчисленными неизвестностями, еще более пугающим. Его руки вяло лежали на коленях, пальцы сгибались и разгибались вокруг ничего. Он легонько провел пальцем по повязке на запястье. — Я в полной жопе, — признал он наконец. — Хей. Хей! — Чес повернулся к нему с настоящим удивлением на лице. — О чем ты? — Я не могу больше туда вернуться, — он сжал руки вместе и закрыл глаза, вздыхая. — Да уж, я бы сам не хотел, — Чес прислонился плечом к шкафу, заправив испачканную тряпку в свои скрещенные руки. — Чес, ты не понимаешь. Он уже сказал—мой отец отрекся от меня, ладно? Мне некуда идти, — господи, все было так же плохо, как и звучало, не правда ли? — Так останься здесь. — Спасибо, — удалось ему произнести, хоть от такого предложения и зачесались зубы. Щедрость была чем-то, что он так и не научился принимать, но сейчас какой у него еще был выбор? Он выпрямился, проводя руками по своим бедрам. — Думаю, я переночую тут пару дней, пока— — Нет, ты не так меня понял, — протянул Чес, как нараспев. Он почти все говорил нараспев. — Говорю же. Останься. Здесь. Себастьян усмехнулся, качая головой. — Да ладно, будь реалистом. Я не могу просто въехать. — Почему нет? — Потому что... , — он неопределенным жестом указал на комнату. — Где я вообще буду спать? Чес приподнял бровь. — Эм, ты сидишь на ней. — Поверить не могу, — он закатил глаза. — У тебя для всего есть ответ, не так ли? — Ну, ты задаешь простые вопросы. Попробуй в следующий раз спросить меня о чем-то посложнее. Он это серьезно? Себастьян начал уставать от этого «око за око», и в его словах сквозило раздражение. — Это не игра, Чес. — Еще как, Глэм. Жизнь — это игра. И я здесь просто... — он провел руками в форме арки и пропел, — … чтобы играть. Может, тебе стоит выучить правила. Себастьян посмотрел на него с любопытством, размышляя, есть ли в безумии Чеса какая-то система. Когда речь шла об этом парне из городских трущоб, он никогда не мог понять. — О, да? — рискнул он. — И что это за правила? — Их нет, чувак! — засмеялся Чес, швыряя скомканную тряпку ему в голову. Себастьян уклонился, испытывая отвращение. — Тьфу! Не будь мерзким! — он враждебно уставился на Чеса, но Чес лишь смотрел на него с какой-то жалостливой улыбкой. Внезапно, он заметил, что его глаза были очень темного орехового оттенка. Как спокойные, глубокие воды. — И не парься. — достав зажигалку, казалось бы из ниоткуда, Чес непринужденно вертел ее в пальцах, открывая и закрывая серебряную крышку быстрым движением руки. Щелк, открылась, Щелк, закрылась. — Слушай, чувак, ты всю жизнь был отрешен от мира. Себастьян вздрогнул. Он воспринял это заявление как нападение на свою личность, и его щеки окрасил стыд. Щелк, открылась. — А теперь нет. И что? — щелк, закрылась. — И что? — конечно, жизнь в изоляции значила, что он был менее приспособлен к определенным вещам, но была ли альтернатива чем-то лучше? Быть без подстраховки, подверженным стихиями, уязвимым. Как Чес может говорить об этом, будто это нормально? — Ну, возможно, после того, как ты наконец увидел мир... — Чес открыл зажигалку и зажег ее. В его глазах светились маленькие солнца, пока он говорил, мечтательно глядя на пламя, — … ты можешь стоять под солнечным светом, — он посмотрел на Себастьяна и улыбнулся, снова закрыв зажигалку. — Или что-то типа того. Себастьян уставился на друга так, будто серьезно видел его впервые. Его отец предупреждал его, что те, кто жил в этой части города были «недостойными», люди без класса, ценностей и без вариантов. Но Чес был совсем не таким. Если его отец видел лишь бродягу и ничтожество, Себастьян видел гения. Гения, который мог найти хорошее в любой ситуации. Таланта, который мог читать музыкальные нотации даже в стае птиц на линиях электропередач. Спасителя, который так непринужденно вызволил его из личного ада, когда он сам не знал, что нуждается в спасении. Когда они впервые встретились, Себастьян был как бешеный енот, огрызающийся на любого, кто приблизится. И что же сделал Чес? Предложил стать его другом. В жизни Себастьяна дружбу было нелегко обрести, а тем более сохранить. Его отец позаботился об этом, заполнив его дни практикой и частными репетиторами, что сократило какое-либо время на общение. Его безбедная жизнь в доме, который был скорее тюрьмой, чем домом, сковала его по рукам и ногам. Несмотря на лучшее образование, которое можно было купить за деньги, он оставался крайне невежественным в вопросах устройства мира. Внезапно, он почувствовал себя неполноценным перед Чесом. Не в силах смотреть на него, он огляделся вокруг, но понял, что Чес был везде, куда бы он не посмотрел. В отличие от комнаты Себастьяна, эта была совершенно переполнена характером. В то время, как комната Себастьяна была стерильной, словно больничная палата, в комнате Чеса царила живая атмосфера, каждый уголок рассказывал историю целой жизни. Это заставило его задуматься, в чем была его история. — Ты так говоришь, будто все кончено, — Чес присел перед Себастьяном, пытаясь взглянуть вверх в его глаза. — Но все только начинается. — Я... — Себастьян все еще разговаривал с углом ковра, но Чес хлопнул обеими руками по обе стороны его лица, заставляя смотреть вперед. Его ладони горели. — Говорю тебе, Глэм! Ты и я, мы далеко пойдем. С твоими навыками и моим мозгом… — Чес добродушно дернул бровями, — … они будут выстраиваться в очередь, чтобы нас услышать. И очень скоро мы будем не просто выступать на разогревах. У нас будет свое шоу, — его глаза светились, уже предвидя будущее, которое, как он был уверен, было совсем рядом. Когда Себастьян смотрел в эти глаза, ему казалось, что он тоже почти это видит. Если бы уверенность была заразна, то Чес бы оказался проклятой чумой. Трудно сомневаться в нем, особенно, когда, до сих пор, он был прав почти во всем. — Блин, я никогда не видел, чтобы кто-то играл, как ты. Ты рвешь на гитаре как—как гребанный Джими Хендрикс! Когда ты на сцене... — он опустил руки, чтобы легонько сжать запястья Себастьяна, заставляя его пальцы автоматически скручиваться в триумфальные кулаки. Он не пропустил, как большой палец Чеса провел тот же путь, что и раньше. Но там, где он коснулся, жгучий зуд под повязкой уступил место приятному теплу, — … вся толпа в твоих руках. Ты будешь делать невероятные вещи, Глэм. Рядом с Чесом было так легко чувствовать себя непринужденно, оборона рушилась от одного лишь доброго слова или жеста. Нет, требовалось даже меньше. Само существо Чеса оказывало на него такое воздействие. Этот невысокий, задиристый паренек показал ему, что такое настоящая свобода, обретенная не в достатке, а в верности самому себе. И словно солнечный свет, поражающий каплю дождя, Себастьян почувствовал, как самые темные части его личности засияли новым светом. Должно быть, на его лице была улыбка, потому что Чес ответил ему своей, искренней, глаза нежные от восхищения. — А мне просто посчастливится быть там, чтобы это увидеть. То, что у нас—это ни с чем несравнимо. Ты самый удивительный человек, что я когда-либо встречал, Глэм. Больше, чем удивительный, — он наклонился ближе, будто ему очень было нужно, чтобы Себастьян это услышал, даже когда его голос упал до шепота. — Ты самый лучший. Себастьян сдвинулся с места прежде, чем его мозг успел сообразить. В следующее мгновение он сократил расстояние, прильнув губами к губам Чеса. Это было первое, за долгое время, что он сделал без сомнения в правильности своих действий, потому что Чес был потрясающим таким, какой есть, замечательным, и именно таким, какого он искал, и сделать что-то еще, кроме как поцеловать — было немыслимо. И вдруг Себастьян вспомнил, что он делал. Он очнулся от грез и откинулся назад, словно его обожгли, все еще с раскрытым ртом. — Глэм, я— — Нет! Я не хотел! — он отбил руки Чеса в сторону взмахом одной руки, готовый отразить надвигающуюся атаку. — Мне не стоило этого делать. Забудь! Зачем он это сделал? Что с ним было не так? Возможно, он все же не выспался. Он совсем не соображал. Он просто хотел последовать за этими словами туда, откуда они пришли, чтобы узнать, какие еще сокровища скрываются за его идеальными губами. Он прикусил губу, направив взгляд в пол. И как бы Чес посмотрел на него теперь, думая, что он всего лишь гребаный пи— — Нет, нет, чувак. Ты не подумай, — Чес поднял руки в универсальном жесте повиновения. — Я не обиделся. Я был просто… удивлен и все. Я не знал, что ты— — Я не гей! Снова эта ухмылка. — Я тоже, — Чес задумчиво склонил голову набок, его полуприкрытый взгляд скользил по лицу и обнаженной груди Себастьяна, будто вычитывая там что-то, чего сам Себастьян не мог видеть. Очевидно заинтригованный тем, что нашел, он придвинулся ближе, снова опуская руки Себастьяна в крепком, но податливом захвате. Позволяя ему выскользнуть в любой момент. Находясь так близко, зеленые пятна вперемешку с серым, как тучи, цветом в его глазах были яркими, притягивая Себастьяна ближе. — Но это не значит, что я против. — Что? Он не смог вымолвить ни слова больше, потому что на этот раз Чес был тем, кто целовал его. Сначала он мог только моргать, как сова, и пялиться, но вскоре его охватило ощущение губ Чеса на своих губах, рук, поднимающихся к его лицу, дыхания на его щеке и тихого гула в горле. Он успел прочесть отстраненную молитву благодарности за то, что глаза Чеса были закрыты, не видя, как он дает трещину второй раз за эту ночь. Чес обменял целомудренность Себастьяна на что-то гораздо более экстравагантное, гораздо более захватывающее. Это выходило за рамки детских поцелуев. То, что Чес делал своими губами и языком, говорило об уровне владения, намного превосходящем уровень Себастьяна, о безупречном сочетании страсти и пассивности. Он никогда не знал, что поцелуй может быть таким, и удивленный вздох в ответ на эти умоляющие облизывания дал Чесу именно тот шанс, что был ему нужен. На языке Себастьяна растаяла пряная гвоздика, обжигая его пазухи. Когда Чес впервые проскользнул внутрь, его довольный стон послал покалывающие заряды электричества по конечностям и скальпу Себастьяна, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Его пальцы, обхватывающие запястья Чеса задрожали, но не от оголенной кожи, а от трепетного изумления. Здесь он был таким же потерянным, как и раньше. Единственное отличие заключалось в том, что он был не один. Чес был его проводником, и ему нужно было лишь взять его за руку и позволить вести себя. Словно лед под лучами солнца, Себастьян обмяк, растаял, согрелся поцелуем — стал его соучастником. Когда Чес отстранялся, Себастьян следовал; когда он наступал, Себастьян парировал. Он был учеником в этом деле, крайне неумелым, но Чес был терпеливым, как и во всем, учителем. Прилив и отлив их поцелуя нахлынул на Себастьяна, как волна, медленно унося его далеко в море. Туда, где его ждали еще более глубокие воды. К тому времени, как они оба всплыли, Себастьяну не хватало воздуха, он тяжело дышал, прижавшись лбом ко лбу Чеса, глаза расфокусированы. — Полегчало? Себастьян мог лишь шатко кивнуть головой, ведь он с трудом мог сконцентрироваться, не то что связно говорить. Он не мог оторвать взгляд от губ Чеса, наблюдая за ними с новообретенным интересом, пока они расплылись в очередной ухмылке в ответ на какие-то слова, что он, видимо, произнес. После еще одного последнего протяжного поцелуя, что заставил рот Себастьяна тщетно выискивать его, Чес провел дорожку вниз по шее и ключице Себастьяна, от каждого прикосновения кровь приливала к поверхности, пока он не окрасился в красный от возбуждения. — Хорошо. Потому что я только начал, — пробормотал Чес в очередном открытом поцелуе, прежде чем провести рукой по груди Себастьяна и легонько толкнуть его на матрас. Себастьян двинулся добровольно, свободно и плавно. Паря. Но эта невесомость отличалась от прежней отстраненной апатии, потому что он, впервые за долгое время, по-настоящему был здесь, благодарный за повод насладиться внешним, пока все внутреннее могло залечиться. В конце концов, скрипку нельзя починить, не ослабив сначала струны. И подобный скрипке, он был совсем расстроен. Из-за края кровати он не столько увидел, сколько услышал, как Чес расположился между его коленями, пристроив руки вдоль внутренней стороны бедер. Его дыхание участилось, кожа горела в местах прикосновений и свежий румянец заливал щеки, пока его тело реагировало единственным способом, который можно было ожидать от нормального подростка: его плоть напряглась от возбуждения. Костяшки пальцев побелели там, где он сжимал в кулак простыню, каждая мышца натянулась, как тетива, дрожа от предвкушения. Может он и был неопытен, но это не означало, что он был совсем наивен. Даже у него было достаточно здравого смысла, чтобы понять, что будет дальше. Его сердце затрепетало о ребра, как пойманная птица. — Чес, — это имя вырвалось из его горла от поцелуя прохладного воздуха о перегретую интимную зону. — Все хорошо. Все хорошо, — непрерывно повторял мантру Чес, равномерно, пока с предельной осторожностью стягивал полотенце. Разворачивая его, как подарок. — Поверь, это взорвет твой мозг. Воспоминание стремительно вернуло Себастьяна в его комнату, в ту ночь, когда он впервые услышал, как из его проигрывателя звучит Twisted Sister. Не Бах, а бабах. Он до сих пор помнил эти начальные ноты, музыку хеви-метал, такую странную, такую чужую—оскорбляющую все чувства и все, что он считал правильным. Ему хотелось поскорее выключить ее и выкинуть эту чертову штуку. Он даже приложил усилие, чтобы подняться с кровати и сделать именно это. Но он был слишком уставший, избитый и поломанный. Там, лежа на самом дне, у него не было другого выбора, как позволить этому случиться, позволить музыке захватить его. И это изменило его мир. Сейчас, как и тогда, он не мог найти сил противостоять тому, что должно было случиться. Вопреки всем укоренившимся представлениям о порядочности и приличии, проклятиях и предрассудках, он полностью сдался, отдавая себя этой высшей силе. Потому что он больше не был собой. Не было никаких правил. И его член уже уютно устроился в руке Чеса, и теплое дыхание шевелило его лобковые волосы, пока Чес наклонялся все ближе и ближе— Горячая, тугая влага целиком охватила его, и Себастьян с глухим вздохом закинул голову назад, упираясь в матрас. Он забыл, как дышать. Его нервы искрили и замыкались, не в силах переварить ощущение того, что находятся в чьем-то рту, что головка его члена ударяется о заднюю стенку горла. Все восприятие Себастьяна устремилось вниз, к стыку между бедер, где было и тепло, и давление, и присасывание, и—слишком много всего! В панике, его руки полезли вниз и схватились за голову Чеса, словно намереваясь отдернуть его. Все, что он когда-либо знал, подсказывало ему это сделать. Но когда Чес соблазнительно провел умелым языком по нижней стороне его члена, Себастьян издал неприличный стон, фиксируя Чеса на месте, запутавшись пальцами в его волосах. Удовольствие склонило чашу весов, вытеснив прежнюю нерешительность жадным безумием. Когда Себастьян осмелился посмотреть, голова Чеса покорно двигалась вверх-вниз, а выражение его лица выражало непринужденную сосредоточенность, пока он обрабатывал его от основания до кончика, извивающийся язык и сжимающиеся пальцы двигались синхронно. Медленно и томно, быстро и грубо, от такого сочетания у Себастьяна поджимался живот и подгибались пальцы на ногах. Он не новичок в мастурбации, но его самостоятельные, заевшие рутины, меркли по сравнению с этим. В непредсказуемости был ни с чем не сравнимый восторг, уникальный вкус возбуждения, который можно было познать лишь полностью отдавшись заботе другого. Эротика в перспективе. Себастьян просто следовал действиям, как средство достижения цели. Но это—это был настоящий праздник плоти. Плотно обхватывая головку губами, Чес усердно посасывал, отстраняясь достаточно, чтобы провести языком по вершине головки Себастьяна, прежде чем снова опуститься. А какие он издавал звуки—блять! Себастьян повернулся, чтобы зарыться лицом в простыню. Но он не мог скрыться от непристойного хлюпанья и чмоканья, которые сливались с классическими нотами величайшего композитора мира, все еще игравшего на заднем плане. Это было кощунство. Это было искусство. Чес особенно дьявольски повернул языком и Себастьян издал прерывистый плач. И, как и подобает талантливому музыканту, Чес внимательно слушал инструмент в своих руках, улавливая подсказки в виде вздохов и стонов, чтобы отрегулировать свою технику, настраивая ее как нужно, чтобы Себастьян стал хнычущим, дрожащим безобразием. Так он долго не протянет. Все уже начало складываться воедино и разрозненные точки света сходились в одну, рождая звезду, яркую и горящую в глубине Себастьяна. Он был бессилен в пламени этой сверхновой, в хоре нарастающих крещендо, несущихся к вершине, где свет и музыка были одним целым. Он выпустил волосы Чеса из хватки и прижал нижние части ладоней к своим глазам. Ослепительный блеск. Его рот раскрылся в беззвучной мольбе, зрение и слух покинули его. Было только прикосновение, только здесь и сейчас, Чес— — Чес! — его бедра приподнялись с кровати, пока его охватывал оргазм, трель его возбуждения достигла крайней степени, длившейся два такта, четыре, и рассыпавшейся о пятый. После чего ноты закончились и она сорвалась в бурный, бессвязный грохот. Себастьян упал вместе с ней, разлетевшись на куски, снова врезавшись с орбиты об землю, бескостный и оглупевший. Истраченный. Его сердце барабанило в груди под покровом спокойствия, что опустилось на него, как пелена. Он провел рукой по лицу, а другая плюхнулась на растрепанную простыню, пальцы подергивались от длительной дрожи. Все было неподвижно, потрясающе неподвижно. Из проигрывателя без умолку играл Бах, доверенное лицо, наблюдающее за только что произошедшим. Постепенно его сердце замедлилось, стуча в одном ритме с «Приди, сладкая смерть». Вдали он услышал, как Чес поднялся, и холодное касание воздуха по мокрому паху заставило его вздрогнуть. Он все еще не мог осмелиться посмотреть, еще нет, но он проследил за движениями Чеса, пока тот пробирался по комнате, доставая откуда-то салфетки, и, предварительно скомкав, бросая их в мусорное ведро. Глухой стук обуви об ковер, то один, то другой. Был слышен быстрый плеск воды, которой прополоскали рот, затем легкий скрежет от молнии, когда он снял иглу с пластинки. Единственная настольная лампа была выключена и Себастьян громко зевнул. Шорох ткани наконец-то достаточно пробудил его любопытство, чтобы повернуть голову и посмотреть. Чес стягивал косуху с плеч и снимал футболку, обнажая смуглую кожу. Рельефные линии вдоль рук и спины свидетельствовали о силе, которую Себастьян раньше не замечал. Он выглядел настолько же крепко сложенным, насколько Себастьян был хрупким. Его золотое ожерелье из бусин звякнуло, когда он согнулся, чтобы вылезти из джинс, и Себастьян сглотнул, заметив явную выпуклость в его трусах. — Ну-ка. Подвинься, — в темноте голос Чеса звучал более грубо. Матрас заскрипел под его весом и одно колено уперлось меж бедер Себастьяна. Он что, серьезно собрался— Себастьян отскочил назад с вытянутой рукой, сморщившись от боли от того, что ударился головой о стену. — С-стой. Чес. Я думаю, нам не стоит—точнее, я не могу. Чес подул вверх на свою челку. — Да ничего, поместимся, — ухватившись за край одеяла, он сильно потянул, заставив Себастьяна свернуться в неуклюжую кучу. — Тебе просто надо подвинуться, mon ami. Только я буду у стены, — к тому времени, как Себастьян выпрямился, простыня плавно опускалась на место, и Чес лежал рядом с ним, натянув одеяло на них обоих. — Но я все еще—я… не одет, — не успели эти слова слететь с его губ, как он понял, что глупо было беспокоиться об этом, в свете того, что только что было между ними. Становилось все труднее о чем-либо беспокоиться, особенно когда он все еще был погружен в послевкусие секса, а тепло у основания позвоночника разливалось по конечностям. — Расслааааабься, — слово растворилось в зевке, пока Чес свернулся на бок, подложив руку под голову. Он отдал Себастьяну единственную подушку. — Этой ночью все равно тепло. Себастьян не мог с этим поспорить. Да и не хотел. Смертельная усталость стягивала его глаза и наваливалась на грудь, как наковальня. Когда он выдохнул, показалось, что дыхание пришло из глуби, унося с собой последние остатки его прежнего «я». Он лежал так некоторое время, наслаждаясь идеальным вакуумом своих легких. Пустота может принимать многие формы — безлюдной дыры, унылой черноты, ноющей нехватки — но это была лишь выжидающая пустота, пространство внутри него, ожидающее быть заполненным. Но чем? — Спокойной ночи, Глэм, — пробормотал Чес рядом с ним, передавая ответ вздохом по его щеке. Вместе с ним, Глэм вдохнул все возможности.