Самый Лучший

Глэм проснулся раньше солнца, когда комната еще была залита предрассветной синевой, все вокруг было размыто по краям, как старая фотография. Он шевельнулся, все еще находясь на полпути между сном и бодрствованием, и осознал ощущение другого тела на своем, вдоль каждого дюйма. Через его бедро была небрежно перекинута нога, вокруг его талии висела рука, а под подбородком уютно устроилась копна колючих волос. Пара губ бесцельно прильнула к его шее и он зажмурился от странного, но знакомого чувства. Губы начали посасывать настойчивее, руки направились вверх по ксилофону ребер Глэма, чтобы ободряюще ущипнуть и сжать. — Чес, — предупредил он, слишком сонный, чтобы звучать строго и уже отстраняясь на автомате. Чес издал низкий, гулкий стон, но послушно отстранился, пробормотав невнятное извинение о плечо Глэма. Двое оторвались друг от друга, кожа невинно скользила по коже—бабье лето было слишком жарким для пижам, да и в трейлере было душно—пока двое не легли бок о бок. Так Глэм и Чес встречали каждое утро. Они начинали ночь достаточно платонически, спина к спине, руки у себя, но в какой-то момент в полуночные часы их бдительность ослабевала, и они оказывались в объятиях друг друга. На узкой, односпальной кровати все равно не хватало места, но Глэм не мог не задумываться, действительно ли в этом была единственная причина. Не то, чтобы это на что-то влияло. Спустя еще час они полностью проснутся. И к тому времени, как они выскользнут из постели, жизнь будет продолжаться как всегда, так же, как и последние несколько недель. После первой ночи «изгнания» Глэма—так называл это Чес; сказал, что так он звучал как трагический герой, или типа того—жизнь под одной крышей сложилась именно так, как можно было ожидать, учитывая обстоятельства. Были несколько вопросов, которые пришлось уладить, например, убедить маму Чеса, что Глэм просто ночевал пару дней, не вдаваясь в подробности. Эта ложь работала на отлично, если Глэм время от времени не попадался ей на глаза. Ее память была не самой четкой, поэтому, в конце концов, она бы потеряла счет времени к следующему допросу, и им бы просто понадобилось снова сбросить счетчик. Ко второй неделе его раны зажили. Но это не означало, что они меньше чесались, и он взял привычку прикрывать запястья при любой возможности. Чес ничего не сказал в тот день, когда в последний раз разматывал бинты, но когда он удивил Глэма подарком в виде кожаных браслетов, тот во второй раз расплакался на глазах у друга. Он почти никогда не был без них. С летними каникулами в самом разгаре, Глэм и Чес могли посвятить время исключительно своей музыке. Они проводили дни в комнате Чеса, слушая пластинки, пробуя силы в написании песен, и репетируя каверы и оригиналы. Они даже выступали на тротуарах и возле музыкальных магазинов, чтобы заработать немного деньжат. Им так и не удалось сорвать очередной джекпот в 100 долларов, но это все равно было весело. По крайней мере, он мог использовать их для оплаты своей части продуктов, настаивал Глэм. Это было время нового, время бесчисленных открытий. Порой неуклюжих, порой изнурительных, но всегда оживляющих. У Глэма было так много дел, что прошло несколько недель, прежде чем он взял в руки футляр от скрипки. Практически забытый за стеной пустых бутылок под кроватью Чеса, но по настоянию Чеса, ему удалось сыграть небольшое произведение. Тон был резковат для его ушей, из-за влажности и запущенности струны скрипки хорошенько попортились, но все же, он чувствовал некий ажиотаж, когда играл левой рукой. Чес сказал ему, что он звучал потрясающе. А по вечерам проходили концерты. ЧёЗаУродыНаСцене?—название группы еще не было утверждено—выступали в том же зале уже больше двух раз, а их следующий концерт был намечен в новом клубе на другом конце города. У них даже появилось несколько поклонников, одни и те же фанатки, следующие за ними хвостом от шоу к шоу. Сильно татуированные металлисты хлопали их по спине после каждого выступления, а девочки-подростки с длинными ногами и сладко пахнущими волосами ждали после репетиций. У Глэма до сих пор был один из их номеров, наспех нацарапанный и подписанный розовым блеском для губ на барной салфетке. Если бы он только мог вспомнить, куда ее положил. Но тосковать по концертам его заставляли вовсе не девушки. Глэм оживал на сцене. Он с силой дергал рычаг тремоло вниз, чем ниже, тем выше визжали ноты, пока пальцы играли брутальный рифф. Он мог довести толпу до бешенства, его пульс бился в ритм их криков экстаза. Он был молод, и дик, и полностью в своей стихии. Неостановимый. Его друг рядом с ним мог петь наравне со звездами, выть в микрофон, как кошка при течке, заставляя его вибрировать от мощности вокала. Когда их взгляды пересекались на сцене, казалось, будто они оба были единственными во всем зале. Ухмыляющийся и обезуменный, с покрытой потом кожей, сверкающей под светом прожекторов, Чес был видением. С глазами, горящими от восторга, он поднимал руки, жестикулируя перед ликующей толпой. Но он был единственным, заслуживающим внимание. Бывали и поздние ночи, и афтепати, и порой по кругу передавались косяки— хотя Глэм никогда в этом не участвовал—и когда они, спотыкаясь, возвращались домой, им двоим, каким-то образом, было достаточно кровати на одного, потому что, как правило, один из них, или оба, сворачивались друг в друга так естественно, словно делали это всю жизнь. А когда их охватывало бодрствование, они снова расходились, как ни в чем не бывало. Так Глэм и Чес встречали каждое утро. До того утра, конечно, пока этого не произошло. Что-то разбудило Глэма раньше обычного. Он от природы спал чутко, особенно по сравнению с соседом по кровати. Хлопок входной двери, роющийся в мусоре енот или утреннее пение птиц—детство, построенное на тревоге и паранойе обострило его чувствительность, словно бритву. Он не торопился, не желая покидать мир снов, если это возможно. Закрыв глаза, он неподвижно лежал, позволяя сознанию рассеяться, заполняя трещины реальности там, где только что был сон. Его детали давно были утеряны, ускользая от Глэма так же быстро, как песок в сжатом кулаке. Но о чем бы он ни был, было приятно. Скользкийгорячийтрениетугойсосаниевсплеск— Ах да. Снова тот сон. Точнее реальные события, произошедшие на самом деле. Он наморщил лоб, желая прекратить воспроизведение тех образов. Но это было так же непросто, как пытаться не представить себе голубого котенка, блюющего радугой. Не так ли? Воспоминание о его первой ночи здесь было тихо запрятано на угловой полке в сознании Глэма, ценное и охраняемое. Но это не означало, что его частенько не доставали оттуда. Глэм заглядывал в него каждый раз, когда имел возможность уединиться, с трусами, спущенными до колен, членом в руке, и изо всех сил стараясь сфокусироваться на девушке с длинными ногами. Стейси? Или Трейси? Но эти запретные воспоминания неизменно вытесняли даже самые героические усилия—извини, Грейси—и он забивался подальше, чтобы тщательно изучить каждую скрупулезно записанную деталь, заново переживая звуки, запах и вкус самой важной из них. Это был— Чес пошевелился сзади него. Сильная рука взялась за туловище Глэма, прижимая к груди, пока колени уткнулись в заднюю часть его бедер. Что-то горячее и плотное уткнулось в его щель, и Глэм едва не проглотил язык. Если раньше он пытался лежать неподвижно, то теперь он был сделан из камня, не осмеливаясь даже дышать, пока в его голове крутился один единственный факт: у Чеса был стояк. В утреннем стояке не было ничего необычного. Да и вообще, он не мог винить Чеса за нечто совершенно естественное—тем более, когда он сам был в этом повинен. Но так как пережитки сна все еще были в его чреслах, а разум пылал фантазиями, одной мысли было достаточно, чтобы пробудить возбуждение, скопившееся в животе Глэма. Довести его до кипения. Я могу оттолкнуть его, подумал Глэм. Как и всегда. Где-то чуть встряхнуть плечами, где-то надавить крепким локтем и они могли бы прекратить это, позволяя дневному свету развеять все, как очередной сон. Качнув бедрами, Чес восхитительно скользнул эрекцией по щели его задницы, и всякая мысль о том, чтобы прекратить, исчезла. В трусах становилось неудобно от тесноты. Он рефлекторно вцепился в руку Чеса, пока та ласкала его грудь, небрежно проводя большим пальцем по одному соску. Глэм втянул воздух, убеждая себя, что это всего лишь чистая случайность, и что он не имеет права искать в этом скрытый смысл. Как никак, они ведь не сделали ничего—не после той первой ночи. То, что произошло между ними осталось, по большей степени, без внимания, тлея на углях, что быстро прожгли дыру в решимости Глэма. Сексуальное напряжение накалялось на грани каждого взаимодействия, но поскольку Чес никогда не затрагивал эту тему, Глэм воспринял это как знак все забыть. Он был готов списать все это на простую оплошность или даже, возможно, на галлюцинации. Это и впрямь было довольно сюрреалистично. Но ничто из этого не имело смысла с точки зрения его типичного мировоззрения. Глэм проснулся на следующее утро, полностью ожидая, что на него обрушится шквал стыда, многолетнее католическое чувство вины, обещающее пролить огонь и серу на его бессмертную душу. Вместо этого, Глэм чувствовал себя спокойно, наполненный уютным чувством самоуверенности. Этот опыт изменил его, сделал лучше. Потому что спустя целую жизнь, лишенную заботы, этот акт позволил ему почувствовать, что значит быть ценным, быть желанным. И Глэм хотел больше этого чувства. Но что насчет Чеса? Он все еще прижимал руку Чеса к своей груди—не отдергивая, не снимая ее. Просто держа на месте. Он чувствовал бешеное пиццикато его вырывающегося сердца через ладонь и задумался, каким, черт побери, образом он все еще не проснулся от этого. Его зов сирены становилось все труднее заглушить. Если Глэм чему-то и научился за время, что знал Чеса, так это тому, что он никогда не делал того, чего не хотел. Его сценический образ очевидно охватывал и его личную жизнь, девиз и все прочее: Он играл то, что нравилось ему. Эта откровенность порой поражала Глэма, который привык отказываться от собственных потребностей в угоду окружающим. Он завидовал смелости Чеса быть таким честным. И тут Чес промычал, вздыхая, и прильнул ближе, уткнувшись носом в место под ухом Глэма, заставляя его удержать вдох. Когда его язык высунулся, чтобы коснуться кожи Глэма, по его нервам пронеслось желание. Желание? И кто теперь был честен? Тихий гул, а затем: — Глэм, — невольный ответ Чеса был не более чем бормотанием, его губы пробирались к мочке уха, чтобы прикусить, и по его коже пробежало легкое дыхание. Это не должно было быть так горячо. Он не должен был позволять этому продолжаться. Но какого черта вообще нужно было останавливаться? Глэм раскрыл рот, стараясь изо всех сил не запыхаться, что хреново у него получалось. Два сердца бились вместо одного, каждый пульсирующий толчок его члена требовал внимания. Он сжал руку Чеса крепче, затем остановился, чтобы подумать—перестал думать—и повел ее ниже к своей передней части туловища, мимо живота, задевая пояс трусов костяшками пальцев. — Чес, — вздохнул он. — Пожалуйста, — ведь, господи, как он хотел этого. Он нуждался в этом. Он жаждал этого прикосновения, этого облегчения, этого причастия в чем-то невероятном. С Чесом. Огонь опалил его щеки, заполняя голову дымом. Его руку покалывало, пока она двигалась дальше на юг, следуя форме пальцев Чеса, что сглаживали, распространялись—трогали его. Он издал скулящий стон, повернув голову и уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить его. — Пожалуйста, — повторил он, зажмурив глаза. И Чес не нуждался в дополнительных инструкциях. Он нежно провел ладонью по выпирающему в трусах Глэма стояку, роскошное сочетание давления и трения, которое заставило Глэма прогнуться в него со сладострастным вздохом. Его движения становились все более уверенными, более четкими. Пальцы поглаживали ствол Глэма вверх и вниз, массируя его ширину между указательным и средним пальцами. Он сжал их. Глэм выгнулся. — Глэм, можно я—, — Чес резко выдохнул, скосив бедра, чтобы бесстыдно тереться о задницу Глэма, толчками совпадая с ритмом своей руки. Он прильнул влажным поцелуем в стык между шеей и плечом. — Без белья, хорошо? — это был не столько вопрос, сколько мольба. Глэм судорожно кивнул, убирая руку с места, где она вела Чеса, и, цепляя свои трусы за пояс большим пальцем, спустил их наполовину вниз по бедрам. Чес кряхтел позади него, занятый борьбой с собственным нижним бельем, и когда его стояк наконец-то вырвался на свободу, он ударился о бедро Глэма, словно кочерга. Прежде чем Глэм успел задуматься о последствиях этого, пальцы Чеса снова обхватили его, жар ладони пересиливал только пылающую температуру Глэма. Это было не как в прошлый раз, с безумными нащупываниями и слепым отчаянием, потому что Глэм хотел этого—хотел его. Глэм повернулся к Чесу, зарылся рукой в волосы у основания его шеи и притянул ближе, сцепляя их рты вместе так, что их зубы клацнули, прежде чем поцелуй растворился в сплетении языков. Он был неаккуратным и суетливым, но оба парня были в восторге от простого обмена слюной, и вкусом, и теплом. Глэм забыл о своем стыде, скользнув второй рукой по груди Чеса и, едва успев восхититься просторами неизведанной кожи, охватил его дружка рукой. Такой горячий, что им можно было ставить клеймо. Совершенно без изыска, Глэм действовал по сборнику своих воспоминаний, того немногого, что он запомнил из их первого раза, приукрашенного бесчисленными фантазиями. Но свою нехватку мастерства он восполнял нетерпением. Болезненный восклик Чеса заставил Глэма отстраниться, срывая извинение со своих губ. — Нет, ничего. Ничего, — голос Чеса был на целую октаву ниже, тяжелый от сна и вожделения. С волосами, взъерошенными сильнее, чем обычно, и со стеклянными глазами, он выглядел таким же разбитым, каким чувствовал себя Глэм. — Вот... так. Смотри, — он перестал дрочить Глэму, чтобы ввести его руку в ритм, который устраивал его. Его одобрительного шипения было почти достаточно, чтобы прямо там и тогда довести Глэма до предела, но, прежде чем потерять себя, он слишком сильно хотел снова услышать этот звук. Чес снова обхватил член Глэма, подперев себя свободной рукой и обеспечив им двоим более удобный угол, с Глэмом, лежавшим на спине. Когда их губы снова встретились, на этот раз все было медленнее и больше внимания уделялось исследованию рта друг друга, пока они дрочили в унисон. Глэм имитировал рукой крутящиеся движения Чеса, от которых он каждый раз видел звезды, и сладкие стоны Чеса посылали заряды к его члену, будто они оба были соединены одним оголенным проводом. Каждое теплое скольжение их языков подпитывало замыкание, бесконечную обратную связь удовольствия, нарастающий электрический заряд, грозящий перегрузкой, пока Чес не разорвал цепь. — Глэм, — голос Чеса выдавился из горла и он выгнулся над ним, словно вопросительный знак. — Глэм, я хочу—, — в этот раз слова давались нелегко. Очередной поцелуй и шипение: — Блять. — Ч-что? — внимание Глэма все еще было рассеянным, зажатое где-то между его сердцем и пахом. Пустой воздух охлаждал набухшие от поцелуев губы Глэма, пока его лучший друг отстранился, достаточно далеко, чтобы их рты по-прежнему соприкасались с каждым словом: — Я хочу трахнуть тебя. Мозг Глэма отключился. Что? Ему понадобилось несколько попыток, чтобы снова запустить его, и каждая реанимация выявляла лишь обрывки сознательных мыслей, которые разбрызгались по стенам его сознания, словно картина Поллока. Поцелуи и дрочка это одно. Но это? Можно? Вопрос остался несказанным, пока Чес разглядывал его своими томными глазами. Никакого осуждения, ни ожидания. Просто находясь рядом, открыто принимая все, что Глэм был готов ему дать. Желание и волнение в равной мере боролись в сердце Глэма, возможность заняться чем-то столь физически интимным одновременно захватывала и пугала. Его грудь сковало напряжение, живот болезненно скручивался, словно он не ел несколько дней. Изголодавшийся. И, в каком-то смысле, так оно и было. Изголодавшийся по прикосновениям и изнывающий, в безысходном положении, отчаянно пытающийся наверстать то многое, чему он позволил остаться незамеченным. Эти последние несколько месяцев он прожил больше, чем за все свои годы, старые конструкции разбирались, чтобы замениться новыми. И в центре всего был Чес — катализатор его трансформации. Глэм слишком долго был чужд самому себе, такой же существенный, как музыка, которую он попросту играл по указанию отца: приятная на слух, но холодная и безличная. В то время, как Чес пригласил его усесться поудобнее и просто слушать. Сейчас, когда он слушал, приходил неоспоримый ответ: Он хотел этого. Потому что Чес был его лучшим другом, рок-звездой, гением, сорвиголовой, морем бесконечных возможностей, и Глэм хотел увидеть, как далеко он зайдет—как далеко они оба смогут зайти. И не было времени лучше, чем сейчас. Здесь. Вместе. Когда у него наконец-то получилось врубить свой мозг, он был ошарашен силой своей решительности: — Да. Это простое слово прозвучало громко и неоспоримо в тихой комнате. Чес простонал свои спасибо в шею Глэма, оставляя следы там, где касались его губы. — Черт, Глэм. Ты не представляешь, как сильно я хотел это услышать, — он запыхался в улыбке. Никогда раньше одно простое слово не имело столько силы, и Глэм почувствовал, что с ним закрылась одна глава и открылась новая, со всей тяжестью и величием дверей собора. И ему давно пора было окреститься у алтаря Чеса. Они впали в еще один раунд активных ласк, Чес доводил Глэма до предела снова и снова, пока он не стал одуревшей, вялой кашей в его руках. Если раньше Глэм был горячим, то теперь он был бушующим пламенем, что высасывало весь кислород из комнаты, от чего у запыхавшегося парня кружилась голова. Но в этой закономерности, что распознал Глэм, Чес тут же отстранялся, прежде чем он успеет сгореть. Прощально чмокнув Глэма в лоб, Чес спрыгнул с кровати и начал метаться по комнате с мальчишеским задором, который противоречил его прежней страсти. Первым делом он врубил проигрыватель, и ноты той пластинки, что играла прошлой ночью, снова наполнили комнату. Глэм заворчал с кровати и прикрыл лицо руками. — Боже, ты что, серьезно сейчас задаешь настроение? — его член дернулся на животе, одновременно тронутый сентиментальностью и скучающий по вниманию Чеса. Чес цокнул, его голос доносился откуда-то с пола, пока он копался в нижней полке стола. — Ты скажешь мне спасибо, когда гитарные соло будут играть твоему petite mort, — затем последовала пауза, будто он прислушивался к каким-либо признакам жизни по ту сторону двери. Убедившись, что они были действительно одни, он вернулся к своему занятию и вскоре издал радостный возглас. — Вот! Не успел он плюхнуться обратно в кровать со своей добычей, как Глэм приподнялся на локтях, уставившись. — У т-тебя такие вещи просто так валяются? — он не мог оторвать взгляд от маленькой пластиковой бутылочки и пакетика. — Ну, никогда не знаешь, когда выдастся возможность, — хитро ответил Чес, закатив глаза в сторону и улыбнувшись. — Я пытался замутить с той чувихой из консерватории. Помнишь ее? — он остановился, чтобы открыть бутылочку со смазкой. — У которой глаза, как жареный бекон. Глэм лишь моргнул, осознав, насколько он ошибался, называя Чеса «зеленым» все эти месяцы назад, когда теперь стало очевидно, что его друг был кем угодно, кроме этого. Часть него была напугана тем, что у Чеса был репертуар опыта взрослого человека: алкоголь, курение, секс. Казалось, будто между ними были десятилетия: Чес — старая душа в теле подростка, а Глэм только недавно обрел себя. Как вчера родился. — Хей, не оставляй меня, — рука Чеса на щеке Глэма прервала его мысли. — Я хочу, чтобы ты был здесь, — он прижал их лбы друг к другу, длинные пальцы обхватывали затылок Глэма и погружались в копну светлых волос, словно держа что-то ценное. — Мы единственные здесь, — поцелуй в правую щеку. — И я говорил тебе, — в левую щеку. — Я хотел этого. Тебя, — в губы. — С тех самых пор. — С каких это пор? Чес хмыкнул. — Ну... С того «дю-дю-дю»? За это он почти заработал удар прямо в лицо. Но Чес был слишком быстр, прижав руки Глэма над головой и наклонившись, чтобы задушить его поцелуем. Каждая попытка сделать вид, что он обижен, была провалена, и Чес в итоге проглотил смех, бурлящий в горле Глэма. Конечно же он помнил тот день в консерватории. Это было на следующее утро после того, как он впервые открыл для себя глэм-метал, подойдя к Чесу с маньячной улыбкой на лице. Не самый его лучший момент. Он помнил, как Чес странно смотрел на него, словно у него тогда были не все дома. Возможно, так оно и было. Переломные жизненные события обычно так и влияют на человека. Но потом Чес подхватил безумие Глэма, поднял руку и «дю-дю-дюшнул» вместе с ним. Неужели, тогда и Глэм понял? Осознание того, что Чес не похож ни на одного другого парня, которого он знал. Что они смотрели на вещи одинаково странно, нестандартно — два чужака в мире, который не знал, что с ними делать. Возможно, то, что было между ними, на самом деле не поддавалось определению. Но это не имело значения, потому что для Глэма это имело смысл. Понадобилось совсем немного перенастройки—поцелуи и высокий смех заполнял неловкие промежутки, пока они пытались комфортно устроиться на узкой кровати—и ноги Глэма оказались по обе стороны бедер Чеса, что стоял между ними на коленях. Пока Глэм наблюдал за происходящим, его руки сжимались и разжимались у боков, нервы и страх сдавливали его дыхание до неглубокого потока. Чес работал медленно, целенаправленно, передавая каждое движение так, чтобы Глэм мог им следовать. Щедро накапав смазку на два пальца, он потер их вместе, пока она не нагрелась. Он чуть придвинулся вперед, позволяя ногам Глэма лечь поверх его бедер. Его язык выглядывал из щели между зубами и Глэм смотрел на него, вместо руки, что исчезала из виду, чтобы нащупать место, где он был раскрыт и обнажен. Он вздрогнул, когда пальцы Чеса впервые прикоснулись, но тихий шепот и другая рука на его вянущем члене—и все моментально превратилось из холодного в горячее. Потому что эти руки, что никогда не касались клавиш из слоновой кости, никогда не держали скрипку Страдивари, никогда не выступали в симфоническом оркестре, играли на теле Глэма с мастерством, от которого покраснел бы сам Паганини. Чес не просто играл музыку, он вдыхал в нее жизнь, заставлял ее петь. Гладя и надавливая, огибая и потягивая, приманивая и дразня, Чес с легкостью раскрыл Глэма под собой. Прошло совсем немного времени, а Глэм уже запыхался, волосы липли к его щекам от пота, пытаясь удержать себя в руках, пока он разрывался изнутри, балансируя на тонкой струне «ми». Всю его жизнь, Глэму говорили, что у него идеальный слух, но даже он никогда не знал полного диапазона своих нот, своих голосовых связок, скользящих вверх и вниз по гамме, ведомые рукой Чеса. А его пальцы—Боже, его пальцы!—нагревали Глэма до шипения, двигаясь с целью подготовить его к тому, чтобы вместить нечто большее. Вместить его. Глэм сжался от этой мысли. И Чес был совсем рядом, чтобы помочь ему пройти через это, с ободряющими поцелуями и словами похвалы об его висок. После поцелуя взасос, что заставил Глэма желать большего—и было трудно поверить, что могло быть что-то большее, когда он уже был так полон—Глэм вцепился в руки Чеса, оставляя отпечатки в форме полумесяца ногтями в его бицепсах. В уголках его глаз выступила влага, пока он дрожал, произнося следующие слова: — Д-давай уже. Я готов. Рука Чеса не останавливалась, пока он с любопытством разглядывал его, издав игривое хмыканье. — Ты не звучишь готовым. Вообще-то, ты звучишь так, будто сейчас на куски развалишься, — и, словно в качестве иллюстрации сказанного, он наклонился, чтобы провести языком по одному выпирающему соску, усмехнувшись, когда Глэм вскрикнул. — Чес, я клянусь. Если ты сейчас ничего не сделаешь, я сломаю твою ебаную гитару, — это была мольба, замаскированная под пустую угрозу. Чес выпрямился на коленях, вынимая пальцы так осторожно, как мог, но все еще заставляя Глэма вздыхать от внезапного облегчения и боли после того, как он остался пустым. Он заговорил, как всегда спокойно и неторопливо, вскрывая упаковку и выворачивая презерватив. — Только скажи, если я сделаю тебе больно. Ладно? — легкая дрожь выдавала его плохо сдержанное волнение. — Ты сможешь это сделать? Глэм кивнул, прикрыв лицо обеими руками, слова вырвались из него с бешеной скоростью. — Даяпонялужепростосделайэто. Одна из рук Чеса легла на колено Глэма, опираясь на него достаточно, чтобы заставить его раздвинуться сильнее. Будто это было возможно. Глэм уже собирался сказать ему об этом—но затем почувствовал, как горячая головка члена уткнулась в его подергивающуюся дырочку. И он решил приберечь колкости на потом. Затаив дыхание, он напрягся в ожидании. Прошла одна бесконечность, затем другая. — Ну? Чего ты жде— Но тут пальцы Глэма переплелись с другими пальцами, его правая рука была поднята с лица и у него не было другого выбора, как посмотреть, по-настоящему посмотреть на Чеса, оголенного и покрасневшего, находящегося на грани. С расширенными зрачками, эти ореховые глаза были почти черными, словно бездонные лужи, в которые погружался Глэм. Тонул в них. В их глуби было что-то, что заставило сердце Глэма трепетать. Чес выглядел так, будто хотел что-то сказать, но он не произнес ни слова. Лишь двинулся. Одним движением бедер, Чес прорвался сквозь плотное кольцо мышц и просунул головку члена внутрь. Из Глэма резко вырвалось дыхание. На мгновение, его покинули все чувства, его рот открывался и закрывался, бесполезно пытаясь подобрать слово—мысль, впечатление, реакцию. Что угодно. Но его мозг отказывался работать, не в силах справиться с образом партитуры, разорванной на две части. Там, где его пронзило, вспыхнула боль, и его смелость разлетелась, как стая испуганных птиц. Он сжался в панике и так же яростно зажмурил глаза, все инстинкты подсказывали ему избавиться от того, что прорезает его, сбежать. Чем сильнее он напрягался, тем хуже становилось, и это причиняло боль, обжигающую, порочную, и он был готов сломаться— — Глэм, оставайся со мной, — голос Чеса просочился в его слух, мягкий, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь облака. Губы коснулись костяшек его пальцев, снимая напряжение из сухожилий с каждым нежным поцелуем, пока его когти постепенно не ослабели и не обмякли. Он притянул руку Глэма к своей груди, прижимая ее к теплой поверхности кожи и прошептал: — Ты молодец. Просто сконцентрируйся на музыке. И теперь он мог ее слышать. Музыка была повсюду. Она была в разносящихся по воздуху звуках аккордов электрогитары. В стуке собственной крови в его ушах. И в равномерном биении сердца Чеса под его пальцами. Оригинальный метроном жизни. Вместе с ним, Глэм вернулся в равновесие. Постепенно, напряжение, расчертившее складки на его лице, сошло на нет, мышцы расслаблялись одна за другой, пока Глэм не растворился в музыке. В Чесе. Впервые за целую вечность он вдохнул, и поток оживляющего кислорода в его легких ослабил боль. То, что горело, теперь лишь покалывало, боль притупилась, став лишь слегка ноющей. Его нервы изменялись, приспосабливались, переосмысливали стимуляцию, и это было—приятно все еще не было, ощущение растяжения и наполненности все еще оставалось незнакомой песней. Но Глэм начал постепенно улавливать ноты. Он открыл глаза. Чес, видимо, почувствовал трансформацию, ощутил, как Глэм расслабился вокруг него, потому что он прошептал спасибо, обхватил верхнюю часть бедра Глэма для опоры и толкнулся внутрь. На этот раз Глэм не сопротивлялся и полностью погрузился, пока они не оказались вплотную друг к другу. Они разделили лирический вздох. — Бляяять, — Чес содрогнулся в сладострастном стоне, осанка рушилась и на мгновение его удерживала лишь рука Глэма на его груди. — Глэм, в тебе так приятно, — прохрипел он. — Так чертовски хорошо. Никогда не отпускай меня. С бровями, нахмуренными в каком-то безымянном усилии и безвольно повисшими губами, он был восторгом в человеческом обличье. Глаза Чеса открылись лишь до половины, язык высунулся, чтобы смочить губы, смотря на Глэма с ошарашенной сосредоточенностью, какая бывает только при исполнении особенно сложного квинтаккорда, тело и разум метались над произведением, ибо он хотел сыграть его идеально. Когда он начал двигаться, он делал это с осторожностью, выдавая не больше, чем Глэм мог выдержать. Он прокладывал Глэму путь к удовольствию и, постепенно, внезапно, простой дискомфорт изменился, став чем-то, что посылало искры по всему телу с каждым толчком. Его прежде вялая эрекция оказалась в уютной ладони Чеса. Пока его ласкали под ритм тех бедер, Глэм сжимал руку Чеса, желая коснуться себя—коснуться Чеса еще больше. Вместе, они понемногу притягивали его возбуждение ближе к центру. Время растянулось в бесконечность, каждая секунда предоставляла целые тома сенсаций, от которых Глэм терял голову, пытаясь все прочесть. Было трудно думать о чем-то кроме этого. Весь его мир скатывался вниз, к точке соединения, где Чес двигался внутри него, занимая все пространство, границы их личности размывались в одну единственную, неразделимую единицу. Во что-то большее. Было только это, только он, его единственное постоянство, его единственная благодать, спасение. Все вело к этому предрешенному выводу: быть ценным для кого-то — значит быть любимым, а быть любимым — значит процветать. С выражением, полным обожания, Чес поднял руку Глэма к своему лицу, зарылся щекой в изгиб пальцев и повернул голову, чтобы поцеловать в нижнюю часть его ладони. Фиксируя взгляд на Глэме, он провел губами ниже и ниже, прямо по шрамам на запястье. Прикоснулся к самой уродливой его части—и поцеловал ее. Без всякого предупреждения, Глэм кончил. Возбуждение вспыхнуло в нем, как спичка, внезапно и поспешно. Оно выбило воздух из его легких так, что он смог издать лишь сдавленный стон, когда оргазм пронесся сквозь него, без него, как голодный огонь на слишком маленькой кучке хвороста, ведь это все было слишком ново для него и он все еще не был обучен. Он оступился, споткнулся о край, вместо полета, затем рухнул обратно в реальность, словно беспорядочная куча. Но Чес был рядом, чтобы поймать его. Он все еще понемногу приходил в себя, пока Чес выжимал из него последние капли оргазма, член покрасневший и растертый от чрезмерной стимуляции. Не успел он кончить, как Чес сменил хватку и взялся за бока Глэма, вдавливая отпечатки больших пальцев в гребни его бедер и толкаясь в него. Он потерял всякое чувство ритма, судорожно вколачиваясь в Глэма, чтобы догнать и свою кульминацию. Вскоре настигнув ее, Чес заикался, выгибался, крепко прижимаясь к телу Глэма так, будто в нем еще было место. Он кончил без звука. Его черты смягчились от очарования секса и он замер, член пульсировал глубоко внутри Глэма, отсчитывая меру его кульминации. Когда он спустился с небес, он опустился с грацией ангела. С роскошным вздохом, он растаял на грудь Глэма. Какое-то время не было причины двигаться, каждый общий вздох и тесное биение их сердец медленно кристаллизировали этот момент вокруг них. Осторожно оглядев свое тело, Глэм перечислил множество легких болей, скрывающихся под покровом удовольствия и теперь дающих о себе знать. Боль отдавала в таких местах, о которых он даже не знал. Глэм чувствовал себя растрепанным, распущенным, развратным. Он был рад, что находится именно там. Подняв руки, он обхватил ими плечи Чеса, не зная, что еще делать, но зная, что это было правильно. Он изумился этому простому жесту, такому чистому по сравнению с тем, что они только что сделали, но все равно заставившему его сердце петь благодарственный гимн. Он мог бы пробыть так вечность. Однако реальность не была столь терпеливой. Лужа спермы, все еще находящаяся между ними, начала остывать, превращаясь в липкое месиво на его животе, и ее вид портил блаженную атмосферу. Он сморщил нос и шевельнулся на месте. — Забудь, что я говорил о твоей заднице, — протянул Чес откуда-то южнее его подбородка. Величественно потянувшись, как кошка, он подпер подбородок одной рукой, одарив Глэма самой глупой ухмылкой, что он когда-либо видел. — Ну? Что скажешь? — Это было… — невероятно, захватывающе, ошеломляюще, — Что-то новое. — когда Чес вскинул бровь, он поспешил уточнить. — В смысле, это было не то, чего я ожидал. Я не думал, что это, эм, делается так. — Ага. Я тоже, если честно, — демонстрируя впечатляющую дисциплину, Чес высвободился из объятий Глэма, израсходованный член выскользнул и его уход заставил Глэма дрожать. Он снял презерватив с поразительной ловкостью, перевязал верхнюю часть и выбросил его в мусорку. Он упал с влажным стуком. Потянувшись за коробкой салфеток, он оглянулся через плечо, чтобы спросить: — Все хорошо? Я ведь не сделал тебе больно? Но Глэм лишь моргнул, в его голове все еще крутились шестеренки, обрабатывая первые слова Чеса. — Погоди-ка, то есть ты… — его голос стал писклявым. — Ты никогда раньше этого не делал? Чес ковырнул пальцем в ухе и скорчил гримасу, — Эм, нет. А что, заметно? — Нет, я не об этом, просто… — Глэм старался не съеживаться, пока Чес вытирал беспорядок с его живота, от контраста мускусной кожи и душистой салфетки у него закружилась голова. — Ты—то есть, мы даже не… — Глэм огляделся, пытаясь увернуться от правды, смотрящей ему в лицо. — Геи? Поверить только, что это слово оставило неприятный привкус во рту Глэма, несмотря на то, что он все еще чувствовал ноющую боль внутри себя, оставленную членом Чеса. Ирония была бы просто уморительной, если бы это происходило с кем угодно, кроме него. — Я думал, тебе нравятся девушки, — неуверенно закончил он. — Я думал, тебе тоже, — сказал Чес, бросив многозначительный взгляд на свидетельство их любовных утех, все еще расписанное абстрактными линиями на его животе. — Хей, тебе нравится то, что нравится. И это никого не касается, кроме тебя самого, — он скомкал кипу салфеток и закинул трехочковый бросок в мусорку. Заняв место рядом с Глэмом на кровати, он провел рукой по волосам. Матрас скрипнул, когда он пожал плечами. — Жизнь слишком коротка, чтобы зацикливаться на ярлыках. Зачем все усложнять? Какая-то часть Глэма противилась этому, не желая успокаиваться чрезмерным упрощением Чеса. Не может быть, чтобы все было так просто, верно? Должно быть, он что-то упустил. Смятение в вопросе застыло на его бровях. Чес подтолкнул его плечом, вырывая из мыслей, — Тебе полегчает, если я скажу, что ты неплох в постели? — он придвинулся ближе, воодушевленный румянцем, окрасившим щеки Глэма, и его голос лился, словно мед. — Это было так, блять, горячо, смотреть, как ты извиваешься на моем члене. Слышать, как ты скулишь— Глэм усмехнулся, отталкивая его лицо. — Ладно, Казанова. Хватит. — Кто бы мог подумать, что Чес может быть таким непристойным. Одним плавным движением, Чес увернулся от руки Глэма, переплетая их пальцы вместе и поднося их к своим губам. Он провел поцелуи по костяшкам пальцев, рассуждая: — Я серьезно. Мне нравилось тебя слушать, видеть тебя таким. И я хочу увидеть тебя таким снова. Снова? Любовь затрепетала в сердце Глэма своими крыльями. Он попытался отмахнуться от намека, рассмеявшись, не зная, было ли это шуткой или очередной сопливой болтовней. С Чесом бывает трудно понять. Его эмоции часто настолько противоречат его действиям, что Глэм сомневался, что когда-нибудь сможет разгадать этого парня. Но если у него и возникали какие-то сомнения относительно намерений Чеса, они рассеивались под искренностью его взгляда, и зрение Глэма мутнело от любви. Чес скривил губы в озорной улыбке и прижался ближе, долго рассматривая рот Глэма, прежде чем наклониться и завладеть им. Так легко, так естественно. Так уверенно зная, что ему всегда будут рады. И что Глэм всегда ответит тем же. На пластинке уже давно закончились дорожки, она вертелась на месте, ожидая новой песни. В тишине комнаты, между ними шептались слова, словно церковные молитвы. — И как долго мы будем так? — До тех пор, пока я твой. — Кто я для тебя? — Мой. — И кто мы тогда? Ответ прозвучал без труда: — Вместе, самые лучшие. Обещание, скрепленное поцелуем. Их оживляли руки и губы друг друга, каждое прикосновение разжигало угли их предыдущих любовных утех, пока пламя не вспыхнуло вновь. Чес был лейтмотивом страсти Глэма, задающим темп и тон. И когда они соединились, чувство ритма появилось само. Если Глэм считал их первый раз неуклюжим и неполным, то их второй—ах, их второй раз показал Глэму, зачем люди продолжают стараться. Снова. И снова.