Под кожей наших панелек

      Он тянул свои длинные чёрные пальцы навстречу. Встречал с распростёртыми объятиями. Он позвал своих друзей — их было много. Такие же страшные, с изуродованными лицами и конечностями, со внутренностями наружу. Кишки волочились за ними, кто-то держал сердце в руке, кто-то печень, у кого-то желудок свисал на ниточке пищевода и дёргался от каждого шага. Кто-то жрал свою плоть прямо на ходу: не принимал внешнего мира, а только всё из себя, из своего, из родного. Антон смотрел на них и ждал. Ждал с нетерпением, с безумием, горящим в глазах, ждал до тошноты, с выворачивающей наизнанку истомой в животе. Он смотрел на их челюсти, рога, их длинные пальцы и когти, их горящие красным и чёрным глаза, их дырки все в мясных ошмётках вместо глаз. А в них темнота…. Дверь потаённая. Одна, вторая, третья, и за ними — ничто. Оно так манило к себе, так звало, так стонало его имя, и мальчик шёл навстречу, не смея, не желая сопротивляться.       В темноте его комната преображается. Они хотят этого в его комнате. Хотят свои родные углы, свой родной шкаф и пыльный пол под кроватью. «Берите всё! Берите! Возьмите!» — кричит исступлённо Антон посреди комнаты.       Распростёр свои руки и ждёт. Он не хочет закрывать глаза. Он ждёт, когда они поползут, затопают, загогочут, вонзят свои острые когти в полы, оставляя гнилые трещины. Он хочет их видеть, слышать, чувствовать, осязать снаружи и внутри. Дверь открыта, и он видит и чувствует, насколько темнота извне материальна. Насколько она жива, осязаема. Её много, она не вмещает саму себя — лопнет скоро. А Антон предлагает себя ей, кричит, чтобы она точно услышала.       Она слышит, она играет с ним. Ждёт, пока его плоть дойдёт до крайней точки кипения. Они тоже ждут. Покорно, смиренно, пуская слюни. Глубокий вздох с воплем напополам, и он видит их. Тьма плавно заходит внутрь, чернеет как смоль. Лезет изо всех щелей. А они выползают из углов, где привыкли прятаться. Из-под стола, из шкафа, вылезают из-под кровати, где так любили тихонько, еле слышно дышать собственным смрадом во время дождя, да так, что их было почти не слышно… Ворочают языками, кривят лица и пальцы, выворачивают конечности. Подступают плавно, чтобы было приятнее и страшнее. Дотрагиваются до кожи своими скользкими руками, ведут по груди когтями, царапают её до мяса, так, что видно пульсирующее сердце в паутине артерий, вен и капилляров. Облизывают сладкую плоть, мечутся в безумии… в экстазе!!! Изгибают мёртвые тела, касаясь живой плоти. Потеющей, дрожащей, напуганной, возбуждённой, капающей, разливающейся по полу. Антон плачет, Антон кричит, дышит рвано, пока они подступают, пока его кожа не пропитывается насквозь их кровью и слизью. Он гладит своими дрожащими пальцами жёсткие рога, впивается ими в искалеченные внутренности, стонет, слабеет… кажется, вот-вот — и свалится с ног, но его крепко держат. Длинные языки, словно щупальца, обвивают его шею, гладят, лижут между пальцев рук и ног. Чёрные жидкости капают изо всех щелей, капают из протекающей крыши, спускаются по люстре и врываются в его рот, заставляя захлёбываться, задыхаться собой. Льются через край, текут по соскам, по спине и между ягодиц, оставляя чёрные жжёные следы. Втекают во все дырки, чернят изнутри. Они просят мать-тьму дать им больше, и она даёт больше, своим соком она не позволяет Антону дышать! Они пробуют чёрную жидкость, они выпивают, они всасывают её с юношеского тела. Пьют с каждой впадины, с каждого бугорка и каждой щели. Пьют своими ртами… Пустые рты, рты с зубами, клювы и торчащие, неестественно выгнутые животные и человеческие челюсти дышат на ухо, слюнявят его девственный рот, терзают шею. Рук много — они держат его за конечности, как тряпичную куклу, чтобы всё было видно: каждую деталь, каждый малюсенький участок кожи, каждую дырку. Они держат его за щиколотки, раздвигают его ноги до боли и смотрят, смотрят, смотрят… Воют, стонут, рычат! Их кровавые языки раздвигают их не менее кровавые зубы, касаются истекающей головки, облизывают её, всасывают в холод своей темноты внутри. Они не сдерживаются; они проникают в анус своими пальцами, своими тонкими конечностями и щупальцами, длиннющими языками, проникают вглубь, ползут по кишкам, растягивают во все стороны, заставляя надуваться и очерчивать их формы плоский красивый живот с тоненькой полоской светлых волос. Шире, больше, глубже… Уродов в анусе всё больше, они залезают туда полностью, они достают до самого желудка, они готовы прорвать его насквозь. Они облизывают его изнутри, гладят и царапают, стонут и мычат от вкуса юношеской плоти. Они засовывают свои конечности в его рот, заставляя давиться, течь слюнями и кровью, блевать желчью. Они расцарапывают грудь, сдирают в мясо соски; они трахают его длинными толстыми рогами с острыми шипами, с болотным ядовитым мхом, оставляя на себе кровавые ошмëтки. Они растягивают девственные мальчишеские дырки своей мерзостью, скверной, своей чёрной слякотью и протухшей кровью. Кровью, пропахшей могильной землёй, гноем и чёрной плесенью. Черви начинают ползать внутри. Он чувствует их. Чувствует их всех. Чувствует их длину, чувствует, как они наполняют его, как формируют собой комки, как двигаются поступательно и не прекращают, как превращаются в месиво с запахом земли, когда чья-то искорёженная рука проходится по ним, вдавливая в стенки.       Они очистят его. Они вывернут наизнанку его душу и тело. Они вытрахают из него всё, что в нём есть. Они вычистят его насквозь. Они не отдадут кому-то другому этот экстаз — они оставят его себе.       Антон кричит и воет. Антон плачет. Антон не хочет, чтобы это заканчивалось.       На смену ночи всегда приходит утро. Солнце встаёт, а день расцветает. Монстры расползаются по углам, а тьма снова прячется.       До следующей ночи.