Под кожей наших панелек

      Отец звонил ему. Сначала в восемь вечера, потом в девять, в десять. Звонил больше пятнадцати раз. Времени много. Время за полночь. Антон снова чувствовал адреналин в крови. Смс приходили одна за другой. А он просто на беззвучный режим поставил и игнорировал это всё. Антон, ты где? Мне на работу надо уходить, ты идёшь домой? Антон, ответь пожалуйста, я переживаю, где ты? Где тебя черти носят? Ответь мне.       Переживает… Нет, он не переживает. Ему жену не с кем оставить. Будь у них кто-то ещё, кто мог бы помогать ему ухаживать за ней, об Антоне никто и не вспомнил бы. Даже если бы тот умер. Он так считал.       Шастун не хотел думать, что происходит сейчас дома. Отец ведь не может просто не прийти на работу? Не может и маму оставить одну.       Самому от себя тошно, если честно, но он не жалел. Вообще. Было бы место, где жить и куда сбежать, — сбежал бы, не оставил ни единого следа своего существования, всё бы своё забрал, только пустота бы на месте осталась. А так придётся вернуться домой. Ору будет…       Антон подошёл к драной мягкой двери, которую перетягивал узор ромбиками с железными кнопками по его углам и периметру. Вставил ключ. Повернул один раз… Второй. И третий тоже. Они закрывали дверь на три оборота только в случае, если никого дома не оставалось. А такое было уже очень давно.       Антон открыл дверь. Тишина в доме и темно. Ни звука. Шастун заглянул на кухню, потом тихонько снял кроссовки, прокрался в комнату родителей. Мама спала на своём диване, раскладное кресло отца пустовало.       Надо же — отец не побоялся оставить её одну. Тем и лучше: влетит ему только утром. Шастун выдохнул, почувствовав облегчение от отсрочки приговора. Спокойно снял ветровку, закинул к себе в комнату и направился в ванную, закрылся зачем-то. Снял всё с себя, остался в одних трусах и присел на краешек ванной. Голова снова гудела, состояние ни к чёрту. Его будто знатно потрепали, тело медленно умирало. Мозги жутко горели, будто их кислотой или чем-то раскалённым полили. Он медленно спустился на пол, прислонился спиной к ванной, вдыхал глубоко, качая головой из стороны в сторону, точно загипнотизированный. Потёр глаза, виски и снова глаза, хотел прозреть, наверное, или в себя прийти.       Полез в карман джинс. Нужно было. Жизненно необходимо. Хотелось. Кровь просила, сердце, голова, мысли, которым для разгона всего-то ничего не хватало. Много брать не стал, а то поплохеет ещё. Так, чтобы догнаться, чтобы полегчало, только и всего. — Чёрт… Чёрт-чёрт-чёрт… — шептал себе под нос Антон и выдыхал вместе со звуками. Не то болезненное кряхтение, не то стоны, не то крики.       Вечер всё из головы не выходил. Он думал об Ане и об Арсении. Больше об Арсении, правда. Не мог забыть эту тупую игру, продолжал перебирать всё сказанное в голове. С ними он мог быть маленьким и глупым, если он захочет и если они захотят, конечно. Захотели бы? Ответа не было. Наверное, если бы напились. Антон очень хотел. Кто сказал, что умным быть круто? Жизнь умных не любит. Она их использует как материал для собственных потребностей, потому что они пригодны. Потому что остальные непригодны. Как пушечное мясо использует тех, кто знает, как жить, а она их в расход, чтобы реальность не умерла.       Сраная эгоистка.       С ними так хорошо, спокойно и тепло. Горячо, обжигающе.       Стыдно стало ужасно. Картинка в голове такая чёткая и ясная. — Нет-нет-нет, нельзя, не надо, — шептал Антон себе под нос, но разве он сам себя будет слушать? Силы воли не хватит, а внутри всё так просило, хныкало.       Пальцы ног упирались в стенку, было ужасно неудобно. Он подвинулся, повернулся, спиной прислонился к стиралке и вытянул ноги. Так-то лучше, хотя от кафеля было ужасно холодно: коврик-то совсем коротенький.       Лезть в ванную категорически лень. Он даже пытаться не будет.       Какой-то чёрт дёрнул достать из кармана всё тех же джинс телефон и написать Арсению.

Спасибо за вечер, Арсений, было здорово.

      Придурок.       Рука потянулась к вставшему члену. Он поводил ею через трусы, откинул голову, приоткрыл губы, на которых всё ещё чувствовался вкус вина, но большей частью перегар, потому что с сигаретами. В носу стоял химозный запах, а в глазах мутняк и что-то кристально-голубое. Всего лишь голубая полоска плитки фартуком среди болезненно белой, местами затянутой чёрным грибком и отколовшейся.       Антон приподнял зад и снял трусы. Теперь сидеть стало совсем холодно и больно, потому что зад до отвращения костлявый, всё хрустит, стоит ему чуть вес переместить. Он обхватил свой член, снова издав звук с придыханием, но, кажется, не очень громко. Пальцем поглаживал головку и снова медленно ладонью по всей длине… Так тепло, так тягуче, и совсем не соображает, что происходит. Тело чуть подрагивает; вторая рука вцепилась в бортик чугунной ванной так, что острый её край внизу больно впился в кожу.       Под наркотой дрочить классно. Всё растягивается во времени, иногда сжимается. Теряешься в нём, как в космосе, и не понимаешь, сколько минут прошло или часов.       Где-то там его спасение, его отказ от ответа за свою жизнь. Он так хотел этого хотя бы на пару часов. Ведь это так волнующе — отдать себя кому-то. Делай что хочешь: я тебе доверяю, ведь главное, что мне со своей тушей и душой сейчас не нужно ничего делать. Бей меня, пинай, вырви кишки из меня, плюнь в лицо, приложи хорошенько о блестящую плитку. Дай мне кричать, дай мне просить. Эта жажда никогда не пройдёт, как и те вещи, которые сидят в его голове, которые заперты там вместе с ним. Их не выпустит он, а его и подавно никто не выпустит. Можно только дать кому-нибудь посмотреть на это и подлить масла в огонь.       Сколько раз он уже видел сотни похожих сценариев. Придумывал сам, какие-то к нему в ночи сами приходили. Люди были в них редко, а если и были, то самые мерзкие. И внешне, и внутренне. Уродство даёт огромный простор для фантазии.       О красоте он сейчас не думал. Он думал о том, что внутри, и очень надеялся, что в этих людях спрятано что-то настолько мерзкое, чтобы это резонировало с ним самим. Но, если этого нет, можно ведь придумать, верно? Хотели бы они смотреть на то, как ему плохо? Понравилось бы им? Вливали бы они кислоту в его вены, не давали бы дышать или заставляли мучиться от того, как в него врывается что-то большое и разрывает его. Антон предпочёл бы последнее, потому что пошло. Все любят пошлости, все думают о насилии, о том, как испытать боль и заставить испытать её кого-то, а всем вокруг и себе врут.       Мальчишка дышал рвано, открыв рот. Чуть выгибал спину, как на показ перед кем-то, и старался не стонать, хоть его никто и не услышит. Он больно выгнул спину, почувствовав, как ручка стиралки впиявилась в кожу, но кончить так и не смог. Обессиленно расслабился, уронил руки на кафель. А перед глазами только тусклый свет лампочки, побитое зеркало и пелена слёз, застилающая глаза.       Жалко и глупо. Стыдно.       Парень принял душ. Вышел в одних пижамных штанах, которые успел прихватить из комнаты. В доме было прохладно — тело мёрзло. Нырнул внутрь и сразу — под одеяло. Большое, тёплое, прям как некоторые люди. Как жаль, что субботний день встретит его криками. А проводит вином, тёплыми словами Ани и холодным взглядом Арсения.

***

— Ты где шлялся, мать твою?! — одеяло полетело в сторону, а крик пробил барабанную перепонку насквозь.       Антон морщился, едва ли соображая, что происходит. — Я спрашиваю, где тебя черти носили?! — отец, кажется, только пришёл. В обуви ещё даже был и сразу же пришёл разбираться. Это насколько же сильно он злился? А впрочем, справедливо. — Гулял, — сонно ответил Антон. — Ты совсем очумел? — отец понизил голос и теперь звучал куда более угрожающе с этими длинными паузами, тихим голосом, сталью в интонации. Он поднял сына за запястье, рванул его с кровати одним движением так, что он нелепо заспотыкался, а одеяло полетело на пол. — Ты мог позвонить, — он смотрел в глаза Антону. — Предупредить.       Шастун стоял посреди холодной комнаты, сонный, в одних клетчатых штанах. Потирал глаза, делая вид, что его вся эта ситуация совершенно застала врасплох, что он сейчас абсолютно глупый и ничего не понимающий ребёнок. — Мог, — коротко ответил он.       Отец злился не напрасно. Антон знал, что повёл себя как мудак, но стыдно ему не было. Ну то есть было, конечно, но совсем немного. Скорее, неприятно. Мысли-то его занимали сейчас совершенно другие вещи и совершенно другие люди. — Неужели ты не понимаешь ни хрена? — тут его голос стал каким-то грустным, надломленным. Антон подумал, что именно так звучит разочарование в людях. — Тебе наплевать на мать? На меня, да?       «Да».       Антон молчал. Что он скажет? Не было ответов, не было оправданий. Ничего не было. Вообще.       Отец развернулся и ушёл. Вот так просто. Глянул взглядом, полным разочарования и, быть может, сочувствия за отсутствие понимания происходящего. Развернулся, слабо покачал головой и ушёл, прикрыв за собой дверь. Обычно хлопал дверью, а сейчас даже не хлопнул.       Мальчишка стоял посреди комнаты как истукан, не сходя с места. Пытался сделать какие-то выводы или понять, что чувствует на этот счёт, но в голове пустота. Обидно, правда, было за это чувство, будто ты разочаровал кого-то. В его случае не «будто». Он плюхнулся обратно на кровать и радовался одиночеству блаженные минут пятнадцать, разве что дёргаясь на каждый звук шагов.       Потом привстал и разблокировал экран телефона. Девять утра, рано ещё совсем. Аня не сказала ему о времени, к которому нужно прийти, но вряд ли это были десять или даже одиннадцать утра. Написать Арсению в такую рань было глупо, но дома оставаться тоже не вариант. Всё-таки Антон решился отправить смс. Подумаешь, может, он ранняя пташка, а смс вряд ли может разбудить.

Арсений, доброе утро! А во сколько можно прийти?

      Немного подумав, вторую часть он стёр и написал заново:

Арсений, доброе утро! А ко скольки приходить?

      Покривившись оттого, как официозно звучит это всё, сообщение он отправил, быстро тыкнув на кнопку, чтобы не успеть передумать. Только потом осознал, что восклицательный знак можно было бы на скобочку исправить.       Антон снова завалился на кровать, потягивая валяющееся на пыльном полу одеяло. Сейчас бы громко застонать от усталости и бессилия, но он мог только тяжко вздохнуть, выпуская наружу с этим вздохом всё осознание своей глупости.       Мобильный завибрировал, но не от смс, а от звонка. На экране высветилось имя Арсения. — Да? — Антон, привет, — тут по одному приветствию уже можно было понять, что что-то не так. Все люди отказывают одинаково. — Слушай, у Ани планы поменялись, так что её не будет. Я не думаю, что есть смысл собираться, так что…       Арсений фразу так и не договорил и вообще звучал как-то странно, будто сам себе не верил или слова его в корне отличались от того, что было в его голове. — Но, если не влом, приходи, я не против, — добавил он наконец.       Расстроиться Антон успел ненадолго, а после этой фразы и вовсе почувствовал облегчение. Он не был уверен действительно ли его ждут, но Арсений сам предложил, так ведь? Если бы был против — так и сказал бы. — Ну раз вы не против, то я приду, — спокойно сказал Шастун, а внутренне радовался возможности сбежать из дома на неопределённое время. Да ещё и в приятное место. Вчерашнее завершение игры уже не казалось таким уж неприятным. По крайней мере, это не хуже, чем отец, который будет целый день ходить по дому молча, как призрак, и игнорировать сына. Такое себе пустое место, пока конфликт не исчерпает себя, пока они оба не выжмут из него все обиды. Будут делать воздух вокруг грязным, серым и колючим. Дышать невозможно, когда такое происходит. — Приходи, — мягко ответил Арсений. — А ко скольки? — чуть снова не забыв, спросил Шастун. — Да хоть сейчас.       Антон тихонько посмеялся: — Как скажете.       Времени много не нужно. Ополоснуться тёплой водой, не пересечься с отцом, надеть толстовку, всё ту же холодную ветровку, натянуть джинсы, быстро зашнуровать почищенные наконец кроссовки и ускользнуть, как тень. Будто его и не было тут. На улице Антон блаженно закурил, впуская никотин задушить мерзость безразличия. Всегда помогает. Глубоко, больно, хорошо. Ломает внутри всё, что есть здорового, но и нездоровое убивает, ведь так лучше будет. Он подумал прогуляться по округе, а потом уже идти к Арсению, а то как-то неловко беспокоить человека с утра пораньше.       Ветер бушевал неслабый. Так, что волосы вставали дыбом, превращая в какой-то мере нечто похожее на причёску в птичье гнездо. Через пару дней ноябрь, через пару дней зима почти, хоть и месяц осенний. А Шастун идёт в совсем не зимних кроссовках, в которых пальцы вечно не чувствует, в осенней холоднючей ветровке и подтирает льющиеся сопли рукавом вылезающей толстовки.       Сгорбился, чтобы за шиворот не дуло, но не помогает. Даже капюшон. Ветер продолжал завывать и морозить конечности и всё остальное, а Шастун всё наматывал круги, то подходя к дому Арсения, то отдаляясь от него. Рассматривал побитые и заклеенные окна, шторы, отвалившиеся куски плит под окнами, мёртвые деревья, живых детей и их мёртвых, кажется, родителей. Улыбаются своим чадам, а на лице столько безразличия и всë, что в них осталось тëплого и живого, — чувство долга.       Хватило его на час. Дальше ноги сами понесли в тёплый подъезд. Вошёл и облегчённо вздохнул, чуть ли глаза не закатив от мурашек. Он медленно поднимался наверх, попутно пытаясь размять закоченевшие красные пальцы в карманах. Дошёл до нужной двери, немного неловко потоптался и позвонил в звонок.       Арсений открыл в домашней одежде. Серые спортивные штаны, белая футболка. Минималистично и удобно. Красиво. — Здрасьте, — улыбнулся Антон. — Привет, — Арсений улыбнулся в ответ, но намного скромней. — Проходи.       Мужчина пропустил мальчишку внутрь квартиры. Вчера Антон не особенно рассматривал интерьер, не до этого было. Сейчас он оглянулся, будто в первый раз пришёл сюда. Узенькая прихожая с крючками для одежды справа от входа, чуть подальше большой шкаф. Налево туалет с ванной и дальше — кухня, на которой он Аней любовался. Прямо — коридор и две двери напротив друг друга. Большая, в которой они вчера устроили литературные посиделки, — налево, а справа — закрытая дверь. В той комнате он не был.       Арсений сразу ушёл на кухню после того, как закрыл дверь за Антоном. Парень снял ветровку и кроссовки, потёр руки, которые до сих пор слабо чувствовал. Потоптался на месте, ещё раз огляделся и несмело прошёл на кухню к Арсению. Тот наливал воду в чайник. — Кофе или чай будешь? — Чай, — сейчас очень вовремя: руки погреть и промёрзшие внутренности.       Антон стоял в проходе, всё не решаясь пройти. Вчера было проще: не надо было контролировать свои движения. Неловко ужасно. Ещё и конец этой дурацкой игры в голове крутился. Неприятно, что про него знает такие подробности Арсений. Не то чтобы он что-то пытался скрыть, друзья-то всё знают, да и учителя. Но, чтобы Арсений знал, он не хотел почему-то. Совсем. — Ты чего? — Антон не заметил, как задумался, но стоял он всё ещё на входе в кухню, прислонившись к косяку. Взгляд непонимающий, потому что Арсений стоял так же непонимающе с двумя кружками и смотрел на него. — Садись, чего стоишь-то? — он даже улыбнулся. — Не выспался, — оправдался Антон, присаживаясь на стул наконец.       Мужчина поставил две кружки на стол и сел напротив. — А чего так рано пришёл тогда?       Шастун подумал, что можно было бы ответить. Хотелось даже правду сказать, но он не стал. Просто пожал плечами. Арсений усмехнулся. — Вчера ты был разговорчивее, — подметил мужчина. — Вчера было много людей и вино, — Антон погрел пальцы о кружку и почувствовал себя чуточку лучше. — Тебе налить вина, чтобы ты расслабился, или Прохора позвать? — издевался Арсений. — Да нет, нормально всё, — улыбнулся Антон. — Ну как скажешь.       Они сидели молча, попивая чай. Парень снова рассматривал обстановку. Кухня старенькая, маленькая. Не такая обшарпанная и побитая временем с протекающим потолком, как у Антона дома, но всё равно с блеклыми, кое-где подранными обоями и гниющей у мойки столешницей. Выглядела она аккуратно, несмотря на это всё. Сразу видно, человек чистоту любит и порядок.       Арсений посматривал в окно через балкон и, кажется, о чём-то своём думал. Антон пользовался этим и посматривал на мужчину, разглядывая, но не очень заметно, чтобы неловко не было. — Советское кино любишь? — спросил он внезапно, обернувшись. Посмотрел в глаза. Антон даже испугался. — Ну… Не знаю, если честно. В детстве только разве что смотрел. С мамой, — пожал он плечами. — Наверное, люблю. — Пойдём, — Арсений встал и вышел из кухни, а Антон за ним по пятам.       Парень чувствовал приятный шлейф, исходящий от мужчины. Антону, кажется, и вправду нравилось находиться рядом с Арсением, даже не в угаре. Непьяный Попов был немного странный и непонятный, нечитаемый. А может, рано судить об этом. Он пока не понимал.       Арсений присел на корточки перед телевизором, открыл комод под ним. На полке стояло много дисков. Мужчина прошёлся взглядом по всей полке и взял один из них, вставил в дисковод рядом со старым, но достаточно широким телевизором. — Хороший фильм. Я его смотрел уже, но мы с Аней договорились пересмотреть. Жаль, у неё планы поменялись, я ведь ждал, — сказал он спокойно, усаживаясь вплотную к Антону, хотя диван достаточно широкий. — Да, Аня классная, — согласился он, хотя было немного грустно, что его компания менее приятная, чем чья-то ещё. Обычно Антону радовались. — Понравилась? — неожиданно для Шастуна Арсений закурил. — Что? — не понял вопроса тот. — Аня. Понравилась? — Арсений взял со столика пепельницу и поставил себе на колено, а второй рукой включил телевизор. — В смысле? Ну… она классная, добрая. Так что да, наверное, — он невольно наблюдал за движениями мужчины. — А как девушка? — следом он включил дивиди, а на Антона даже не смотрел.       Шастун вспомнил вчерашние пьяные мысли в ванной. Стало снова стыдно. — Ну она просто хорошая, а так нет, — засмеялся он, вроде как отказываясь от серьёзности диалога. — А зря, — мужчина выпустил струйку дыма и включил наконец фильм.       Антон подумал, что говорить так о своей подруге — не очень хорошо. Хотя сам он о своих друзьях и не такое думает. Не говорит разве что… Наверное, это даже хуже.       Ему стало неуютно. — Если хочешь, тоже можешь курить. Но обычно я в доме не курю. Иногда себе позволяю.       Фильм назывался «Город Зеро». Он про такой впервые слышал. Что-то странное там было. Голые женщины, торт в виде головы. Арсений с удовольствием смотрел, покуривал параллельно, на парня даже внимания не обращал, будто его тут и не было. — Можно у вас сигарету стрельнуть? — спросил Антон посреди фильма.       Арсений молча залез в пачку, достал сигарету и Антону протянул. Тот рассчитывал из пачки взять, но уж больно красивые пальцы её протянули. Даже курить будет приятнее. Антон забрал сигарету и тут же после этого протянутую зажигалку, закурил.       «Бонд» он совсем не любил: мерзкие сигареты. «Парламент» только любил. Тонкий. Но тут делать нечего, придётся курить. — Спасибо.       Они покуривали, наблюдая бредовую действительность. Ночная дорога, которая никуда не идёт, лес, туман, сомнительный краеведческий музей. Красиво было и сюрреалистично. Прям как в реальности: Шастун сидит в квартире у едва знакомого мужика, который ему сигареты купил, и смотрит стрёмный фильм. Куда ещё более странно.       Об отце он уже почти не думал. Даже на ссору было плевать. Это имело значение, только когда он был дома. Слава богу, у отца выходные и особенно париться по поводу возвращения домой не нужно. — На чём сидишь?       Вопрос застал врасплох, и Антон даже не успел сообразить, что к чему. — Чего? — Сидишь на чём? — Арсений повторил вопрос, потушил сигарету и глянул на Шастуна. — Трава, галлюциногены там, кокаин? Что ещё есть, я не знаю… Героин. — Не понимаю, о чём вы, — Антон снова повернулся к телевизору, а вот Попов взгляда не отводил — это парень кожей чувствовал. Нервно стало до жути. Чего вдруг к нему Попов с наркотиками прикопался? — Да брось, Антон. Я же не идиот.       Антон замер, снова встретившись взглядом с Поповым. Не понимал, какую реакцию из себя выдавить. Смотрел в ответ волком, будто его к стенке прижали и вот-вот петлю на шею накинут. — А может, вы не будете лезть не в своё дело?       Арсений только засмеялся: — Обидно просто, понимаешь? — теперь он уже полностью развернулся в сторону мальчишки и, кажется, не собирался заканчивать этот разговор. — Хороший парень, а всякую дрянь в себя пихаешь. Переживаю ведь, — голос его звучал как-то саркастично и немного неискренне, и Шастун не мог понять отчего. То ли это такая ответочка на вредность, то ли ему просто противно было. — А вы мне кто такой, чтобы учить жизни и переживать за меня? Отец, что ли, родной? — слова как-то сами по себе нашлись. Было до одурения мерзко. Что за нравоучения? Так всё шло хорошо. — Сочувствующий и неравнодушный, — продолжал наступать Арсений. — Тебе лет-то сколько? — задал он риторический вопрос, прекрасно зная ответ. — Прислушался бы. — Вы меня пригласили, чтобы лекции читать? — Антон злился. Даже порой беспричинная ругань отца не вызывала в нём столько злости и немой обиды, сколько этот Арсений, который вдруг решил лезть куда не просили. Зачем он вообще начал этот разговор? Антон не хочет уходить отсюда. Антон не хочет домой. И причины у этих двух «не хочет» в корне разные. — Нет, очень хотел увидеть тебя, — обыденно проговорил он, — говорю же, просто переживаю. — Не стоит, мне не пять лет, — огрызнулся парень. — Но и не тридцать пять. — Я не хочу с вами об этом говорить. — А может, поговорим всё-таки? — Перестаньте, иначе я сейчас уйду, — как жалко. Будто действительно пятилетний мальчик ножкой топнул и сказал: «Не буду». — Уходи, — мужчина только пожал плечами.       Обидно стало до слёз. Антон продолжил молча сидеть, нервно дергая заусенцы на пальцах. В горле ком стоял, и сдержать его помогал только фоновый звук телевизора, на котором Антон пытался сосредоточиться. — Вы мне не отец, — наконец выдавил он из себя. — А отец знает?       Антон глубоко и раздражённо вздохнул. Челюсть ходуном ходила от злости и обиды. Он молчал. — В чём проблема сказать? — не унимался мужчина. — М? Я тебя сдавать никуда не собираюсь, просто хочу поговорить.       В ответ снова тишина.       Попов усмехнулся: — Какой молчун, надо же. А раньше разговорчивее был. Впервые имею честь лицезреть тебя необдолбанного? — Да хватит! — закричал мальчишка, так и не выдержав. Слёзы как-то сами собой хлынули, но он их вовремя вытер и попытался успокоиться. Больно было. Почему? Он же привык. Его всю жизнь учат жить. — Вот это уже честней, — Арсений встал. — Пошли на балкон. Всю комнату прокурили, — он вышел, прихватив пепельницу. Кажется, действительно на балкон пошёл.       Антон посидел так с минуту, наверное, попытался вернуть самообладание и не думать о том, как ему стыдно было. По факту это всё провокация, но менее стыдно от этого не становилось. Кровь тоже всё ещё кипела внутри от злости.       Антон вышел на балкон. Невысоко было совсем, четвёртый этаж. Неинтересно даже. Попов стоял курил, переписывался с кем-то по телефону. Парень встал рядом, до этого прихватив из кармана куртки любимый «Парламент» и зажигалку. Закурил. — Это моё дело, и я с этим разберусь, когда захочу, — начал Шастун. Искренне в свои слова верил. — Сам то себе веришь? — Да.       Попов только фыркнул в ответ. — Какое вам вообще дело? — он повернулся в сторону мужчины, который наконец-то убрал телефон в карман. — Да сказал же уже, — ответил Попов. — Не разберёшься ты сам.       Он лишь глянул на мужчину и тут же отвернулся, не поймав ответного взгляда. Сильный ветер стал ещё сильнее. Антон накинул на голову капюшон, а свободную руку спрятал в карман. Затягивался глубоко, обжигал глотку. — Сами-то лучше, что ли? — решил поддеть Антон. — Курите как паровоз, пьёте постоянно. — Постоянно? — улыбнулся Арсений, вздёрнув бровь. — А мы так давно знакомы, что ты можешь сказать «постоянно»? Мне кажется, нет.       Антон снова стушевался. Уделывали его юношеский максимализм в пух и прах. Он остервенело выкинул окурок с балкона. — А вы меня прям хорошо знаете? — Ну, судя по твоей бурной реакции, я ни разу не ошибся, — пожал Арсений плечами. Как ему не было холодно в одной футболке, Антон не понимал. — Бесите.       Арсений покачал головой и безразлично пожал плечами: — Как скажешь.       Они постояли недолго. Арсений вроде был не против компании парня, даже несмотря на жалкие щенячьи рычания в ответ. Понимал он, что лез не в своё дело. Антона тоже всё устраивало, но он всё ещё злился. Будто кто-то выведал то, о чём он совсем не хотел говорить, и теперь он будет постоянно думать об этом. Так-то в целом-то ему плевать.       Они докурили и, не говоря друг другу ни слова, вернулись в квартиру. Арсений потёр руки. Замёрз всё-таки.       Фильм они досмотрели. Скучно немного и странно. Туповато. Антону не понравилось, но Арсению он ничего не сказал, хотя тот и не спросил. Антону подумалось, что, может, он сам туповатый, а не фильм. Наверное, Попов его таким и считал.       Пришло сообщение от Димки. Спрашивал, куда пропал Шастун и дома ли он. Мутил, наверное, очередную тусовку. Шастун ни капли не жалел, что пропустил всё. Ну разве что совсем немного. Запасы у него кончались, а где их достать — он не понимал. Этим Димка всегда занимался. Всегда можно было его попросить, а тот и не откажет. Антон коротко написал, что не дома. Димка только спустя пару минут после того, как прочитал, отправил ему короткое и презрительное «ясно». Ну вот, теперь ещё и он обиделся. Как невовремя, некстати и невыгодно.       На улице всё ещё завывал ветер. Сидели они нелепо и глупо, и, возможно, один из них уже о многом жалел. Так думал Антон. Сам же чувствовал себя отвратительно, но лучше тут, чем среди родных стен, тараканов и крыс. Как будто сам становишься тараканом.       Арсений больше всех был похож на человека, чем все друзья и знакомые Антона вместе взятые. Почему — сам не понимал. Всё поглядывал, думал, но ничего не мог разглядеть. Его странная компания да и он сам были не менее потерянными, чем остальные люди, живущие в таких же бетонных коробках, но куда более живые. Остальные мёртвые были давно, а этим долго ещё. Внутри что-то живое было, шевелилось, ползало.       Молчали они ещё долго. Сидели, как две безликие фигуры, расплывались на диване, смотрели на белоснежный потолок. Он не протекал, никаких пятен и трещин. Такие потолки Антон не любил. Идеальные слишком. Не за что глазу зацепиться. Ни гнили, ни плесени, ни кричащих образов, ни запаха тухлятины или обмочившихся старушек, больше похожих на трупы.       Ещё немного — и двое мхом бы поросли, как и вся эта идеальная квартира, как этот сраный белый потолок, как и весь такой идеальный Арсений с его доёбчивостью и небезразличием. С его сарказмом и кичливостью собственным опытом и мозгами. С ледяным убивающим взглядом. Жжёт до волдырей, до мяса, прожигает к чёртовой матери насквозь. Угли одни остаются, и те в пыль превращаются. Антона вчера от этого спас только жар вина и холод улицы. Он эти глаза запомнил. Это было страшно-интригующе. Опьянительно-пугающе.       Попов вдруг предложил пообедать и даже собственноручно приготовить этот обед. Антон согласился: что ещё оставалось. Сидел на кухне, допивал свой холодный невкусный чай, нервно постукивал ногой. Смотрел на Арсения, который готовил обед, похожий на завтрак. Омлет вроде. С помидорами. — Куда поступать собираешься? — они так долго молчали, что парень даже дёрнулся от внезапно прозвучавшего голоса. — Никуда, — ответил он и поставил чашку на стол. — Я не хочу поступать. — Да? — Попов даже обернулся, но потом вновь принялся поджаривать помидоры. — А что собираешься делать? — Не знаю, — пожал Антон плечами. Его эти провокационные и неприятные темы порядком заколебали. — Работать пойду, наверное. — Куда? — Не знаю, не думал пока. — А почему? Пора бы уже, — донимал его мужчина.       Ага, часики-то тикают. — Куда возьмут, туда и пойду, — он снова коротко огрызнулся. Как дворовый пёс. — Ко мне в бар хочешь?       Антон опешил и встретился взглядом с Арсом. — К вам? Да я как-то… — замялся он. — Не знаю, не думал об этом… — Ну вот, я тебе предлагаю. Пойдёшь? После того, как восемнадцать исполнится, конечно. Когда, кстати? — он снова обернулся. — В апреле, — Антон отвечал на вопросы честно, как будто совсем простой, глупый и наивный был. — Вот и отлично. До апреля недалеко. Ну что, хочешь? — Кто знает, что будет в апреле, — расплывчато сказал Антон. Давать ответа он не хотел и думать об этом тоже. — Ты вообще себя из дыры этой вытаскивать собираешься? — Нет, — пожали плечами в ответ.       И добавить нечего. Но Арсению было что добавить. — А что насчёт родителей? О них подумать не хочешь? — мужчина всё продолжал наступать. — У меня мать шизофреничка с тех пор, как мне исполнилось десять лет, а с отцом мы видимся только по выходным, потому что днём нет меня, а ночью работает он, — чётко проговорил Антон. — Так что нет, не хочу я о них думать. Ни о чём и ни о ком не хочу. — А обо мне?       Одна фраза краше другой. — А что о вас? — Попов загонял в какие-то сомнительные капканы. — Чего мне о вас думать? — Переживаю всё-таки. Не стыдно? — С чего бы мне должно быть стыдно? — ответил парень вопросом на вопрос. — Аргумент, — согласился Арсений.       Короткая перепалка ничем так и не закончилась, а на плите перестали шипеть помидоры — Арсений утопил их во взбитых с молоком яйцах. Наступила тишина и вроде как успокоила тем самым обоих. Кто бы подумал, что шипящие на масле помидоры могут послужить таким вот катализатором. Антон усмехнулся, и Попов это заметил: — Что смешного? — До меня даже учителя в школе так не докапывались, как вы, — Арсений поставил две тарелки, положил вилки, и Антон свою сразу же схватил, просто чтобы что-то вертеть в руках. — Привыкай, — пожал плечами Попов. Он всё суетился около столешницы, но довольно ловко и красиво. Антон старался смотреть на вилку в руке, а не на Арсения, но пару раз всё-таки встретился взглядом с мужчиной. Проигрывал самому же себе. — Ну уж нет. Лучше вы отвыкайте, это не круто, — теперь они встретились взглядами по собственному желанию Шастуна. — Давайте закроем эту тему и не будем её поднимать. — Как скажешь.       Арсений подошёл к столу с лопаткой и горячей сковородкой. Вывалил по половине омлета на каждую тарелку, сел напротив Антона через минуту. У того даже аппетит как-то пропал, хотя поджаренные помидоры выглядели классно. Ковырял вилкой в густой жиже и пытался понять, что чувствует и чего хочет. — Жалко мне тебя.       Шастун устало вздохнул: — Мне ваша жалость не нужна, так что не стоит, — Антону уже надоело огрызаться. А как ещё отстоять свои границы? — У меня в твоём возрасте мечты были, цели, — грустно произнёс Арсений. — И что, многого достигли? — Да ни хрена не достиг, — вот тут ему вроде стало пофиг, но грусть в глазах всё равно была. Так обычно ведут себя родители, которые свою просранную жизнь перекладывают на своих детей. Арсений своим поведением на таких очень походил, и Антона это дико бесило. — Ну и какая в таком случае разница? — Ну не знаю. Умереть, например, без сожалений? — навильники с омлетом потихоньку летели в рот, и даже Антон перестал мучить свою еду вилкой, а начал есть. — С чувством, что всё попробовал. — А я всё и пробую, — заулыбался Антон.       Арсений на него посмотрел взглядом «ты у меня сейчас дошутишься», и Шастун тут же улыбаться перестал. — Не смешно ни хрена. — Зато вы мне тут про смерть серьёзно заливаете, — начал Антон, — мне всё равно, как я умру. Я живу не ради цели. Я просто смотрю, что происходит, понимаете? — их взгляды встретились. Арсений слушал внимательно, несмотря на то, что ему было что сказать. — Не хочу никуда, ни за кем и ни за чем бежать. Глупо это всё и бессмысленно, — он сделал паузу. — Пафосно звучит, но я хочу созерцать. Хочу узнать, что происходит на самом деле. Не у людей, а вообще. Оно же всё совершенно другое, не такое, каким нам кажется. — Антон, в тебе юношеский максимализм играет. — Вы же сами спорили тогда с Прохором. Неужели будете мне говорить про юношеский максимализм?       Арсений промолчал. — Было бы здорово, если бы человек был просто летающими мозгами, — Антон снова начал ковырять вилкой помидоры и на Арсения уже не смотрел, — хотя у тела есть свои приколы. Иногда это правда бывает весело. Когда тело не слушается, например. А когда тело и мозги расходятся в чём-то? Это же интересно. Правда, выглядит мерзко. Как у моей матери.       Антон закончил свой короткий монолог и наконец-то доел омлет. Попов не ответил ему и тоже молчал. Видно, что о чём-то думал. Взгляд у него был такой глубокий, хотя, по сути, смотрел в никуда или просто блуждал глазами по пожелтевшей клеёнке на столе. — Бытовуха тебя сожрёт. А без цели, без идеи это превратится в ад. Понимаешь? — Арсений уже не наступал, просто спокойно отвечал. — Ты утонешь в этом. — В таком случае я предпочту умереть у помойки от передоза с пеной во рту, чем буду сожранным тем, что сожрало, видимо, вас, — жёстко, грубо, неуверенно, но, кажется, в точку. — Пошёл на хрен отсюда.       Антон моментально притих. Видимо, границу перешёл. Несправедливо, потому что сам Арсений границу пересёк уже раз сто, но дом был его, а значит — и правила тоже. Шастун старался больше ни звука не издавать и просто спокойно сидел. Этого было достаточно, а сам Арсений скорее от злости это сказал, чем из желания прогнать паренька. Тот ему приглянулся. Упёртый, правда, как баран. Но так оно даже интереснее.       Посиделка вскоре превратилась в унылую, и Антон расстроился. С Арсением ему не о чем было говорить трезвым и без компании. Слишком плохо знакомы, а сам Шастун не привык к новым знакомствам, если это, конечно, не сомнительные друзья Димы. Но и с ними он нечасто контачил.       Арсению это тоже быстро надоело, так что в ход вскоре пошло вино. Он бокал долго цедил, а вот мальчишка свой осушил моментально, пришлось ради приличия следующий подливать. Антон не запомнил, как пойло называется, да и в алкоголе не особо разбирался, но на вкус это было что-то очень сладкое и напоминало больше сок, чем вино. Вчера было что-то куда более классическое и противное. Он побродил по комнате (в которую они позже перебрались обратно), рассматривая серванты и полки с книжками. Всё какие-то незнакомые ему поэты и писатели. Пару раз только встретил кое-каких авторов из школьной программы. Серванты неинтересные: посуда всякая, фигурки, маски и прочие безделушки. Надолго его не хватило — вскоре сел на диван рядом с Арсением.       Фразами они перекидывались уже мирно, не спорили, но долгого разговора не выходило. Чаще вопросы задавал Антон. Арсений, видимо, свои уже исчерпал.       Под градусом Шастун быстро расслабился. Даже перестал злиться на нападки Попова и снова увидел того человека, который ему сигареты подогнал в первую встречу. Было, конечно, в нём сейчас то, что никогда из головы не уйдёт и не сравнится с первым впечатлением. Его своеобразность, некая андеграунд натура. Про таких вроде говорят «себе на уме» и «не от мира сего». Антону это нравилось. Вкупе с его странным характером это вообще выглядело очень даже… Привлекательно. Хоть и бесило отчасти. На публике он таким совершенно не казался, особенно в этом своём баре. Обычный серьёзный мужик. Типичный скучный управляющий. — Чего уставился? — Шастун задумался и не заметил, что залип прямо на лице Арсения. — Ой, — Антон встряхнул головой. — Задумался. — О чём?       Антон немного помолчал, но наконец тихо спросил: — Ради чего вы живёте? — глянул на Арсения, по-мальчишески задрав подбородок, просто чтобы удобнее было смотреть. Он чуть сполз и больше лежал на диване, чем сидел на нём. В руке тряс бокалом, размазывая по стенкам красноту вина. — Ради людей, наверное, — пожал он плечами, — но ты не подумай, я не альтруист. Скорее, наоборот, — он допил наконец своё бокал. Всё ещё первый. — Это как? — Антон двинулся чуть ближе, Арсений за этим движением проследил. — Мне нравится брать от людей всё, что у них есть. Такой себе энергетический вампир.       Шастун громко захохотал: — Ну вы и скажете… — Вот тебе смешно, а по-другому и не скажешь, — выгнул мужчина бровь, — бывают люди насколько интересные, интригующие, что хочется всё у них взять. Высосать из них всё. И потом, когда они останутся пустые, просто уйти. Или они могут сами уйти, когда исчерпают себя. У меня в жизни так и происходит. — А как же Аня? Прохор, Игнат… Ну все, — парень махнул рукой, имея в виду всю их компанию, но не желая каждого перечислять по имени. — Мы все не так-то давно знакомы. Паша — мой самый старый друг; да Аня. С ней мы знакомы чуть меньше, чем с ним. Это, скорее, исключение из правил, — он смотрел на Антона. — А остальные… Не знаю, может, рано ещё. На это нужно больше времени вкупе, понимаешь? — Не очень, если честно, — Антон положил локоть на спинку дивана, а рукой подпирал щёку. — Ну, смотри… Вот взять, к примеру, тебя, — Арсений ткнул пальцем в плечо Антона, тот это движение проследил. — Мы с тобой только познакомились. Ты мне сразу понравился. Искры в тебе нет, как в других подростках, но есть что-то такое… Тёмное, что ли. Всё это в сумме с придурковатостью, конечно, — улыбнулся он наконец. — Эй! — возмутился Антон, хотя мог бы, наверное, согласиться. — Ну и что вам это «тёмное»? Будете меня «высасывать»? — хохотнул уже в лёгком настроении Шастун. — Самобытный ты. Увлекаешь, — голубые глаза опять жгли настолько, что учащалось сердцебиение. — Интересно мне, что у тебя в голове помимо твоей дури. Посмотрим, что будет дальше. Может, и от тебя ничего не останется, — это явно звучало как угроза. Или как вызов. Специально для таких, как Антон. Для таких, кто не мог устоять перед новой зависимостью. — А если уже ничего нет? Пусто. — Это тебе только кажется. — А зачем вы мне всё это рассказываете? Я же могу просто сбежать, — Антон нахмурился.       Он и правда не понимал. — Не сбежишь. Не сможешь, — Арсений отвернулся и прикрыл глаза, откинув голову на спинку дивана. — Да и не хочешь. — А это вы с чего взяли? — прищурился парень. — По глазам видно.