Под кожей наших панелек

      По спине пробежали мурашки, и Антон отвернулся. Ничего не ответил. На Арсения больше смотреть не хотел: боялся. Запугали его, заинтриговали и оставили эту песчаную бурю сносить всё к чертям на своём пути. Антон очень жалел, что Арсений не употребляет. Может, его удастся уломать? Это было бы интересно. — Прогуляться не хотите? — предложил вдруг он. — Куда? — Просто, по району, — Шастун пожал плечами. Вообще, он очень хотел в тот овраг, куда они с Серёгой ходили, но туда идти далеко. Минут сорок — не меньше.       Арсений согласился. Собрались они быстро. Попов ушёл в другую комнату — ту, в которой парень ещё не был. Дверь даже прикрыл. Антон ещё сделал несколько глотков вина из бутылки, пока мужчина отсутствовал. Потом они вышли. Вечер был тихий в кои-то веки, безветренный — Шастун даже не мёрз первое время, но это от алкоголя, скорее всего. Темно уже было. Прямо самая настоящая темень, какая ночью бывает. Солнце садилось рано, сумерки наступали в пять часов вечера. А сейчас семь. Ноябрь близился.       Антон рядом с Арсением чувствовал себя лучше.       Они так же шли по почти безлюдным дворам. Детей на площадках не было: все, наверное, уроки с мамками да папками делали. Антон уже так давно уроки с мамой не делал. Да и с папой тоже. Отец редко спрашивал, как у него в школе успехи. Априори всё было хорошо. Да и плевать на это. Это «плевать» можно списать на «нет сил» или «апатия». Ещё бы, от такой-то жизни.       Иногда по тропинке кое-где проходили сгорбленные пацаны в капюшонах или женщина цокала каблуками своих осенних сапог. Под ногами лужи да каша из воды, листьев и грязи. Неприятно, конечно, но снег ещё хуже.       Антон закурил.       Попов с кем-то переписывался по WhatsApp, то доставая, то убирая телефон в карман. Парень не разглядел с кем, хотя было любопытно. — Расскажи о своей семье, — реально ли было интересно или Арсений просто хотел заполнить нависшую тишину — непонятно. Тишина, в целом, была комфортной для обоих сейчас, но поговорить о чём-то нужно было. — Я вам и так уже всё рассказал. — Давно у тебя мама болеет? — Арсений вопрос всё же нашёл, а Антон вздохнул. Попов затрагивал ровно те темы, про которые парню говорить не хотелось, а просто взять и сказать «нет» он не мог почему-то. Хотя с этим обычно проблем не возникало. — Семь лет, — начал Шастун. — Первый приступ у неё случился, когда мне было десять. Сначала просто испытывала стресс, тревогу и всякую такую фигню неприметную, потом стала на меня забивать. Можно сказать, забыла, что у неё вообще сын есть. Потом истерики по каждой мелочи, потом жёсткие психи. Так несколько раз было и каждый раз всё сильнее. Ну и пока отец скорую не вызвал — вот, — он пожал плечами, будто это и не с ним произошло когда-то или не особенно его волновало. Привык уже с такой интонацией рассказывать обо всём. Время тоже давало о себе знать. События замылились в голове, и отчасти было действительно уже пофиг. Даже если судить с позиции десятилетнего пацана, для которого это по-хорошему травмой должно было остаться. Шастун все эти вещи презирал. Травмами люди называют свои слабости. Просто придумали красивое слово, чтобы себя оправдать и пожалеть. — А сейчас что? — А что сейчас… — повторил парень, — ходит как зомби, на таблетках. Можно сказать, что матери у меня и нет.       Прозвучало это жалко и противно. Шастун даже сморщился, поэтому поспешил как-то смягчиться: — Но мне пофиг, я привык уже, — как мантра, как заученное наизусть, как клеймо на коре головного мозга. — А отец? — мужчина свернул в какой-то совсем тёмный двор почти без света. Антон пошёл за ним, но стало очень неуютно. — Отец работает по ночам. Охранником. — Несладко тебе приходится, я смотрю, — Арсений зачем-то по волосам потрепал, и Антон резко отшатнулся, будто его кипятком ошпарили. Что вообще за жесты такие после всех этих доёбов? Или на нём тренируют метод кнута и пряника? — Не надо. Нормально всё. Говорю же, я уже привык.       Они шли по тротуару. Вокруг горело много окон, но света от них почти не было: его поедали лысые ветки и стволы деревьев. Фонари были, но горели по очереди, чтобы электричество экономить.       Арсений чувствовал себя как никогда спокойно. Мальчишка его всё больше увлекал со своими зависимостями, безрадостным прошлым и настоящим. Любил он такое, хоть и презирал отчасти. Юное, но уже ломаное, покалеченное временем и жизнью. В какой-то степени это даже возбуждало. Игнат был почти такой же, но состоятельнее, серьёзнее, осознаннее. Тараканов у него было меньше. А вот у Антона внутри действительно было что-то тёмное, копошилось в нём. Целый рой насекомых помимо пресловутых тараканов. Грязных, чёрных, скользких. Нашёптывали ему, что говорить и что думать. Вместе с этим было и что-то ребяческое в силу возраста и несмотря на тяжкую судьбу. Целая буря, цунами, смерч из всего, что он пережил, и всего, что было в нём самом. Столько всего можно вытащить наружу, раскрыть, попробовать на вкус. А сколького он ещё не знает? Сколько зарыто там, в глубине? — Не боишься? — Чего? — подул ветер, и Антон спрятал нос в ворот ветровки. — Что это может перейти по наследству. — Чего?.. — повторил он и выпрямился. — Вы меня спрашиваете, не боюсь ли я тоже шизой заболеть? — Да, это и спрашиваю, — кивнул Арсений. Смотрел на мальчишку так спокойно, будто о погоде говорил. — А вы тактичный… Не знаю, — парень снова смотрел вперёд. Знал, конечно. Наверное, впору сейчас быть честным, тем более в нём полбутылки вина точно было. Душой кривить как-то настроения не было уже. — Боюсь, наверное. Просто иногда… А впрочем, неважно.       Но было уже поздно: — Что неважно?       Шастун вздохнул и даже не ломался особо: — Не знаю. Иногда странно себя чувствую. Но такое у всех бывает, мне кажется, — парень огляделся, поводя глазами. Сумерки сгущались вокруг их двух фигур, не плясали разве что. До бала им ещё ой как далеко. — Как будто что-то не отсюда донимает постоянно. — Даже сейчас? — мужчина огляделся следом. Достал, кажется. Вытащил что-то клещами из русой макушки. В животе сладко-сладко, легко-легко затянуло, проснулся азарт. — Да, — коротко ответил мальчишка. Как-то неосознанно к Арсению приник. Не особо заметно, но теперь они чаще касались друг друга плечами. — Ночью особенно. Когда темно. Я стараюсь по тёмным дворам не ходить. — По таким, как этот? — Попов обвёл взглядом действительно тёмный двор. Вдали виднелась пустая детская площадка с качелями и турниками. Тропинка, по которой они шли, выходила на дорогу у подъездов. Вокруг были кусты и высокие деревья. — По таким, как этот, — повторил Антон.       Арсений не удержался, улыбнулся.       Где-то глубоко в мальчишеской голове плыли мысли в чёрном мазуте. Все испачканные. Даже если водой облить, всё равно будто чёрные, грязные и не отмыть ничем их. Арсений масла только в огонь подливал, но вместе с тем был рядом, и всё это месиво заставляло очень сильно нервничать. К чему-то всё это шло, и Антон внутренне понимал к чему. Но, к чему это приведёт и какие будут последствия, думать было некстати и очень глупо.       Руки в карманах подрагивали и потели, где-то в районе солнечного сплетения всё дрожало тоже. Чёртовы спазмы от холода. От холода ведь? — Тебе страшно?       Антон думал, прежде чем ответить. Думал о том, что такого интереса к своей персоне ни разу не замечал. Думал, что испытывает вместе со страхом ещё и радость, что добился-таки своего. Приятно было. Это немного похоже на аттракционы. На дозу. Всё тот же адреналин. Не убивает разве что. — Видите? — Антон кивнул в дырки под навесными балконами. — И вон там ещё, — показал пальцем в густые кусты, в сторону подъезда, у которого лампочка перегорела, потом за угол дома. — Такие места заставляют меня думать, что со мной не всё в порядке. — Ты принимаешь, чтобы не бояться всего этого? — незаметно для Шастуна Арсений повёл их именно к тому подъезду без лампочки. — Нет. Не знаю, — теперь он не был уверен. — Куда вы вообще идёте?       Попов пошёл чуть быстрее, обогнал парня. Нырнул в сумрак дорожки и медленно исчезал, не освещаемый пустыми чёрными окнами. Подъездный проём как невидимые врата, а внутри ничего нет. Теперь помимо «ничего» ещё и тёмная фигура с едва видимыми очертаниями лица. Парень стоял в самом начале дорожки. Как вкопанный стоял, смотрел в пустоту и глотал сердечные ритмы в горле.       С ним разговаривала чёрная тень: — Иди сюда.       Раньше лица у неё не было, да и голоса. Фигура никогда чётко не прорисовывалась, образ только… образ, который развеивался, стоило головой махнуть. — Вы это зачем делаете? — Антон, иди сюда, — вопрос остался без ответа.       Приятно было олицетворить темноту. Каждого из своих монстров. Одного ему будет достаточно. Самый красивый монстр из всех, что донимали его. — Арсений, перестаньте, серьёзно, — Антон сделал шаг вперёд, либо что-то за него этот шаг сделало. Голос был надломленным, но этого почти не было слышно. Умение держать себя — всегда кстати. Страха он не показывал. Или считал, что его не было видно. Всё было видно. И всё было слышно. Арсению — точно.       В ответ тишина. Может, и не было никого. Может, он действительно превращается в свою мать. Тоже потеряется у себя внутри и не выйдет никогда.       Антон нырнул вглубь. Его тело пропадало. Сначала серело, потом чернело. Он кожей чувствовал приближение живого. Вокруг темнота сгустилась. Он никогда не заходил внутрь; обычно она сама выходила наружу и жрала его, обгладывала и делала всё, что ей заблагорассудится, потому что Антон позволял. А тут он сам осмелился. Парой секунд позже глаза привыкли и у монстра даже лицо появилось. Как-то слишком близко, в паре сантиметров. Было видно его глаза, его рот, как он ворот куртки поднял, чтобы за шиворот не дуло. Было даже слышно, как он дышит.       Антон был чуть пониже ростом, но всё равно глаза в глаза. Зелёные в голубые. Зелёные в панике бегали по чужому лицу, едва ли не слезились, ещё чуть-чуть — и умолять бы начали. Он себя держал изо всех сил, потому что никогда ни одна живая душа не наблюдала такие встречи. В такие моменты он всегда был один. Живой — точно один. Из этого мира, по крайней мере. — Ну что? Всё ещё страшно? — Арсений наконец подал голос.       Антона отпустило, и в ответ он только облегчённо вздохнул. Положил лоб несмело, совсем невесомо на чужое плечо. Как будто признался, что сдаётся, признался, что сломался под чужим натиском. Такое себе маленькое поражение. Склонил голову перед кем-то, даже ещё не до конца поняв, стоит ли оно того и не обернётся ли всё это крахом. Хотя какое ему дело. Он уже давно летит в пропасть, давно в пустоте.       Арсений его рукой за плечи приобнял, оказавшись совсем уж близко, и повёл в сторону — прочь от злосчастного подъезда без лампочки. — Пошли, провожу тебя до дома.       Дорога до дома Антона была молчаливой и без дыма сигарет. Парень всё думал, рассуждал, пытался распутать у себя в мозгах что-то. Не выходило. А вот Арсений чувствовал себя довольным. Почти удовлетворённым. То, что нужно, то, чего он хотел и чего так не хватало. Аня ему как-то сказала, что у него синдром спасателя. Может, так отчасти и было, но в голову никто не залезет и истинных мотивов никогда не узнает. Он сам своих мотивов иногда не понимал. Считал себя своего рода коллекционером. Жалко, на полочку свою коллекцию нельзя было поставить. Антон может стать её венцом. Редкий, запоминающийся. Не без изъянов, конечно, но со своими особенностями. Идёт рядом, смотрит под ноги, думает о чём-то. Наверное, о том, что произошло. До одури хотелось залезть в эту голову. До исступления.       Арсений часто ходил мимо улиц, по которым они сейчас шли. Чуть дальше от метро, но чуть светлее. Страшнее, несмотря на это. Деревья более гнутые, окна более старые. Листья тут совсем не убирали — шелестели под ногами коричневые разлагающиеся трупы; стоило ногу занести — и целая буря до пояса разносилась на ближайший метр.       Шастун остановился. — Я тут живу, — он кивнул почти всем корпусом в сторону одного из домов, чтобы руки из карманов не вынимать и нижнюю часть лица продолжать греть в воротнике. — Хорошо, — Попов кивнул. — Тогда до встречи.       Он только собрался развернуться, как ему прилетел явно судорожный и необдуманный вопрос: — Вам можно писать, если что? — А «если что» это что, например? — он выгнул бровь и впился в бледное от холода лицо. Губы разве что синие не были, иначе бы на труп походил. — Просто так, — пожал он плечами в ответ. — Пиши, — кивнул Арсений.       Они смотрели друг на друга с пару секунд буквально, после чего Арсений развернулся и пошёл прочь.       Парню жизненно необходимо стало закричать и спросить себя: «А какого хрена это всё было?», но он только очередную сигарету достал. Никогда не курил перед тем, как домой зайти, но сейчас было жизненно необходимо. Алкоголь уже почти выветрился, но голова была всё ещё легкой, если это можно так назвать. Страшно было до усрачки, но больше интересно и непривычно. Страшно именно потому, что непривычно. Наверное. Телефон завибрировал. Руку вынимать было страшно. Первая, которая с сигаретой, и так уже отмёрзла. Привет. Идёшь завтра в школу?       Смс с незнакомого номера. Как Антон не силился вспомнить две последние цифры — не смог.

Кто это?

Света. — Воу, — вырвалось вслух. Задавать вопрос «А какая именно Света?» надобности не было, и так понятно какая.

Откуда у тебя мой номер?

Марина дала, извини.       Вот далось ей это извинение? Теперь и вредничать будет как-то неловко. Всё ок. Да, иду, а что?       Не ожидал он, что Светка ему напишет. Сам всё хотел поговорить, чтобы она Марину перестала доставать, но настроения всё не было. После уроков встретимся? Не против?       Шастун вздохнул. Убрал телефон в карман, потёр глаза. Подумаешь, ответит минут через двадцать. Подождёт, не переломится.       Он выкинул окурок на асфальт, пару раз глубоко вдохнул ртом, думая, что так запах табака будет немного слабее. Жвачки-то с собой не было. Тянуть было бессмысленно — зашёл в подъезд. Снова домой, снова к матери, снова к отцу. Лучше бы остался с Арсением. Что бы тогда было?       Глаза как-то сами собой прикрывались, чтобы впереди была белёсая пелена и кое-какие очертания лестничной клетки и ступенек, электрических щитков и металлических, деревянных и мягких дверей. Пешком до восьмого этажа — то, что нужно. Рука цепляется за перила на поворотах, и Антон чувствует себя на карусели, ускоряясь. Выдыхает на пролёте и вдыхает на переходах, чтобы не сбиваться с ритма. Несётся по этажам, как ополоумевший, и дышит, дышит, дышит… и вот уже на четвёртом задыхаться начинает, а это ведь только половина. На шестом почти выблёвывает свои лёгкие, останавливается и нагибается, свесившись головой вниз в дырку меж перил. Лицо красное, глаза заплыли от прилившей к голове крови. Он едва держится за сальные от чужих лап грязно-зелёные железки. Лёгкие болят, будто их дубинками бьют, а во рту неприятный привкус и много слюны. Он старается прицелиться и пускает её меж пролётов, слушая, до какого этажа долетит. Вдруг до первого? Тонкая ниточка ещё долго вниз тянется, и он облизывает мокрые губы, когда снова чувствует силы в теле; выпрямляется. Оставшиеся два этажа уже еле плетётся, спотыкается, потому что силы покинули. Даже голова немного кружится и тошнит.       Его снова никто не встречает. Свет видно только в дальней комнате у родителей. До ушей доносится шелест воды из ванной. Если отец в душе — это хорошо: можно быстро в свою комнату проскользнуть, притаиться, будто и нет его тут и никогда не было. Тенью серой залечь в своей пыльной маленькой каморке, спрятаться под одеялом и долго думать, пока время есть. А оно есть, потому что на часах чуть больше девяти вечера. Так Антон и поступил. Быстро разделся, напялил штаны и уже порядком несвежую ночную футболку. Холодно до жути, хоть и отопление уже включили.       Осень и подступающая зима у него всегда с холодом ассоциировались. Он никогда тепло не одевался: было слишком лень. Поэтому всегда мёрз, всегда не чувствовал пальцев ног и рук. Дома — холодно, в школе — холодно, на улице тоже. Тепло он чувствовал совсем редко. Только в некоторых классах, где особенно батареи пыхали теплом, в автобусах и у Серёги с Димкой дома. У них почему-то всегда было тепло.       У Арсения, кстати, тоже холодно было.       Эта мысль как мёд обволокла всё вокруг, и дрожь быстро прошла. Под одеялом его конечности согрелись. Вспоминая голос, лицо и тёмные очертания во мраке подъездного прохода, истома в теле накрыла его с головой и готова была превратиться в трип, лишь стоило ей помочь немного. Помогать было чем, но запасы оставались на чёрный день, ведь неизвестно, какие теперь у них с Димкой будут отношения. Помирятся, конечно, быстро, но всё же. Антон вдруг вспомнил, что не ответил Светке, и недовольно чертыхнулся. Наваждение смыло, и он хотел поскорее его вернуть. Высунул руку, взял телефон и на висящее уже полчаса сообщение ответил:

Да, давай.

      После чего телефон отложил подальше, перевернув экраном вниз. Возвращаться назад к мыслям, к нужным состояниям всегда сложно. Тебя будто вырывает с корнем из неги в серую реальность.       Свет настольной лампы хоть и был тусклым, но раздражал, поэтому Шастун отвернулся лицом к стенке. Там бесформенным комком отражалась его слабо видимая, будто умирающая тень. Он поёрзал, убедившись, что она его, а не чужая, поводил рукой по шершавым обоям и прикрыл глаза.       Понимал, что это всё не просто так. Понимал, на что это было похоже и к чему может привести. Понимал, что подсаживается на что-то страшное, дикое, но уговаривал себя думать так, как и про всё остальное: остановится, когда захочет. А если не захочет? В такие моменты он завидовал людям со своим Богом. У кого-то общим, большим, у кого-то маленьким, своим собственным. Они просили прощения, просили искупления; они знали, у кого спросить совета и где искать истины, где искать ответы на вопросы. Антон в Бога не верил, и внутри у него Бога не было. У Антона не было, наверное, даже его самого. Только его любимцы, прячущиеся по углам. Никто о них не знал до сегодняшнего вечера; никто не знал, почему он боится ходить по тёмным улицам. Антон боялся найти Бога в одном из этих самозванцев… да что там Бога, он лица их боялся когда-то увидеть. А сегодня увидел. Вроде бы настоящее, живое, но оно ступило прямо в сердце того, что вызывало внутри такой лютый хаос, оказалось в самом центре этого месива. То было слишком личное, слишком интимное, нельзя такое показывать чужим. Эту тонкую грань между страхами и реальностью нарушили, образовали брешь нагло, нарочито, с улыбкой. Ворвались, порвали внутри что-то и даже не сказали, с добрыми ли намерениями. Самое страшное, что Антон не был против. Он хотел, чтобы это продолжалось. Он сам будет это продолжать. Сам будет провоцировать. Его будут провоцировать. Его будут ломать? Судя по сегодняшнему разговору о наркотиках — будут. Он сам будет, сам хочет.       Ручка двери в его комнату дёрнулась; Антон только и успел, что глаза закрыть. Притворился, что спит, как пятилетний ребёнок. Секунд десять он слушал тишину и не решался глаза открыть, хотя его кокон из одеяла всяко полностью закрывал его лицо, к тому же шкаф был в ногах, прям перед дверью. Он внутренне чувствовал, что это был отец: мать заходила по-другому. Она шаркала пятками по полу, шумно сопела и в целом вела себя не так. Вроде тихая, а вроде шумная в плане всяких нечеловеческих звуков. Вскоре дверь закрылась, и Антон перевернулся на спину.       Собственная голова покоя не давала. Он очень жалел, что не может сейчас чем-нибудь добить своё состояние.       Парень снова схватил телефон.

Спите?

      Дебил, придурок, идиот. Мне не пять лет, чтобы ложиться в 10.       Шастун улыбнулся и даже почти засмеялся.

Мне всё ещё интересно, зачем вы это сделали сегодня.

Это?)       Антон рыкнул в одеяло, сморщившись, и не успел ответить, как пришло продолжение: А тебе не понравилось?

Ну как-то это не очень весело, знаете.

Не верю, что ты не любишь ходить по грани.       Бесила эта уверенность в собственной правоте. Всезнайка. Самое мерзкое, что он каждый раз оказывался прав, каждый раз в точку попадал.

А вы любите?

По чужой — да. Но, когда люди сами по своей грани ходят, — не очень.

Вы на что-то намекаете?

Я не намекаю, я прямо говорю.

Ясно. Ну и что делаете в таких случаях? Когда люди по грани ходят.

Забираю контроль.       Антон фыркнул.

Понятно.

Спокойной ночи.       Отвечать Шастун не стал, снова положил телефон и отвернулся к стенке. Мутная пелена через несколько минут стала чернотой. Ночью он спал спокойно.