Под кожей наших панелек

      Дворы, тёмные и мрачные, поедали наружность. По маленьким кусочкам откусывали от ночи, от звёзд, от заслоняющих их бегущих облаков. Поедала и совесть, но только самого Антона, который оставил больную мать одну дома. Совесть жрала как не в себя, будто месяц голодала и только сейчас дорвалась до сладких переживаний, сомнений и страхов.       Голова тяжёлая и одновременно лёгкая как пёрышко.       В одной футболке и куртке Антон мёрз до эпилептической трясучки, до дрожащей челюсти и посиневших губ. Минуты шли медленно, будто сама ночь притормозила ход, а ноги еле плелись к улице со знакомыми дорогами и лавками. Подъезд, этажи — всё это такое привычное, будто он видел это сто раз, а по факту — только два.       Дверь ему открыла мрачная фигура посреди тьмы. Фигура чёткая, резкая, жёсткая, точно сам гранит, точно мрамор. Чёрное выточенное изваяние. Глаза блестели синевой, отливали серебром, а тонкая рука с сине-зелёными венами поманила внутрь. Антон, кажется, в этот момент слышал голос Дьявола.       И если в Бога он не верил и верить не хотел, то Дьявола он принял бы в себя так же, как Тьму и своих монстров.       Дверь закрывалась со скрипом и окончательно захлопнулась с оглушительным грохотом, хотя Антон сам наблюдал, как Арсений медленно и аккуратно её прикрывал. Шершавыми пальцами прошёлся по обивке двери, второй рукой повернул ручку и прикрыл, защёлкнув замок. Медленно, методично и плавно. Виднелось всё, что внутри: острый кол металла под обивкой, опоясывающую его скважину. Он почти что увидел искры и разрезание пространства на живую. Все движения растянулись на минуты, на часы, и каждый отдельный участок тела занимал всё пространство, куда бы Антон не посмотрел. Глаза всё блестели.       Арсений смотрел на трясущееся посреди ночи существо у себя в коридоре и не мог понять, откуда оно пришло и где побывало. Оно бесило так сильно, что хотелось придушить собственными руками, свернуть шею, но в нём было столько живого, столько свежего, хоть бери трубочку и выпивай насухо, чтобы ни капли не осталось. Чтобы оно просило остановиться. Но Арсений знал, что не попросит. Не попросит, пока в нём есть живое.       Юношеской груди коснулась тёплая даже сквозь ветровку рука и толкнула в ту же дверь, прижав. Тела оставались на расстоянии, но и этого хватило, чтобы весь холодный воздух, которым Антон успел надышаться, исчез. Из него этим жестом всё здравомыслие выбили, всю личность, оставив только химические соединения, эмоции и желание им потакать. — Я бы хотел услышать, что ты от меня хочешь и на что рассчитываешь, — под ладонью бешено колотилось что-то, что выделяло тепло. — Чаю можно? Я замёрз, — выхрепел из себя Шастун, стуча зубами и смотря в глаза. Взъерошенный весь, худющий, как швабра, огромные глаза с синяками под ними и синие губы. Бешеный взгляд. — А если нельзя? — Арсений игрался, любовался и наслаждался. — Дайте то, что можно, — парировал прижатый к двери парень. Слова сами собой находились. Любой будущий исход ощущался как неважность. Важно было лишь то, что он был, и пусть даже этот самый исход приведёт к страшному.       Рука исчезла. Строгий и внимательный, с примесью чего-то непознаваемого взгляд мазанул по лицу. Арсений пошёл на кухню и поставил чайник. — Иди в комнату, — приказал он из кухни. Антон пошёл.       Арсений пришёл в комнату с большой кружкой чая в руке и поставил на журнальный столик перед Антоном, который скромно полулежал в уголке дивана. Весь съёжился, перекрутился, уложил руки на подлокотник, а голову — сверху. Ноги подогнул под себя. Арсений сел рядом, но на достаточном расстоянии и максимально свободно. Антон чувствовал его внутреннюю силу. Она давила, не разрешала свободно дышать. — Спасибо, — улыбнулся Антон, выпрямился и взял в руки кружку, поставил её на коленку. — Ответы я сегодня услышу? — голос у Попова был уставший, замученный, но заинтересованный. Если желание спать можно было бы отключить, он бы его отключил. — Какие? — строил из себя идиота, хотя оба понимали, как это было глупо и бесполезно. — Зачем тебе это? — всё знал прекрасно, а спрашивал, потому что хотел пустить пыли в глаза, дать иллюзию выбора, иллюзию свободы. Арсений не давал несвободу. Арсений заставлял её возжелать и выбрать самолично. Он не спрашивал про конкретное. Ему было интересно направить мысль и получить что-то, чего он не ожидает. — Знаете, есть очень много вещей, про которые вы могли бы спросить у меня таким образом, — Антон развернулся к Арсению полностью, положил голову на спинку дивана.       Похлёбывал чай иногда и чувствовал себя прекрасно. Смотрел на чужую фигуру в домашней одежде, испытывал кайф. Оглядывался периодически по привычке, потому что из света горела только лампа на столе в углу. — То, как ты сейчас выглядишь, заставляет меня задаваться только одним вопросом, — Арсений смотрел в бездонные широкие зрачки и видел там желание, страх и глубину. Бесконечную. — Перестаньте спрашивать «зачем», я не могу ответить. Я не знаю, что ответить, — он быстро выпил свой горячий чай и поставил пустую кружку на столик. — Можете ведь просто пользоваться. — Это было бы слишком просто, — Арсений медленно пододвинулся, не прерывая контакта глаз, аккуратно положил руку немного выше шеи, почти за челюсть и сжал очень аккуратно, бережно, но до жути опасно. Непонятно, жест ласки это был или жестокости и грубости, но Антон принял бы что угодно. — Ты ведь мальчик умный, с тобой так просто нельзя. Неинтересно.       Шастун медленно терял всё, что было им, терял всё самое сильное и мощное, потому что больше уже некуда: через край лилось. Внутри всё снова горело, но уже куда более приятно, потому что тепло то собиралось в одной точке, то разливалось по всему телу — и всё это повторялось по кругу, не прекращаясь. Антон смотрел в глаза, не отворачиваясь, с чуть приоткрытыми губами, чувствовал, как рот снова начинало сушить.       Давление пальцев то становилось сильнее, то ослабевало, пальцы иногда смещались, заставляя кожу покрываться мурашками. Попов выглядел расслабленно и вместе с тем оживлённо, торжествующе. — Что ты принял? — Мефедрон. — М-м-м, — кивнул Арсений, сделал неясную паузу и после продолжил: — Трахаться, наверное, хочется?       В животе всё узлом завязалось от такого грязного ругательства с его губ, в голове взрыв. Парень не выдержал и сглотнул шумно и с трудом, потому что на горле рука, а голова приподнята вверх. Антон ничего не ждал и ни о чём не думал и одновременно с этим думал обо всём сразу. Дышал с трудом, потому что не хватало той частоты, которую он сейчас себе позволял. — Так и будешь молчать? Просрал всю свою смелость?       Вспомнился вечер в туалете бара. Грязного, мерзкого. Вспомнился немытый противный член, запах дерьма и мочи. Мокрые коленки, туалетная дырка между ног и то, как он блевал туда после всего. Внезапно всё это оказалось до безумия привлекательным. Он бы отсосал там Арсению даже за бесплатно. — А вы? — Антон наконец-то вынырнул из своего сознания. — А что я? — Не просрали смелость трахать несовершеннолетних? — Антон заулыбался, и в глазах заиграл тот самый огонёк, готовый всё спалить к чертям собачьим. — А кто сказал, что я собираюсь тебя трахать?       Рука исчезла, как и то чувство, которое она дарила. Чарующее, возбуждающее. Опасность от чужого тела ощущалась куда более остро, чем просто факт его нахождения рядом. Даже простая близость тела не так приятна, как страх, который оно может подарить. Даже если страх дарило не оно само, а мысль, эмоция, неизвестная идея в голове и блеск в глазах — плевать: тело всё это осуществляло, и всё проходило через него. Два тела как два проводника в сознания друг друга. — Тогда на кой хрен вы мне всё это говорите? — Антон поймал запястье на лету, сжал своими тонкими и всё ещё холодными пальцами.       Арсений и глазом не моргнул, но руку убирать не спешил. — Меня раздражает разговаривать вопросами и раздражаешь ты, — он двинулся ближе, — и, если на что-то рассчитываешь, тебе придётся попотеть чуть сильнее и по иной причине. — Вы не можете знать, на что я рассчитываю и чего хочу. — Да у тебя в глазах всё написано, знать нечего, — насмехался мужчина и медленно изворачивал руки в слабом захвате парня. Нависал почти, ещё немного — и вожмёт его в спинку. — По крайней мере, я знаю, чего хочет твоё тело. Чего хочешь ты — частично загадка для меня. — Почему частично? — Антон позволял всё: он позволял играть собой и с собой, позволял вести свои мысли туда, куда Арсению было выгодно. Он шёл на свою погибель с улыбкой и стоящим в джинсах членом, он понимал это по глазам. В них было горячо. — Потому что в семнадцать лет даже с твоими мозгами ты всё ещё малолетка, — сказал мягко, а будто плюнул в лицо. Мог бы. Антон бы позволил.       Мальчишка не соображал и мечтал сосредоточить всю свою жизнь, всё своё мироощущение и желание к познанию прямо здесь и сейчас. Потому что в этом моменте было всё, что он мог узнать, увидеть и почувствовать, всё, что могла ему подарить эта реальность. — Всё бы отдал, чтобы посмотреть, как ломка выкручивает тебя наизнанку.       А Антон всё бы отдал, чтобы его сломало пополам. Прямо сейчас, прямо в этих руках. — Правда?       Антон впитывал каждое слово, каждый взгляд, каждую фразу запоминал досконально. Запоминал человека, который сидел перед ним. Оголённый, как провод, чистый, честный, Арсений сейчас ничего не скрывал. Он говорил как было, и это действовало сильнее, чем любая возможность почувствовать адреналин в крови. Он запоминал, потому что такую честность видел только мельком и только в глазах. — Ещё раз ты появишься под какой-нибудь дрянью при мне — в этот дом тебе дорога будет закрыта, — скорее раззадоривало, чем пугало.       Антон уже понял, что Попов не из тех, кто пускает слова на ветер, и знал, что будет ходить по краю, будет рисковать. В голове было много противоречий, но эта заманчивая игра затмевала собой все сомнения. Светлый ум был затуманен. Так и было задумано, так было решено, таков был замысел. Изначальный, самый первый вопрос, самая первая мысль, которая родилась вместе с этой жизнью, со всем идейным и материальным. — Мне интересно знать, что у тебя в голове, — шептал голос Дьявола, — хочу увидеть всё, что у тебя там прячется, и вытащить это наружу, — Арсений медленно провёл пальцами по чуть потному виску, следуя взглядом за своими движениями. Касался русых волос. — А если вам не понравится? — Учитывая то, что я уже о тебе знаю, понравится. — Вы видите только то, что хотите видеть. Вы меня не видите, — парень ластился к пальцам, и его било разрядом. — Ты — это твои страхи. Ты — это то, что у тебя в голове, и то, что ты видишь, — ничего больше. Твоя личность без твоих страхов — пустышка, — Арсений отстранился.       Впервые Шастун слышал такое. Чувствовал себя сумасшедшим и неимоверно этому радовался. Попал в цирк уродов. Гвоздь программы, потому что, кроме него, в этой комнате уродов не было. — Хочу выпить, — выпалил Антон и откинул голову на спинку. — Тебе нельзя. — Запрещаете? — Ты в моём доме, так что да, — мужчина смотрел на сидящего рядом парня, которого пошатывало даже в сидячем состоянии. В таком меньше страха. Такого он бы даже трахать не стал, потому что наркотик всё самое интересное из него выжигал. — Во сколько ты собираешься уходить? — А что, уже выгоняете? — Мне на работу надо будет к обеду, — спокойно объяснил Арсений. — Я рано уйду, не парьтесь. Просто хотел с вами время провести, — внутри всё съёжилось от того, насколько сопливо это фраза прозвучала.       Попов едва улыбнулся и выгнул бровь. Выбор слов его очень позабавил и даже, можно сказать, очаровал. — А ещё… Верните сигареты, пожалуйста.       Арсений только сейчас вспомнил про пачку, которую отнял у Антона. Потянулся назад, к рабочему столу, за ней. Футболка задралась, и Антон не отказал себе в удовольствии украдкой глянуть на красивый подтянутый живот. — Забирай, — Попов кинул пачку, и Антон на лету её поймал. — Можно? — он достал сигарету и качнул ею. — Валяй.       Антон курил с удовольствием. Ломало ещё с вечера. Жизненно необходимо было в таком состоянии ещё и никотин в лёгкие пустить, чтобы там всё заволокло. И заволокло ведь. Мозги уже давно плавились, но по какой-то причине всё ещё функционировали. Во рту сушило. — Знаете, вы мне поначалу совсем другим представлялись, — Шастун вдохнул так глубоко, что лёгкие стало больно. — Каким же? — мужчина откинул голову на спинку и почти лежал с закрытыми глазами. То ли наслаждался, то ли засыпал. Второе, скорее. — Не знаю, просто… Другим. Будто в вас тайны никакой нет. Как будто вы такой, как есть.       Арсений засмеялся: — И что же за тайну ты во мне потом разглядел?       Антон смотрел на красивую шею, скулу, изгиб губ и носа. Помолчал немного, а потом ответил: — Тёмную какую-то, — он и сам засмеялся и повалился на подлокотник. — О боже, — фыркнул Попов в ответ, — чушь городишь. — У меня галлюцинации, и я под кайфом — имею право. И, вообще, вы мне тут только что затирали про мои страхи, — Антон с трудом сглотнул и подумал, что больше терпеть не сможет. — Можно воды? — На кухне, на столе, стоит графин.       Антон быстро поднялся, дошёл до кухни. Ещё с первого раза запомнив, где у Попова кружки, залез в нужную полку, достал первую попавшуюся (из самых больших) и налил себе воды из графина почти до краёв. Тут же высушил всё до дна в один присест и налил вторую — это уже на ближайшее будущее. Вернулся в комнату. — Послушай, я ужасно устал и хочу спать, так что… — Хотите, чтобы я ушёл? — Шастун стоял у проёма двери с кружкой в руках и надеялся, что его не выгонят домой. — Можешь остаться до утра, если хочешь, я не против. Но, как я и сказал… — Да-да, к обеду на работу, — перебил и закивал парень. — Я помню. А мне утром надо быть дома, так что я вас не потревожу. — Чудно, — Арсений расценил это как готовность остаться и встал с дивана. — Спать будешь тут, я тебе дам всё, что нужно. — Спасибо.       Ситуация — полнейший абсурд, если честно, но такой приятный, немного крышесносный. Под утро это будет по-другому ощущаться, но Антон знал, что это правильно. Стыдно? Возможно. Неловко? Без исключений. Будет ли он жалеть? Ни за что. Попов притащил подушку, одеяло и простынь, положил рядом с Антоном. — Выглядишь ужасно, — вынес вердикт мужчина, глядя сверху вниз на мальчишку, который уже уселся обратно на полюбившийся диван. — Вы меня столько раз оскорбили за всё время, что мы знакомы, что я мог бы уже обидеться, — Антон кинул подушку в угол дивана и обнял одеяло. — Это месть за назойливость.       Арсений замечал тонкие руки, тонкую шею, острые скулы. Каждый раз, когда Антон тянулся куда-то, футболка обнимала его худое, но красивое тело. Чёрт возьми, он как будто мышонка поймал и в клетку посадил. Столько внутри было радости и предвкушения. — Как будто вы против.       Арсений глянул опасно, приподняв бровь: — Если будешь наглеть, выкину спать к чёртовой матери на балкон. — Выкидывайте, — Антон шмыгнул носом, соглашаясь как-то равнодушно, с готовностью. — Невыносимый, — Попов покачал головой и подошёл к столу, машинально потянулся к настольной лампе. — Нет! Стойте! — крикнул Антон, чуть не перевернув кружку с водой. — Оставьте.       Арсений дёрнулся, оторопев, а потом вспомнил, что Антон не может в темноте оставаться. Переглядывался всё с лампы на его лицо, не то испуганное, не то просящее, и спросил: — Ты спишь со светом? — он улыбнулся, обличая и осознавая инфантильность парня. Сейчас это казалось какой-то детской прихотью, будто ему не семнадцать было, а семь. По крайней мере, со стороны это выглядело так. — По-другому никак, — пожал плечами Антон. На его лице и намёка не было на улыбку. — А не пробовал хотя бы раз поспать без света? — палец Арсения медленно потянулся к выключателю. Он специально на этом внимание акцентировал. В прошлый раз реакция его очень позабавила. — Было пару раз, но ничем хорошим это не заканчивалось. Оставьте, пожалуйста, свет, ну правда. — А чем заканчивалось? — Попову было действительно интересно. Он всё стоял над этой несчастной лампой и только лишь усилием воли не нажимал на кнопку.       Стыдно было говорить. Чем это только не заканчивалось. Какие только дикости не происходили, но о них он говорить боялся. Когда он о них расскажет, эти дикости станут реальностью. — Вам бы не понравилось, — улыбнулся Антон.       Арсений усмехнулся и направился в сторону выхода: — Спокойной ночи.       Мужчина вышел из комнаты. Душу его грела маленькая приятная мысль, что в его руках что-то до жути хрупкое и редкое. Он прикрыл дверь и пошёл к себе спать.       Антон остался один. Комната, в которой он был уже в третий раз невероятно приятная. Такая живая, тёплая, местами даже горячая. Правда, на пару градусов похолодела, когда Попов ушёл. В голове назойливые мысли и идеи бушевали и не успокаивались, в животе ныло сильно. Антон прикрыл глаза, дышал глубоко, прислушиваясь к звукам. В другой комнате под ногами поскрипывал пол ещё пару минут, слышалось кое-какое шебуршание, а потом наступила тишина. Такая пустая и ненужная. Меньше всего сейчас хотелось тишины, а больше всего — шёпота, простых слов, даже криков. Паззл не складывался до конца без звуков. Так нужно было поговорить с кем-то.       Уснуть Антон вряд ли сможет. Простыню он стелить не стал, просто поудобнее положил подушку, снял джинсы, оставшись в футболке и боксерах, и лёг, накрывшись одеялом. Смотрел в потолок, пытался прочувствовать тепло в груди. Разливалось, как воск внутри, даже не жгло. А в голове бардак. Даже ещё хуже, чем было. Пустое место больше не пустовало, но грозило полным крахом сознания, да и подсознания тоже. Не найти бы где-то тут корм для всего, чего видеть он не хотел.

***

      Антон пролежал до шести утра, не сомкнув глаз. Возбуждение спало в первые несколько минут. Он хотел подрочить, но было неловко, да и кончить вряд ли получится. Пару раз пытался уснуть, но очухивался — и минуты не проходило. Разок сходил на балкон покурить. То ложился и смотрел в потолок, то принимался бродить по квартире, выпил ещё три кружки воды, потому что сушило ужасно. Рассматривал книжки, старые сервизы, какую-то пыльную технику, виниловый проигрыватель, открывал полки и ящики тихонько, чтобы Арсений не услышал. Интересного так ничего и не нашёл. А вместе с утром пришло осознание реальности. Свет напомнил о том, что забылось за пару вдохов. Все воспоминания хоть и в тумане, но свежие, тёплые. Антон понадеялся, что такими и останутся.       Когда часы показали почти семь часов, парень решил, что нужно бы идти домой. Мысли вернулись к матери, к тому, что скоро вернётся отец, к школе. Тревога начала нарастать, но всё самое плохое сдерживали стены, в которых он сейчас находился и в которых остаться он не может. Стоит выйти в наружность, и тут навалится, облепит, залезет в голову и в глотку, хоть подыхай сразу. Не даст оставить голову пустой с капелькой остаточных ощущений, не даст расслабиться. Нужно будет решать, нервничать, переживать… Размышляя о том, что жизнь из этого и состоит, Антон подумал, что жизнь переоценена. Потом подумал, что нужно бы ему проспаться.       Он надел джинсы, поправил волосы, накинул и застегнул куртку, которая валялась скомканная на спинке дивана. Тихонько вышел в коридор, глянув на дверь напротив, поборов желание заглянуть, пошёл в прихожую, стараясь ступать неслышно. Хотел тянуть, но смысла в этом особого не было. Надел кроссовки, завязал. Поглядывал на кухню зачем-то, на балкон. Там рассветало. Из-за туч, правда, мутно. — Уходишь уже?       Антон вздрогнул, и из него ненароком тихо вырвалось что-то вроде «блять», он резко обернулся и увидел привалившегося к стенке заспанного Арсения. На нём одни штаны пижамные да лёгкая сонная улыбка. Красивое тело привлекало взгляд. Особенно руки, живот, плечи… Особенно всё. Он был весь — и внешне, и внутренне, — воплощение чего-то возвышенного, или если не так пафосно, то аристократичного. Только без бесячего высокомерия. Высокомерие, конечно, было, но оно было живым, настоящим. Не кукольно-наигранным. Человеческим. — Не пробовались на роль Кентервильского приведения? — съязвил Антон, у которого сердце всё ещё не успокоилось. Он свой взгляд пытался не выдавать, но был уверен, что мужчина уже всё заметил.       Попов слабо улыбнулся, потому что ещё не отошёл ото сна, и ничего не ответил. Сложил руки на груди и молча смотрел на парня напротив. — Спасибо, что пустили, что ли… — проговорил Антон, пытаясь собственное чувство неловкости компенсировать, и сухо, с трудом сглотнул. Сейчас бы ещё кружку воды — и на этом сушняк точно перестанет его донимать, он это чувствовал, — вы чего?       Мужчина на него как-то странно смотрел, не как вечером. Может, и так же, но в угаре этот взгляд был совершенно другой, хоть и такой же искренний. Наверное, Арсений просто отдохнул. — Вот сейчас совершенно другое дело, — произнёс он с некоторой мягкостью в голосе. — В смысле? — В смысле, — Арсений медленно подошёл, — так мне нравится намного больше.       Антон машинально пятился назад — медленно, по шагу, пока не упёрся в дверь. В душе его щёлкнуло чувство дежевю, и тут же мозг подкинул воспоминания сегодняшней ночи. — Начинай себя спасать, — Попов остановился напротив непозволительно близко, смотрел в глаза, рукой опёрся о дверь, вторую положил на плечо и слабо сжал, — а я помогу. Что скажешь? — проговорил он прямо в чужие губы.       Антона будто снова чем-то накачали. Ещё и голова раскалывалась, и всё это мешалось в такое лютое месиво, что впору было бы съехать с катушек. — А если я не хочу спасаться? — выдохнул парень в ответ почти шёпотом. — Значит, ты очередная жертва, которая хочет, чтобы её спасли… Какая пошлость.       Тёплые губы накрыли сухие мальчишеские. Мягко, аккуратно, едва ощутимо. Не для нежности и не из великих чувств, а дразня и завлекая. Антон успел только рвано выдохнуть носом, когда Арсений отстранился. Смотрел на него мутно и по инерции потянулся следом, но Арсений не позволил: — Уходи.       Он открыл дверь за спиной Антона, подтолкнул парня, и тот вышел на лестничную клетку… и падал, падал, падал, только не наружу, а внутрь. Дверь за ним тут же закрылась. Душа осталась за этой дверью, мозги тоже. Всё его живое существо там заперли, на том диване, рядом с кружкой воды, рядом с лампой на столе и непонятной старой техникой в шкафах.       Шастун провёл руками по лицу, сминая его в ладонях, — делал себе больно. Это помогало очухаться и прийти в себя. В теле недомогание, в руках и ногах энергии ноль целых ноль десятых. В желудке лёгкая тошнота. К тому же бессонная ночь сейчас возвращала ему долги: судороги, озноб, постоянное движение на периферии и огромные синяки под глазами, которые он ещё не видел. Физически хотелось перестать быть или просто лежать несколько часов к ряду и не двигаться, но нужно было идти.       Чем ближе он подходил к дому, тем сильнее нарастала тревога, поэтому Антон решил упростить себе жизнь и разделить свои переживания на ступени. Он видит дом, видит его целым, он смотрит вверх, на восьмой этаж: окна как окна, балкон как балкон; внизу нет машин скорой или полиции, никто не суетится — значит, обошлось. Антон поднимается на лифте, отсчитывая этажи. В ушах шум и посторонние звуки, но они могут подождать. Он пытается прислушаться к безудержным крикам и воям, к стуку или другим страшным звукам, но, даже когда выходит на свою лестничную клетку, в ушах остаётся только шум и звук радио, которое не работает и которого, по правде сказать, даже рядом нет и не должно быть. Он прекрасно понимает, что это галлюцинации.       Дверь заскрипела, разрезав собой тишину. Квартира выглядела спокойно: спит себе тихонечко, никого не трогает, размеренно дышит, не обращая внимания на мальчишку. Антон потихоньку начал успокаиваться. Заглянул на кухню, в свою комнату, в ванную и, наконец, в комнату родителей. Мама спала себе, отвернувшись к спинке дивана. В душе Антона разлилось спокойствие, но недомогание не ушло. Ему ещё полчасика или, может, час можно поваляться и потом нужно на уроки идти. Не представлял, как будет ещё шесть уроков отсиживать в таком состоянии. Вот бы выходной сегодня или прогулять, — но прогуливать он совсем не привык.       Завалившись на свою кровать, Шастун почувствовал, как расслабилось его тело. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на воспоминаниях, ведь сейчас главная задача — не уснуть. Он думал о руках, о тепле и о губах. Думал тихо, потому что, если будет думать громко, сам же себя возненавидит. С детства презирал всё это. Не для него были такие вещи. Чужеродные, иные, для каких-то других людей, он к таким не относился. А тут вдруг что-то завертелось, закрутилось, чуть ли с ног не сбивало. Сегодня вот почти сбило. Лучше б уже сбило, в самом деле. — Антон… — его слабо потряхивало, а на плече было тепло. — Антон!       Резкий крик заставил вскочить на кровати. Осознание пришло мгновенно. Он огляделся и потянулся к телефону, даже не сразу осмыслив присутствие отца и то, что они вроде как в ссоре. — Чёрт! Сколько времени? — спросил он сам у себя же и ужаснулся, потому что самое время выходить. А ведь он рассчитывал позавтракать и сходить в душ. — Чёрт…       Антон вскочил моментально и начал собираться. Отец смотрел на него как на полоумного, потому что так это и выглядело: глаза как у сумасшедшего, а движения резкие и спутанные. Он постоянно оглядывался, терял мысль и вещи, никак не мог порядок действий составить. — Чаю хоть выпей. — Не успею, — первые фразы, сказанные ими друг другу за последние несколько дней.       Парень собрался уже выйти из комнаты и даже дверь открыл, когда его остановила фраза, сказанная отцом: — Твоё право выбирать, что для тебя важнее, — говорил он, сложив руки на груди, по-прежнему смотря в окно напротив, не на Антона. — Но имей силу и смелость говорить об этом людям, хорошо? Не надо надежду напрасную давать, это низко.       Какая, к чёрту, надежда в этом мире? Тут надежды нет ни для кого. Есть то, чем ты живёшь, то, что есть сейчас, и то, что ты себе своими собственными зубами выгрызаешь. Либо подстраиваешься, становишься мягким, бесформенным. Кто-то умудряется остаться собой и при этом не быть в конфликте с реальностью в большей мере. Антон считал себя из таких. Реальность ему палок, конечно, в колёса навставляла, но ничего, справляется. Нельзя надеяться тут. Даже на жизнь. А на людей тем более.       Антон ничего не ответил. Собрал вещи, оделся и вышел и квартиры. Дима уже сто раз написал, потому что встретиться хотел. Шастун, пока ехал на лифте, быстро настрочил ему сообщение о том, что проспал и что опоздает.       Димино многозначительное «Ясно всё)» даже улыбнуться заставило.       Пришло осознание, понимание и снова страх. Антон понял, что запутался, но останавливаться точно не собирался. К странному поведению Арсения он начинал привыкать, а то, что он давил нещадно своим резко негативным отношением к дурному пристрастию, — это уже совсем другая тема. С его стороны было очень эгоистично и даже глупо надеяться, что Антон что-то хочет менять, или спасаться, или уж тем более чтобы его кто-то спасал. Что вообще за дурацкое понятие такое? Когда человек хочет спасения, он кричит. Разными способами кричит. Кто-то внутри себя, кто-то наружу кричит, у кого-то крики на лице появляются или на теле. Антон не кричал, Антон считал себя человеком, полностью контролирующим то, что он делает, чего хочет и к чему идёт. Или, если быть точнее, к чему он идти не хочет. Осознанно отказывался от жизни во имя созерцания мира и созерцания себя, своей головы. Иногда, конечно, в планы входили простые человеческие радости вроде секса, дружбы, походов в кино и вкусных обедов. Но как таковым человеком Антон себя не считал.

***

      Школа была пустой и тёмной. В уголках что-то трескалось, звенело, как стекло, но не билось. По краям то и дело что-то ползало, шебуршало и сгущалось. Сейчас же не время, верно? Антон снова падал. Думал о том, как его «почти поцеловали», пытался тактильно это воспроизвести, чтобы снова почувствовать прямо сейчас физически. Порубить сознание на мелкие кусочки, душу свою вывернуть, показать, предложить. Он хотел вернуться туда, где осталось его сознание, почувствовать себя цельным, живым. Вогнать в себя крючок насквозь, вкрутить его, словно штопор. Чтобы открыло всё, что было так глубоко, что копилось годами и скрывалось от чужих глаз. Всё, что растворялось днём, всё, что умалчивалось и о чём молчали. Всё, что ночью травило его в одиночку, будучи мёртвым, что не было никогда живым, но было хотя бы чем-то. Неважно чем. В те моменты это было действительно неважно.       По углам, особенно там, где свет ещё не включили, его ждали с горящими глазами. Сидели друг на друге, хохотали, лапки потирали. Не пугали — от слова «совсем», хотелось фыркнуть им в лицо. Пугающей он видел только ночь и то, что происходило именно в это время суток. Что-то магическое в ней было, потустороннее. Ночью всегда всё преображалось и казалось реальным, каким бы абсурдным это не казалось. А сейчас, в свете дня, они были жалкими.       Голова медленно взрывалась, а шум извне перешёл вовнутрь, к нему примешался свист. Антон уже ничего не слышал, просто шёл по незнакомым местам, по полному мраку, надеясь, что следующий шаг не окажется последним и он не упадёт.       Его звали. Этот голос он помнил, этот голос он знал и привязался к нему не так давно. Этот голос ему всё что-то обещал постоянно, угрожал, а сейчас шептал, и было не расслышать, что конкретно. У голоса было очарование, было то обаяние, которое помогает заморочить, пустить пыль в глаза. «Я буду главным, я буду один, я заберу то, что они хотят», — говорил ему голос. У голоса есть тело, у голоса есть оболочка, есть живое сознание. Силуэт вдали плыл перед глазами, но иногда становился чётким и было ясно, что это за силуэт. Знакомый такой, привычный, желанный. Стоял в углу, ждал его.       Антон сам его пустил.       В какой-то момент темнота стала густой настолько, что не пропускала даже воздух. Антон потерял силуэт и в следующий момент оступился. Сколько падал, он не знал.