Под кожей наших панелек

      Мама кричала. Выла бешеным волком, да так, будто ей делали больно. Будто на живую резали, вспарывали и не давали умереть. А Антон слушал и даже смотрел. Деться было некуда попросту, убежать некуда, а способов оглохнуть, чтобы вот прямо насовсем, он не знал. Если только барабанную перепонку насквозь проткнуть, но это, наверное, очень больно. Глаза себе выкалывать было не обязательно, можно просто убежать в свою комнату. Слёзы девать уже тоже некуда, поэтому плакалось только в те моменты, когда он всё видел своими глазами. А папа часто просил помочь, потому что больше некого было просить и не к кому обратиться. Таблетки дать какие-то, успокоительные, отнять ножницы; верёвку или шприцы принести.       В ней были все силы дома, когда она кричала. В неё вселялись мгла и мрак, манипулировали её руками и ногами, пускали за неё слюни по лицу, царапали её ногтями чужую плоть. Отцу доставалось не раз. Антон думал, что в царапинах теперь живёт яд и от них можно умереть.       Её кожа, серая как сера, когда в обычные дни её не снабжала кровь, вдруг превращалась в красно-фиолетовую, вены выступали на руках, лбу и слабых ногах. Ползли по ним, как червяки, облепляли тело, умножались в считанные секунды. Под глазами появлялись чёрные синяки, на щеках впадины, в глазах муть, кровь и безумие.       Иногда она смеялась. Страшно смеялась, так, что голос срывался, и ужасно пугала этим. Как маньяк какой-то, как сломавшийся человек, у которого ничего не осталось. Папа сто раз говорил о том, что скоро ей станет лучше, что дорогие таблетки должны подействовать, но лучше не становилось. С безграничной любовью папа обнимал её худое тело, которое оказывалось невероятно сильным в моменты приступов, думал, что она вспомнит, думал, что семья поможет, что тепло, забота и любовь вылечат все болезни. Он верил, что одного взгляда на сына хватит, что он подействует, как чудо. Чудо не работало, и чудо стало не главным в жизни, а чем-то, с чем приходится просто мириться, потому что оно есть. Поставить на полку, как какой-то цветочек, поливать иногда, и пусть оно там стоит никому не мешает.       В свои десять лет Антон уже начинал понимать, что вообще ничего из этого не работает. Первое время внутри бились стёкла, рушились стены с оглушающим треском. Всё смывало, словно оползнем, грязью. Маленький, ещё не сформировавшийся толком мир десятилетнего мальчика увядал на глазах. А потом стало пусто и спокойно. Разруха только кругом, всё поломано, смято, скомкано, непригодно, но зато спокойно и ровно. Это ведь тоже хорошо?       Когда маму впервые увезли в больницу, он почувствовал облегчение. Антон понял, что пик уже прошёл, что хуже не будет, хуже просто некуда. Папа поехал вместе со скорой на машине и сказал Антону ложиться спать. Не хотел, чтобы сын ехал с ним. Антон тоже ехать не хотел, поэтому к просьбе отнёсся спокойно. Не спал, правда, всю ночь. Под утро только подремал немного, а потом надо было собираться в школу. Папа ему не звонил.       Утро было тихим, как никогда. Мальчик оделся, собрал свой рюкзак, сделал себе бутерброды с горячим чаем, потому что готовить ещё не умел. Всё ждал звонка от папы — один он ещё ни разу так долго не оставался.       Была всё та же осень. Антон её с раннего детства любил. Всё такое яркое: рыжее, красное, жёлтое. Не только вверху, но и под ногами, будто по золоту идёшь. И всё равно как-то было, что природа умирала в этот момент. Умирала она живописно. Сгорающий феникс, спрятавшийся под ликом живого материального мира Вселенной.       Серый встретил его у парка и сразу же всё понял. На лице было написано.       Такие маленькие и такие взрослые.       Папа позвонил во время математики — это был уже последний урок. Учительница ему ничего не сказала, разрешила выйти поговорить, потому что знала. Все уже знали, потому что слухи расползаются со скоростью света, особенно дурные. Его жалели, ему сочувствовали, хотя напрямую этого не говорили. Улыбались всё, спрашивали, как он, как себя чувствует, разрешили даже диктант не писать. Учителя шептались между собой и всё повторяли: «Бедный мальчик». Пожалуй, самое неприятное чувство, когда тебя жалеют. Кому-то нравится быть особенным, а Антону не нравилось. Это не та особенность, которой он хотел бы выделяться. Если вообще когда-либо хотел и мог выделяться.       Отец сказал, что с мамой всё в порядке, а сам он вернётся к вечеру. Спросил, как Антон себя чувствует, расстраивается ли, где он, даже посмеялся, когда сын сказал, что в школе. Наказал прийти домой, поесть суп обязательно, а потом отдохнуть и не переживать. Погулять сходить с друзьями, только дверь на три оборота закрыть, — или мультики посмотреть. Голос у него был надломленный, усталый, почти мёртвый. Антон это слышал, хотя папа пытался звучать мягко, успокаивал всё. А это не нужно было, но он ведь взрослый, что с него взять. Взрослые все такие.       Антон тогда Серёгу в гости пригласил. Матвиенко пришёл довольный, радостный, с двумя пакетами чипсов. Волновался он искренне, но не жалел и не успокаивал. Понимал, как всё плохо, но обещал, что вот сейчас ему станет лучше, пусть даже совсем ненадолго. Принёс диск с крутым боевиком, и они сидели до вечера, пили сок и ели чипсы под перестрелки главных героев, пока отец не вернулся. Поздно уже было. Уставший, с синяками под глазами и вонючий. Пах потом, больницей и лекарствами почему-то. Вернулся один, без мамы. Антон спрашивать ничего не стал.       Серёжа ушёл. Папа его поблагодарил с болью в глазах и чувством одиночества, которые по прошествии лет так его ни разу больше и не покинули. Он никогда не чувствовал себя таким брошенным. Один с десятилетним ребёнком на руках. Он знал, как воспитывать сына, и знал, что нужно делать, но, как это делать одному, он не представлял. Как жить дальше — тоже. Слово «семья» рассыпалось на осколки в его голове.       Маму привезли через две недели. Уже сломанную — не починить. Её привели врачи, как призрака, в дом. При взгляде на сына она даже глазом не моргнула, будто его и не было тут. Смотрела на свою квартиру и на людей в ней сквозь полупрозрачную пелену неосознанности. Зрачки гуляли по окружению, плыли сквозь пространство, смотрели на всё сразу и концентрировались на детали, на текстуре, материале, атоме. Иногда она была в другой реальности и обращала внимание на то, чего не было вообще, как коты обычно смотрят в одну точку и водят глазами, наблюдают всё за чем-то.       Первое время было тяжко. Отец взял отпуск за свой счёт, потому что кое-какие сбережения у них в семейном бюджете были. Врачи приезжали пару раз, но вскоре помощи уже ждать было неоткуда. Отец нанимал сиделок несколько раз, платил им большие суммы, потому что за тяжелобольными, особенно психически, ухаживать мало кто брался. Позже, когда Антон стал постарше, помогал ему, но этого было недостаточно. Папа долго думал и в итоге уволился с хорошей работы, нашёл место на каком-то государственном предприятии за копейки, чтобы работать в ночь, а днём сидеть с женой, пока сын в школе. Финансово спасало мамино пособие по инвалидности, которое отец долго бегал оформлял, но оно того стоило. О том, чтобы иметь возможность заплатить за квартиру и поесть, можно было не волноваться.       Потихоньку все начали привыкать к такой жизни. Отец был рад самостоятельности сына, облегчённо вздыхал, когда тот вёл себя особенно по-взрослому. Срывался, правда, иногда от нервов, забывал, что сыну ещё совсем мало лет, что он ребёнок ещё. Антон с этим свыкся. Ну, подумаешь, орёт и орёт. Не бьёт же. Ну разве что пару раз руку поднял, но это ничего, это всё от нервов. Вместе с тем он и не участвовал в жизни вообще, совершенно в неё не лез. Отчасти это было круто. Виделись и что-то делали вместе они только по выходным и когда Антон рано возвращался со школы. Поэтому через короткое время они потеряли ту нить, которая связывала их как семью. Только одна квартира, финансовая зависимость Антона и общая ответственность за больного человека.       Иногда маме становилось хуже. Чаще везло: дома был старший Шастун или и сын, и отец. Приходилось вызывать скорую, колоть лошадиную дозу каких-то успокоительных. В больницу её больше не забирали, но посоветовали поставить замки на все двери. Отец так и поступил. Антон был этому рад.       В тот период он начал видеть существ в краю глаза и бояться темноты. Кошмары донимали каждую ночь, но папе он говорить не стал: ему и так есть за что переживать. Тьма в то время родилась только, была совсем маленькой, а вот монстры — большими и страшными. Мальчик лежал по полночи с головой под одеялом, трясся всем своим худым хрупким телом, пока сон его не срубал. Через какое-то время понял, что с лампой спать проще, а монстров уже знал в лица. Пытался с ними знакомиться, но говорить они не умели.       Годы шли. Ничего не менялось. Их жизнь текла медленно и так же медленно загнивала и протухала. Квартира пропахла таблетками и запахом болезни. Иногда в ней пахло вкусной едой, когда кто-то из них двоих в доме готовил. Антон давно перестал любить дом. Постепенно он стал возвращаться всё позже и позже, но до того момента, как отец уйдёт в ночь. В выходные же старался гулять как можно дольше или ночевать у друзей и одноклассников. Когда ему было двенадцать, как раз в их школу перевёлся Димка. Спокойный такой, добрый, но с характером. Сразу подружились. У них образовалась компания из трёх человек вместе с Серёгой, а позже присоединились Марина и Виталик.       Димка начал покуривать травку в четырнадцать лет, потому что, помимо обычных сигарет, которые он доставал непонятно каким способом и спонсировал всех новых друзей, захотелось попробовать ещё чего-нибудь запретного. Он налаживал контакты с нужными людьми, надыбал себе небольшую базу, прошарился в теме и к семнадцати годам знал, где, что, для какой цели и у кого достать. Первым к нему присоединился Антон с большим энтузиазмом, его даже уговаривать не нужно было. Он вообще первый узнал про всю эту тему. Потом Марина. Серёга их осуждал первое время, около года, наверное, потому что насмотрелся тупых роликов про вред наркотиков. Всё злился, пытался жизни учить и говорить, что до добра их это не доведёт, но через какое-то время сдался и тоже подсел, но не так основательно, как Дима с Антоном. Виталик тоже осуждал, но только потому, что ссыклом был. Позже ничего, кроме травы и таблеток из аптек, он не употреблял.       Так и проживали жизнь — гуляя по подворотням, ныкаясь по подъездам и устраивая шумные посиделки у кого-нибудь дома. Когда было настроение, выезжали всей компанией поближе к центру, чтобы в кино сходить или просто культурно прогуляться по городу, но свой район они больше любили. Антон особенно. Он об этом не раз говорил.       Детство медленно растворялось в осени, в серьёзных темах на уроках. В подростковых желаниях, в нежелании учиться и делать уроки, в первых жалких волосках на щеках и смешным пушком над губой. Торчали у всех мальчишек в разные стороны, а те думали, что уже невероятно взрослые. На взрослых никто не был похож. Даже девчонки, которые по классике быстрее взрослели. Чем старше они становились, тем больше понимали, как глупо вели себя в недалёком прошлом, и тем быстрее приходило осознание, что никогда уже не будет как в детстве.       Антон отпустил это.       Отпустил ещё в тот самый вечер, когда маму увезли в больницу. В тот вечер он забыл, что такое быть ребёнком. Забыл и больше старался об этом не думать.