Под кожей наших панелек

      Сквозь черноту стали проглядываться кое-какие движения и слабый свет. В ушах звенело, гудело и ощущение такое, будто сквозь пелену доносится звук. В носу стоял запах чего-то очень резкого и неприятного, в мозги сразу ударяло. Спустя пару секунд Антон начал понимать, что это не сон, что он не просыпается, что он точно в школе, что вокруг него толпа людей, а сам он лежит на полу. Голову ему кто-то держит, потому что он чувствовал пальцы на затылке, а школьная медсестра суёт в нос флакончик с нашатырём. — Господи, ну слава богу! — преподавательница по химии, стоявшая рядом, вздохнула, держа руку на сердце. По-любому не переживала, просто не хотела лишней ответственности и суматохи. — Как себя чувствуешь? Голова не кружится? Скорую надо? — медсестра завалила вопросами, смотря прямо в глаза. Спрашивала такой интонацией, будто Антон умственно отсталый.       Тот приподнялся, оглянулся по сторонам, медленно вертя головой. Ему её до этого Димка, оказывается, держал. Глаза испуганные, взволнованные, лицо всё исказилось в гримасе переживаний. — Тох, ты как?.. — Алло, отвечаем! Скорую надо? — не терпелось медсестре скорее услышать положительный ответ и отправиться по своим делам или уже что-нибудь сделать, в конце-то концов, и закончить с этим. — Нет, не надо, всё в порядке, — твёрдо ответил Антон и намеревался встать. — Не торопись, боец, — медсестра придержала его за плечо, — помедленнее. — У тебя есть кто-то дома? Есть кому забрать? — спросила учительница химии. — Кто у тебя классный руководитель там?.. Надо сообщить ему. — Да не надо никому сообщать и звонить! — огрызнулся Антон. Он пытался не обращать внимания на кучку то собирающихся, то расходящихся вокруг него людей. Кто-то мимо проходил и чуть ли шею не сворачивал, кто-то особо любопытный даже останавливался и спрашивал других, что же произошло. — Всё у меня нормально, я на уроки пойду. — Тох, какие уроки, ты сдурел? Тебе домой надо, — поддерживал здравомыслие Позов, придерживая друга под локоть, помогал ему держаться на ногах, хотя, по мнению Антона, это было совсем не нужно.       Антон глянул на него зло и раздражённо, но, видимо, недостаточно убедительно — попробуй тут выглядеть убедительно после обморока. — Отец у тебя дома? Сможет тебя забрать? — снова спросила химичка. Люди потихоньку начали разбредаться. — Пока у меня в кабинете посидишь, я тебе чай сделаю, подождёшь… — Не может он меня забрать, ну правда, слушайте, — сморщился Антон, сразу посмотрев на неё по-взрослому, так, как он умел. Так, как когда ему нужно было кого-то в чём-то убедить. — Давайте я просто на уроки пойду, я нормально себя чувствую, просто утром не поел, вот и отключился. — Давайте я его провожу! — вклинился Димка. Хоть на этом спасибо. Хотя домой совсем не хотелось. Ну, подумаешь, в обморок упал. Проблему, блин, нашли. — Доведу, можете не переживать. Могу даже позвонить, как мы дойдём.       Химичка посмотрела на Диму недоверчиво, но по лицу было видно, что вариант её устраивал. Димку этот вариант тоже устраивал. Вот же поганец, лишь бы с уроков свалить. А ещё в мед собрался поступать. — Ладно… — согласилась химичка, — но отцу твоему я всё равно сообщу. — Ну, если мы сейчас домой пойдём, зачем сообщать? — настаивал Антон. — Слушайте, вы же понимаете ситуацию. Не заставляйте его волноваться, нашей семье это ни к чему.       Преподавательнице его слова показались здравыми, и согласилась она быстро. Пожалела, наверное. Рассчитывала на добропорядочность, а на деле Антон просто надеялся пойти куда угодно, лишь бы не домой. — Ой, Шастун, смотри мне, — напоследок она всё-таки решила дать наставление, — потом, если что, на мне ответственность. — Да не переживайте вы, — успокоил её Шаст. — Всё будет в порядке, за мной Дима приглядит.       Вообще, всё произошедшее ему показалось мерзким. Лучше бы он где-нибудь в туалете упал, честное слово. Очухался бы и пошёл дальше. А тут кучу шума из ничего устроили и теперь бегают вокруг него, как вокруг принцессы. Терпеть он такое ненавидел.       Они с Димкой спускались со второго этажа. Тот его всё под локоть держал, а Антона это так злило уже, что он даже огрызнулся и вырвал руку: — Да хорош! — он схватился за перилла. — Вцепился, блин…       Антон пошёл дальше. Внутренне злился и пытался на Димку особо не срываться, а тот смотрел на кудрявый и ужасно мятый, будто после бурной ночи, затылок и понимал, что начинает переживать. Не так, как когда его друг вечером по темноте ходил или когда его после травки сильно развозило, а по-настоящему. — Тох, ну не злись. Не шутки всё-таки, — оправдывался Дима. — Да господи, ты то хоть не нуди, — продолжал ворчать Антон, — не спал просто, угомонись.       Парни подошли к выходу. Димка предложил присесть и посидеть немного у раздевалки, но на жёсткое Антоново «пойдём уже» пошёл следом. Стоило Шастуну выйти за ворота школы, мгновенно стало легче. Он только сейчас успел осознать, насколько сильная у него слабость в теле и как сильно болит голова. Блаженно пусто в душе, в теле недомогание, и только где-то внутри что-то тёплое грело при некоторых воспоминаниях. — У тебя есть кто-нибудь дома? — внезапно разорвал пятиминутную тишину Антон. — Тох, давай я тебя к тебе отведу домой, ну правда, — Шаст упёртый был как баран. Иногда Дима сомневался, кто более упёртый: Серый или всё-таки Шаст. — У тебя там отец всё-таки. — Поз, хватит. Я в порядке.       Дима ему ни капли не верил. Что внешне, что по поведению было ясно, что у Антона не всё в порядке. Даже если сам он думал по-другому. Внешне он будто медленно увядал. Как цветок какой-то, честное слово. При чём не раз — и завял, а медленно, незаметно, каждый день по клеточке в его организме умирало, по мысли в день, по кусочку от того, что было живым. Дима всё думал, что же убивало его и когда начало. — Ладно, — согласился Позов, — но только если расскажешь, что у тебя произошло.       И Антона, и Диму ноги как-то сами понесли в сторону дома Димы. На улице было холодно и Антона била дрожь. Но больше всё-таки спазмы. От недосыпа, обезвоживания, истощения организма, нервной системы и внутренних органов, горящих внутри. Один единственный орган всё никак не загорался, но уже собирался, старался. Силился, чиркал до кровоподтёков, искры от него летели, как от зажигалки. Антон знал, что загорится. Знал, что сделает всё, чтобы это произошло, чего бы ему это ни стоило.       Жизнь ведь такая короткая, верно? Всё ради ощущений, ради боли, ради кайфа. Всё ради того, чтобы почувствовать себя живым в кои-то веки и живым не по-чужому, а так, как нужно именно ему, так, как ему хочется. Так, чтобы это резонировало с его душой, с его органами и кровью. С его поломанной головой. Цена была не так важна. — Ну я же тебе уже сказал, — Антон очень хотел, чтобы Дима поверил, но не надеялся на это, — не выспался, — пожал он плечами. — Ты думаешь, я идиот?       Шастун вздохнул. Он раньше так иногда думал, сейчас уже нет. — У Арсения был, — коротко ответил Антон.       Дима этого ответа и ожидал. — И что? — Да ничего, — нахмурился он, — я перебрал просто, уснуть не смог, вот и не спал до утра. Потом домой заскочил — и сразу в школу. — То есть вы там прям… — Позов замялся и не знал, как бы поаккуратнее спросить. — Ну прям совсем, да?       Антон хохотнул с грустными глазами почему-то: — Нет, не совсем.       Как такие темы с Димой обсуждать (да и вообще с кем-либо), он не знал. Было ужасно неловко обоим. — Это как? — опасливо поинтересовался Поз. Антон даже удивился его инициативе. — Тебе в подробностях? — Шаст продолжал улыбаться и уже совсем не злился на Димку. Отпустило наконец. — Не-не, — помахал руками парень, — без подробностей… Ну… не знаю, Шаст, просто расскажи что-нибудь. Я не знаю, что обычно спрашивают в таких случаях… Ну типа, знаешь, душу можешь излить и всё такое.       Внутренне даже скривиться захотелось. — Не знаю, Поз, — Антон посмотрел вперёд и будто видел что-то вдали, пытался рассмотреть, а на деле в своих мыслях был и пытался паззл собрать хоть сколько-нибудь. — Это как болото, понимаешь? Только там тепло и хорошо. Не понимаешь, наверное…       Позов посмотрел на него внимательно, прямо в глаза, и очень осмысленно. Настолько, что Антон какую-то связь почувствовал и, даже когда Дима ещё не заговорил, понял, о чём тот хочет сказать, о чём думает. — Понимаю, Тох. Правда понимаю.       Антон подумал, что Димка вдруг захотел выбраться. Повзрослел резко, понял что-то. Понимал, что тонет, захлёбывается. А Антон почувствовал, что остался единственным, кто выбираться не хотел. Почему все пытались его вытащить, спасти? А главное, из чего? — Слушай, а ты всю ночь у него был? А как же мама? — Нормально, — голос у него немного сорвался, пришлось прокашляться, — когда я пришёл, всё было хорошо. — Ты оставил её одну? — Да.       Осуждений за его ответом не последовало, да и хорошо. Это последнее, что сейчас нужно было. Нет смысла осуждать и напихивать нравоучениями, Антон сам всё прекрасно понимает. — Антон? — знакомый голос заставил поднять взгляд.       Навстречу шла Аня. Лёгкая и немного взволнованная улыбка на лице, тёплое пальто и всё те же неудобные сапоги на высоких каблуках, в которых она субботним вечером всё спотыкалась. — Привет, — Шастун удивился, но был невероятно рад видеть её. Подошёл ближе. — Как твои дела? — она положила руку ему на плечо, сжала и аккуратно погладила. — У тебя всё хорошо? — девушка оглядывала его бледное лицо и опускала взгляд на трясущиеся колени. По интонации было слышно, что она торопилась куда-то, потому что говорила быстро. — Выглядишь замученным. — Нет, со мной всё хорошо, — улыбнулся Антон. — Спасибо. Жаль, что тебя не было в субботу! — он сказал это чуть эмоциональней, что выдали его взлетевшие брови. — Очень надеялся тебя увидеть.       Тему перевести ему вроде бы удалось. — Внеурочная работа — моё любимое, — закатила она глаза, — хотя бы не за просто так, и на том спасибо. — Оу, ясно…       А Димка стоял, поглядывая то на Антона, то на Аню, и чувствовал себя не в своей тарелке. — Это мой друг Дима, кстати, — Антон совсем забыл про какие-то там правила приличия.       Позов слабо улыбнулся и проговорил что-то типа: «Здрасьте». — Прошу, давай на «ты», ужасно не хочу чувствовать себя старой.       Интересно, сколько же ей лет, раз она говорит это каждому, кто обращается к ней на «вы». Арсений вот ещё ни разу ничего не сказал про обращение. Нравилось, что ли? Сам Шастун ни за что не предложит на «ты» перейти, хотя, учитывая, что между ними произошло, это было бы логично.       Димка пожал плечами и кивнул. Больше так ничего и не сказал. — Арсений говорил, что вы хорошо провели время, — девушка немного успокоилась, позабыв о том, что спешит, и спрятала замёрзшие руки в карманы пальто. На запястье у неё болталась красивая сумка. Антон снова подметил, насколько же девушка миниатюрна и элегантна. — Он так сказал? — вскинул брови Шаст, но тут же осёкся. — Ну в целом да.       Позов косо на него посмотрел, теперь имея дополнительный аргумент в сторону того, чтобы молчуна всё-таки разговорить чуть позже, а Аня как-то внезапно и без какой-либо эмоции добавила: — Он мне и про сегодняшнюю ночь рассказал.       Антону по его тушке будто 220 пустили коротким разрядом. Он надеялся, что по лицу этого прочитать нельзя было, боялся, что его лицо дрогнет. Страшно представить, что такое ей Попов рассказал и насколько подробно, потому что по мимике девушки ничего категорически понять было невозможно.       Всегда добродушная, всегда тёплая. — Ладно, Тош, я побегу, — виновато сдвинула чёрные бровки девушка, — очень рада была встретиться! — Конечно, — улыбнулся тот в ответ, — надеюсь, увидимся скоро! — Можем встретиться как-нибудь, посидеть в кафе или ещё где, — уже на ходу предложила Аня. — Я тебе напишу!       Она засеменила ножками по асфальту и больше не оборачивалась. Действительно куда-то очень спешила. Её рыжие волосы чуть ниже плеч красиво развевались на ходу и путались. Сумку она закинула на плечо, чтобы не мешалась в руке, зашагала быстрее и вскоре превратилась в маленькую точечку в конце дороги.       С Димкой они пошли дальше. Позов молчал и даже ничего про Аню не спросил. Так и дошли до нужной коробки молча.       Дима сделал Антону крепкий сладкий чай, потому что слышал, что после обморока так надо делать. Антон долго отнекивался, хотя, казалось бы, просто чай, а ему противно было почему-то. Это совершенно не то, в чём он сейчас нуждался, а организм обратное говорил. Его перестало трясти, спазмы прошли, голова просветлела немного, но очень хотелось спать.       Антон, несмотря на свои ворчания, чай осушил моментально, после чего Дима предложил ему прилечь у него в комнате, раз Шастун так не хочет возвращаться домой. Тот согласился.       Антон плюхнулся на раскладной диван со знакомым пледом. Димка улёгся на другом конце, сидел в телефоне. — У меня фен закончился, — Шастун прикрыл глаза, мгновенно почувствовав облегчение. — Я тебе ничего не дам, — Дима ответил слишком грубо и даже немного стушевался: сам не ожидал. — Поз, мне надо… — еле ворочал языком друг, — не строй из себя Мать Терезу, ты сам меня на это говно подсадил, а теперь сливаешься, — он отогнул угол пледа и завернулся им по пояс, насколько хватило. — А у тебя своя голова есть. — Не нуди, а? — Тох, что за херня? — ответил он вопросом на вопрос. — Что с тобой происходит? У тебя как будто крыша поехала… — Как у моей матери, хочешь сказать, да? — Антон открыл глаза и посмотрел на Позова. — Да нет же, господи… Ты, как с этим своим мужиком познакомился, только и делаешь, что с ним тусуешься да нюхаешь, — Дима расстроенный был и немного злой. Не смотрел на Антона, а просто бездумно листал меню в телефоне туда-сюда. — Тебя вроде раньше не напрягало, что я нюхаю. Когда вдруг это стало проблемой? Или тебя так расстраивает, что я оказался пидором?       Фраза эта была сказана, скорее, сгоряча, но даже в таком состоянии принесла какое-то маломальское осознание. Как в лицо себе плюнуть и понять, что поступил правильно, потому что только это и заслужил. Но вместе с тем он понимал, что всё не так просто. Что все эти определения ему чужды, что они не подходят ему. Член, вагина — какая разница, куда спускать и кому подставлять зад, когда по ночам он подставляется тому, что за пределами мира, где они живут? Это глубже и дальше, это в самом центре, там, где само нутро. После такого определения этого ссаного общества на себя напялить не получится.       Одноклассник отреагировал не так эмоционально: — Ты не пидор, ты долбоёб. — Он меня поцеловал.       Позов вздохнул: — Слушай, спи пока, окей? Потом поговорим.       Антон промолчал, потому что сил на дальнейшую перепалку у него не было никаких. В теле слабость, пальцы рук почему-то покалывало, и приходилось иногда ими двигать. Он всё ждал момента, когда провалится в дрёму, когда мозг наконец отключится и отдохнёт, но не мог. Серое вещество его всё генерировало какие-то картинки. Иногда такие же серые, как оно само, иногда яркие настолько, что глаза изнутри слепило и приходилось встряхивать голову. Были дикие ситуации, были мерно текущие события. Те, которые могли бы быть, и те, которые никогда бы не произошли. Первые ему нравились больше, потому что любой возможный сценарий любого события заканчивался в квартире Попова, а дальше — по накатанной с рейтингом восемнадцать плюс, а то и все двадцать один. И не потому, что там была откровенная порнография, а потому, что голова подкидывала возможные варианты, исходя из имеющихся знаний. Да, всё это притянуто за уши больной головой и гиперболизировано ею же, но это голова — и никто никогда туда залезть и, следовательно, что-то узнать не сможет.       Когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь он будет полон того, чего так хочет. Тогда, наверное, и перестанет существовать. Превратится в безликое подобие человека с пустой жизнью и пустой головой. Как известно, организм и психика быстро адаптируются ко всему и нужно вскоре повышать дозу. Как сильно и до какой степени можно превысить дозу больного разума и человека в нём и в жизни? Какова максимальная концентрация? Возможен летальный исход? Хотелось бы, конечно, не дожить до момента трансформации себя в безликую тень.       Пустая квартира стояла перед глазами. Плавными движениями он проплывал через всё пространство, останавливался, находил блаженно-глухое ничто и снова плыл дальше, пока не очутился в большой комнате. Она была такая же пустая, как и всё остальное. Никого из людей, кроме него самого, в квартире не было. Тень в углу чуть пошатывалась из стороны в сторону на какие-то пару-тройку миллиметров. Шкафов нет, кресла нет, только диван. Балкон закрыт, а за ним чернота, даже свет от фонаря не проглядывается. Тень перестала шататься и уже стояла неподвижно, смотрела на сидящего на диване Антона. У неё не было лица, а силуэт был размазан, словно все законы Ньютона перестали существовать и она научилась испускать темноту вместо света. Градиент был плавный, мягкий. Гладил кожу, потому что темнота эта чуть касалась его.       В заднице блаженно зазудело, будто там добрая сотня муравьёв. Это оно, это то, что ему нужно. То, чего он всегда хотел, то, чего жаждала его душа. Сейчас он был самой сутью желания, он желал так, как никогда до этого. Чем дольше он смотрел туда, где должны быть глаза, тем сильнее его член тёк смазкой. Как девочка-подросток в период полового созревания, когда всё, о чём она может думать, — это что угодно внутри себя. — Ты возьмёшь меня? — Антон не узнал своего собственного голоса. Скорость, интонация и тон менялись каждую сказанную букву.       Тень громко молчала. По стенам шла рябь, чернея, как грибок. — Ты меня возьмёшь? — спросил Антон громче. — А ты пустишь меня? — голос делился напополам. Слух воспринимал его как человеческий, с одной стороны, до чёртиков знакомый, холодный и желанный, а с другой стороны, как голос его самого страшного детского кошмара. Шепелявящий, свистящий, гудящий, кричащий. Он басил и визжал. — Ты… меня… пустишь?! — проговорил он снова каждое слово через паузу и завизжал последнее.       Глаза у тени вдруг заискрились. То красным, то голубым. То вытекали, то выжигали. Выжигали комнату, мозги и пол под ногами.       Его хотелось пустить. Раскрыть перед ним все двери: свои и чужие. Продать всё самое дорогое, продать и отдать всех. Поджечь, перерезать глотку отцу, матери, а потом и самому себе. Ему нужно было только попросить. Он знал об этом? — А их мне отдашь?! — снова завизжал и забасил он, и рука его указала в соседний угол.       Там были головы всех, кого он знал и любил. Всех, кого он ненавидел, всех тех, кто любил его самого. Серые хмурые и улыбающиеся лица. Лица матери только не было. Истерика накатила, в горле застрял крик. Громкий, пронзающий, но всё, что мог делать Антон, — хныкать и скулить, кривить красивое мальчишеское лицо во что-то уродливое и мерзкое. — Я хочу их перечеркнуть. Можно? — засипел силуэт, ставший чётче.       По одному велению голов не стало. Зачем тогда было спрашивать? Но Антон был не против. Тень оказалась рядом с ним и заимела очертания. Шастун стоял голыми ногами на диване. В одной серой футболке, своей самой любимой, без штанов, с голой задницей и стоящим членом. Смазка капала на простынь, а внизу, на диване, спала мать, отвернувшись к стенке, а на кресле рядом — отец. Тень стояла на полу и держала Антона за бёдра. — Не тут, — плакал он, потому что уже не мог держаться, — только не здесь, пожалуйста. — Ты отдал их мне, я могу делать, что захочу.       Он был прав.       Тень смотрела своим ничем снизу вверх на мальчишку. Раздвинула ему ноги своими холодными пальцами. Впервые было стыдно, но желания меньше не стало, потому что в анусе всё ещё зудело так же, как в душе, а в животе чувствовалась тошнота от количества невыплаканных слёз и невыговоренного крика. — Можно? — спросила тень мягко. — Только чуть-чуть, — ответил Антон.       Внутрь резко ворвалось что-то острое и длинное. Рвало внутренности на части. Антон сдавленно засипел: — Хватит…       Но желания меньше не было, потому что у тени появилось лицо и теперь это лицо улыбалось. — Ты не впустил меня. Поэтому ещё немного… — Я впущу…       Антон плакал, хныкал и стонал. Острие разрывало его кишки поступательными движениями и с каждым разом таранило всё глубже и глубже. Нельзя было разобрать, пальцы это были или же нечто длинное и опасное, прямо как прутья ворот его школы. Тень смотрела на него, а Антон не отрывал взгляда в ответ. Положил костлявые руки на чёрные плечи и сжал их, терпел боль. Ему нравилась рука между его ног. Ему нравилось быть так высоко и так низко. Низко и мерзко. Антон огляделся. Комната снова была пустая, и, кроме дивана, в ней никого и ничего не было. — Скоро впустишь, — второе острие угодило прямиком в живот.       Антон дёрнулся, будто его током ударило. Вскочил, как призрака увидел, с громким вздохом, который — ещё бы немного — и перешёл в крик.       Дима с испугу уронил себе телефон прямо на лицо и резко подскочил, уставившись на Шастуна: — Ты чего? — его округлённые глаза бегали по лицу друга. Пот выступил на лбу. Но шокировало его больше не это.       Антон стыдливо опустил глаза на свою промежность. — Бля-я-ять, — истерика в его голове говорила сама за себя. Он вскочил с дивана и бросился из комнаты, прямиком в ванную. Димка побежал следом, застав только закрытую на замок дверь. — Шаст? Ты как? У тебя всё в порядке? — кричал Дима из коридора. — Сколько времени прошло? — дрожащим голосом, чуть ли не клацая зубами друг о друга, спросил через дверь Шастун, смотря на своё лицо в зеркало. — Да полчаса, не больше… Ты всё мычал и дёргался, но я не стал тебя будить… Стоило? — Дима говорил с заботой, и это бесило ещё сильнее. — Что с тобой произошло? Это сон был какой-то? — Да… Нет… Не знаю, господи, — прошептал парень в ответ, но достаточно громко, чтобы его было слышно. — Может, врача вызвать, Тох?.. — Поз, свали, пожалуйста, на хрен.       Дима не обиделся. Вздохнул только: — Хорошо. Зови, если что.       Антон остался со своим отражением наедине. Серым, с иссиня-зелёными синяками под глазами, впалыми щеками и фиолетовыми губами. За спиной стоял силуэт. Гадко играл с его разумом. Парень умылся дрожащими руками. Чувствовал усталость и фантомную боль в животе от острия. В заднице тоже, но это было приятно. Истерика не прекращалась никак. Слёзы сами собой лились, но он был рад, что мог не издавать звуков. Для верности рукой рот зажал. Не хотелось, чтобы Поз донимал своей заботой. Жмурился, выдавливая из глаз слёзы, как с силой давят паразитов из кожи. Сопел, потому что было сложно дышать, потому что сопли заволокли всё внутри, спустились в горло и заслонили весь проход воздуху, заставляя себя глотать. Член опал наконец. Истерику осталось прекратить да привести себя в порядок.       Ушло у него на это минут десять. Не потому, что он такой стойкий, а потому, что сил не осталось, потому что ужасно хотелось спать, ведь прошло всего тридцать минут. Но спать он теперь у Димы точно не ляжет.       Антон вышел из ванной, вернулся в комнату. Встретился с Позовым взглядами. Тот сидел на стуле за своим рабочим столом как-то неестественно, неуютно, напряжённо, будто не у себя дома был, а в гостях. Антон чувствовал, что его нахождение теперь только отягощает всё. — Мне нужно два грамма фена, — чётко проговорил Антон. — Шаст, слушай… — Дим, пожалуйста.       Столько было боли в этом «пожалуйста», что не хватило силы, чтобы сказать «нет». Не хватило совести на нравоучения. Такими «пожалуйста», наверное, калеки просят убить их, потому что жизнь они считают куда худшим вариантом развития событий. Слишком тяжело, страшно и невыносимо. Хочется спокойствия, умиротворения и радости. Смерть эту радость навечно даёт, а амфетамин всего лишь от пятнадцати до двадцати четырёх часов. Хватило его на то, чтобы дать два маленьких пакетика и забрать деньги. Ноль слов.       В глазах Позова была жалость. И страх.       Антон понимал, что что-то начало меняться. Что-то начало выстраиваться и вылезать наружу.