Под кожей наших панелек

      Дома холодно. Целебные свойства димкиного чая давно прошли, и спазмы вернулись. Поджилки тряслись, мышцы дёргались постоянно, как их не расслабляй. Мама снова ходила по квартире как призрак, отец иногда за ней поглядывал, а сам на кухне сидел, чай пил.       Антон зашёл на кухню. Ничего не стал говорить, потому что не понимал, помирились они уже или нет. — Мне из школы звонили, — у Антона снова жар по лицу пошёл и разряд по телу, — сказали, что ты в обморок упал, — спокойно произнёс отец. — Ничего серьёзного, просто спал плохо, — Антон подошёл к столешнице, потрогал чайник на плите. Тот был ещё горячий, а значит, можно быстро сделать себе чай и свалить в комнату. — И где был? Тебя домой отправили, — тут уже чувствовалось осуждение. Давно отец таких вопросов не задавал. — У Димы, — парень, подумав, насыпал себе целых две ложки сахара, залил их вместе с пакетиком кипятком. — Почему домой не пошёл, если плохо было? — Да говорю же, ничего серьёзного. Меня на уроках просто отказались оставлять, Дима прошёлся со мной. Всё нормально, — пожал он плечами. Ответа не дождался, вышел из кухни и закрылся у себя в комнате вместе с чаем. Не хватало ещё от отца получить.       Антон не стал переодеваться в домашнюю одежду. Откинул одеяло, сел на кровать и накинул его сверху на плечи, почти укутался. Кружку с чаем поставил на колени. Сон срубал ужасно, плакать хотелось от усталости, но засыпать было страшно. По крайней мере, пока отец дома — время всего пять вечера.       В его руках оказался телефон. Он ведь имеет на это право теперь? После того, что произошло. Мысли, правда, на ум никак не шли. В голове проносились возможные варианты. Он сначала открыл смс, чтобы написать, заносил пальцы над клавиатурой, но в глазах было всё так резко, в мыслях так туманно, что следующая мысль ни разу не отдалась в голове тревогой или нервозностью. Отчаяньем немного, но это ничего страшного.       Он нажал на трубку рядом с именем, закрутился сильнее в одеяло, как в кокон, до этого поставив кружку с горячим чаем на стол, и завалился на подушку. Прижал телефон к уху, сопел в темноту под одеялом.       Гудки шли долго. Визжали в ухо так громко, что сердце застучало быстрее. — Да?       Антон громко вдохнул, потому что уже задремал с телефоном у уха. — Здрасьте! — слишком радостно воскликнул он. Как глупый бездомный щенок, честное слово. — Привет. Ты чего хотел?       Вот так сразу, без единой эмоции. Горечь задушила комом в горле, и теперь, помимо того, чтобы пытаться работать болеющими мозгами, придётся ещё и за голосом следить. — Ничего… Просто, — не нашёл он ответа и с громким крахом проиграл. Прикрыл глаза, остужая чувство стыда. — Антон, я на работе, — раздражение в голосе было, но несильное. Арсений говорить не хотел, и это было хорошо слышно. Вряд ли он притворялся. — Можно прийти? Вечером, — последняя попытка — и дальше уже не так важно. — Так-то уже вечер. — Часов в десять. Можно? — Ну можно, наверное… — ответил он безразлично, — не знаю, что ты будешь делать, конечно. — Пожалуйста? — снова обиженно, обречённо, как маленький ребёнок. С ним он вёл себя так всё чаще. — Ладно. Приходи в десять.       Арсений трубку положил, не услышав и не увидев лёгкой улыбки напоследок. Несмотря на это, он почувствовал внутри возбуждение, подпитывался этой набирающей обороты привязанностью глупого несовершеннолетнего наркомана. Внутри закипало блаженство, просыпался комплекс Бога. Дыхание теперь дарило не просто воздух, а ещё и какой-то дурман в голове, который помогал чувствовать себя лучше. Настроение ползло вверх, силы появлялись и совсем лёгкое нетерпение, которое можно было легко игнорировать. Оно просто было, просто грело за пазухой. Окрашивало жизнь в горячий ярко-алый.       А у Антона не было сил даже перевернуться. Глаза закрывались. Он с трудом заставил себя поставить будильник на 20:50, потому что ровно в девять на работу уходил отец. Он боялся засыпать с ним, но терпеть уже невозможно. Телефон так и остался лежать рядом с головой на подушке, а Шастун провалился куда-то глубоко, где в очередной раз не было света. Туда, где была его мать и все те, кто оставил жизнь или кого она сама туда спихнула. Это была пропасть. Для кого-то без дна, для кого-то — с острыми шипами на дне, с мазутом или червями и слизняками. У каждого была своя эта самая пропасть. У Антона образ пропасти ещё не сформировался, потому что каждый раз она была разной.       Сейчас, стоило ему упасть, стоило почувствовать рядом с собой тёмную фигуру, он тут же дёргался, выныривал, смотрел на часы и расстраивался, потому что проходило не больше получаса. Потом снова проваливался, летел долго и возвращался. Впервые хотелось упасть. Лучше прямо на камни, на шипы. Пусть расколет череп на мелкие кусочки, пусть размажет мозги по стенкам. Пусть его не станет и он почувствует покой.       Смерть ли это будет или нескончаемый трип в больнице — уже неважно. Сердце как сумасшедшее носилось в груди, а в теле — слабость. В голове и в душе боль и чувство блаженства одновременно. Не вышедший когда-то крик. Гниющий, разлагающийся. Проснувшись в очередной раз от бреда, мало похожего на сон, от которого он просыпался через каждые двадцать-тридцать минут, парень больше не стал пытаться. Часы показывали 20:28. В сумме он, наверное, поспал часа два. Всяко лучше, чем ничего.       Он отключил будильник, сел на кровати. Прислушался, как отец ходит туда-сюда, собирается. Хотел закинуться дозой, но понимал, что рано. К Арсению ему только в десять.       Появилось желание убить в себе всё живое. Такое безудержное, едва на цепи держалось, как дикий безумный пёс. Непонятно, как оставалось ещё в нём хоть какое-то здравомыслие. Где-то, где осталось, иногда возникала мысль о том, чтобы попросить помощи, но тогда желудок мгновенно сжимало, скручивало и хотелось выблевать то мелкое количество чая, которое он сегодня выпил. Кажется, он не ел со вчерашнего дня. Наверное, поэтому рёбра так сильно царапали кожу изнутри.       Процесс саморазрушения сложно предугадать и предотвратить, но ещё сложнее — остановить его. Он начинается неосознанно и не всегда осуществляется с вредными привычками или мыслями. Иногда он происходит и является в жизнь элементом спасения, элементом возможности счастья или временного удовлетворения. Для кого-то это процесс самопознания, для кого-то способ избежать рутины, способ не стать каменной статуей с пустой душой и головой. Способ сбежать. Иногда этот процесс раскручивается со скоростью карусели. Начинается медленно, весело, с улыбкой, но спустя какое-то время приходит осознание, что ты перешёл границу, потому что остановиться уже не можешь. Не потому, что не хочешь. Не можешь. Ты не управляешь собой и этим процессом. Процесс становится твоей жизнью, живёт в тебе грязным паразитом, как глист, и сам управляет тобой.       Самое сложное — вернуть контроль.       Отец ушёл на работу наконец. Антону ни слова не сказал, даже не попрощался и напутствий тоже никаких. Злится ещё, значит. Сто раз такое уже было. Они могли по паре месяцев быть в таких отношениях. Рано или поздно вся эта чепуха на нет сойдёт.       Антона пошатывало. Голову поворачивать сложно, потому что всё кружилось. Свет делал чертовски больно глазам, до слёз, а в желудке тошнота — и непонятно: то ли он поест и станет лучше, то ли выблюет всё к чёрту. Решил всё-таки проверить. В холодильнике как раз завалялись две последние сосиски и обжаренные на масле макароны. Пахло вкусно, и тошнота наслаждаться этим запахом ни разу не мешала.       Он, не торопясь, поужинал, снова выпил сладкого чаю. От каждого глотка по коже мурашки проходились, и представить было страшно, что сотворит с ним осенний ветер на улице. Сидел на стуле, глядя в одну точку, как кукла, давал глазам отдых. Просидел так минут двадцать с пустой тарелкой на столе и решил наконец двигаться в сторону бара. Вспомнив про холод и про то, что не сможет больше терпеть, залез в родительский шкаф, чтобы отыскать куртку потеплее. — Тош, ты куда? — мама сидела на диване с одеялом на коленях и внимательно смотрела, как её сын роется в шкафу. Антон вздрагивал каждый раз, когда она начинала осмысленно разговаривать. — Прогуляюсь, мам, — он выдохнул в несколько заходов, потому что сердце отчего-то колотилось слишком сильно. — А ты папе сказал? — Нет, — честность была сейчас ни к чему, но подумать Антон не успел. — Ну ничего, я его предупрежу. Отдыхай, сынок.       Куртку он вырвал из шкафа, закрыл его и почти бегом выбежал из квартиры. Безнаказанность застилала глаза, но совесть не обманешь. Она будет жрать, как ни проси её остановиться, но потерпеть можно.       Перед тем как выйти, он, конечно, закинулся, чтобы быть веселее, свежее и бодрее. Знал, что сможет, и знал, что выдержит. Всегда выдерживал, а сейчас была причина. Весомая такая, серьёзная. Важна больше, чем собственное здоровье и адекватность. Ни хрена это уже не шутки. И отказаться по доброй воле не получится, потому что затянуло по самые уши.       В куртке потрясающе тепло, несмотря на лёгкий озноб от недосыпа. По телу плавно разливалось тепло, но уже не такое, как при адекватном состоянии. Бодрости прибавилось немного, но недостаточно, чтобы соображать на все сто процентов. Антон спотыкался, иногда видел мух в глазах и лёгкое движение на периферии. Ходить старался под фонарями, под светом замедляя шаг, а во тьме ускоряя. Он очень просил в своей голове всех, кто мог услышать, не трогать его сегодня, потому что дать он может немного. Мало эмоций, мало себя и своей души. Нужно было отдохнуть чуть-чуть, чтобы вернуть себя, а отдохнуть ему не дают те, кого он просит. Вот же незадача.       Арсений встретил его на своём любимом месте. Встретил, как обычно: в белоснежной рубашке, галстуке, наглаженных брюках со стрелками и строгом пиджаке, который безумно ему шёл. Курил свой вонючий фиолетовый «Бонд» с кнопкой. Смотрел так пристально, ждал, когда полумёртвая бледная тушка вплотную подойдёт.       Долго в глаза смотрел. Антону так показалось. А ещё показалось, что они слишком близко друг к другу стоят. Прямо как в последний раз, когда они виделись. В какой-то момент парень не выдержал, опустил голову и смотрел на свои мыски, переваливался с ноги на ногу. — Мне кажется, я тебя предупреждал, — спокойно произнёс Арсений, но энергия от его голоса исходила сильнейшая, — выглядишь отвратно.       После того, что с ними произошло, это как камнем по голове. Лучше бы насмерть или хотя бы чтобы память отшибло. — Это не так просто, как вы думаете, — тихо и немного хрипло произнёс Антон. — Да как будто ты пытался, — презрительно хмыкнув, ответил Арсений.       Шастун поднял наконец взгляд. Они действительно стояли вплотную, и от этого было в разы теплее физически. Наверное, даже куртка сейчас не нужна. Сейчас всё тело кричало о своих желаниях. Простых, на удивление невинных. Осознавать свои эмоции и чувства такими, какие они есть, оказалось одновременно приятно и стыдно, потому что до этого подобные вещи он показательно презирал. А сейчас, получается, сам в этом тонул. Какой слабак. — Я не понимаю, как вы ко мне относитесь, — диалог был таким личным, таким интимным. Люди вокруг так сильно мешали им, потому что не давали почувствовать друг друга в полной мере. — Помогите разобраться… Пожалуйста.       Снова начало мутить. Сильно. Всё вокруг плыло нещадно, будто опять готовилось кануть во тьму. Нельзя было допустить того, что в школе произошло, он себе этого не простит. А Арсений совсем разочаруется.       Попов приготовился ответить. Антон видел, как тот готовится сказать ему или самые отвратительные и унизительные слова, или врезать хорошенько, или — что самое страшное, — прогнать и приказать больше никогда не попадаться на глаза. От этой ли мысли по углам снова начала сгущаться темнота, а в ногах появилась слабость? До смерти необходимо сесть и глубоко вдохнуть. Попытка терпеть могла закончиться плачевно как для самого Антона, так и для Арсения. — Извините… Извините, мне надо…       Железную ручку двери он почти не чувствовал, как и не увидел голубые глаза, с сожалением, разочарованием и злостью провожавшие его. Пальцы покалывало иголками, чувствительность почти пропала. Он шёл мимо тел, иногда врезался, но старался идти по стеночке и держаться за любые подворачивающиеся под руку поверхности. Антон хорошо помнил, где туалет, куда уж там забыть. В эту комнату дорога была вымощена позором, вонью, воспоминаниями. Радужная напополам с чёрным рябь в глазах совсем мешала смотреть, а музыка мешала слышать свои мысли. До туалета он всё же дошёл и сразу же опёрся на раковину. Слава богу, снова никого.       В голове стоял гудёж и больше никаких звуков. Будто те обрывистые сны, которые он видел недавно. Парень ущипнул себя, чтобы удостовериться, и наклонил голову над раковиной. Вывернул кран, облился ледяной водой, даже волосы намочил. Капли лились с носа, со рта, стекали под кофту. Пришлось снять куртку и кинуть в более-менее чистый и сухой угол, потому что больше места ей не нашлось. Тошнило ужасно сильно, но позывов, как назло, не было. На трясущихся ногах он держал своё тощее тело и не знал, что ему делать.       Даже скрипнувшая дверь не заставила выпрямиться. Было плевать как никогда, и не было сил сдерживать тяжёлое дыхание.       Толчок в плечо вернул сознание в подобие нормы. Резкость вернулась, появился знакомый запах и чувствительность в пальцах. — Я тебя предупреждал, мать твою, — лицо Арсения, спокойное, как у удава, и та неприязнь вперемешку с гневом, которые он испытывал, никак не вязались между собой, но всё, что было у него в голове, как в экране отражалось в его глазах и силе хвата, — безмозглое создание, — тихо добавил он.       Арсений влепил пощёчину. Лицо начало адово гореть. Рука, которая держала его за плечо, чуть облегчала состояние и помогала стоять. — Не надо, мне плохо, — свой голос Антон почти не слышал, только пульсацию в висках. Может, потому что говорил тихо и неразборчиво.       Снова пощёчина. Как капельница с кофеином в вену. — Да мне насрать.       Парня грубо взяли за шкирку, как тупое животное, больно сдавив пальцами. Арсений нагнул его над раковиной, почти носом в неё уткнул. — Я тебе не мамочка, чтобы бегать за тобой и уделять внимание каждый раз, когда ты изволишь прибежать, — он сдерживал силу своего голоса и тона, поэтому казалось, что он шипит и кричит одновременно. Голос его дрожал от того, насколько сильно его лёгкие давило раздражение. — Блюй.       Антон соскалил зубы, лицо превратилось в мятого вида гримасу. Будто пластилин смяли, изуродовали и на полу поваляли. — Не надо, — такие унижения перед кем-то, такая слабость и отчаяние. Положить свою маленькую силу на полочку, гордость смыть в унитаз, самоуважение пустить по кругу, как дворовую шлюху, а то, что останется, отдать мужчине, что когда-то пожалел и купил пачку сигарет.       Антон плакал и задыхался спазмами. Желудок болел. — Блюй, — снова проговорил сквозь зубы Попов, уже сжимая его волосы на затылке, и почти тряс раскисшего парня над раковиной, — я сказал, блюй, сукин ты сын! — прорычал он.       Кто-то смеялся над ухом. Гоготал как безумный, кричал, пробивая барабанную перепонку. Не лез внутрь, потому что не мог понять, где веселее. Кто-то страшный, без лица и с изуродованным телом. Может, это был сам Антон. А может, он не смеялся, а плакал.       А дальше были чужие тёплые пальцы, насильно и больно лезущие в рот, были дорожки слюней, стекавшие по ним. Было шипение и жалобный скулёж, который после парочки нажимов на корень языка, почти в самой глотке, превратился в звук выворачивающихся органов. А дальше всё само пошло и всё само вышло. Сначала единственная за сутки еда, а после — только желчь и ничего больше.       Антон слышал, как скрипела дверь в туалет: кто-то заходил по нужде, но парень взгляда даже не пытался поднять, потому что боялся и потому что не хотел видеть ничьих взглядов. Это было бы слишком унизительно. Хотя унизительней этой ситуации он не мог представить.       Чья-то плоть дальше кожи — настолько близко, настолько глубоко, что глубже только самые близкие, самые лучшие и страшные его ночные друзья. Ближе только разорвать парнишку на части и смыть в дырку в полу позади, там, где кабинки. Смешать с дерьмом, с собственной блевотой, мочой и смытой спидозной спермой.       Когда по телу начали проходиться только позывы и что-либо из нутра вырываться перестало, Арсений чуть ослабил хватку, но не отпустил. Держал скулящего парня одной рукой, вторую руку сполоснул от чужой рвоты, набрал ею всё ещё льющейся ледяной воды и несколько раз умыл. Антон захлёбывался, вырывался, крепко держась и отталкиваясь от раковины, но этого было мало. Действия руки он стал понимать чуть позже очень легко и, чтобы совсем не задохнуться, просто делал то, что нужно, то, что от него ждали. Понял, что сейчас нужно вдохнуть, а потом задержать дыхание и закрыть глаза. В следующий момент набрать грязными губами воды из чужой руки и прополоскать рот, выплюнув всю горечь. Арсений за всё это время больше ничего не сказал. Всё делал молча, резко и чётко, будто давно выучил, как это делать правильно.       Наконец всё закончилось. Арсений помог Шастуну выпрямиться и помогал держаться. Подхватил его рукой, которая была на шее, под подмышку, приставил к стене, выключил воду.       Антон не смотрел в глаза. Смотрел на шею, нос, рот, морщился от истерики и слёз, сжимал зубы, а пальцами сжимал гладкий пиджак. Пытаясь схватиться за складки, царапал ткань, скрёбся, как зверь, что падал и держался за последнее спасение. Его челюсть схватили, подняли и заставили посмотреть в глаза. — Ни хрена на человека не похож, — произнёс Арсений спокойнее. Выпустил всё своё разочарование, и теперь только ледяное спокойствие и отторжение было как сам собой разумеющийся факт на лице, — жалкое подобие.       Арсений не смущался и не обращал внимания на взгляды вокруг. Не все смотрели: кто-то был настолько пьяный, что не заметил, как мужчина в костюме выводит под руку, почти тащит на себе полумёртвого, с зелёным лицом юнца.       Антон еле ногами перебирал, но старался не быть обузой и просто шёл, куда его вели. А повели его в помещение для персонала.       По пути Попов попросил о чём-то шокированного бармена, но Антон не услышал, что именно, да и не пытался понять.       Небольшой коридор с парочкой курток на вешалках, три двери: прямо, направо и налево. Его повели налево. Там тоже три двери и в конце совсем малюсенького коридорчика — небольшая комната два на три метра примерно. С кухней, шкафчиками, обеденным столом и небольшим диванчиком. Арсений посадил Антона, как тряпичную куклу, на этот диван, но позвоночник совсем не держал, и парень тут же привалился к подлокотнику, а голову прислонил к холодной стене. — Мне плохо, — в очередной раз повторил Антон. Не понимал сам, зачем это повторяет, но понимал, что эти слова для него в новинку. — Если ты не прекратишь ныть, я вызову скорую и церемониться большой с тобой не буду, ты меня понял? — мужчина налил в большой стакан воды из кулера — горячей, — немного разбавил холодной, поставил на стол. С полки достал аптечку, а из неё — две пластинки активированного угля. Протянул Антону. — Пей. — Сколько? — Все.       Антон трясущимися пальцами под надзором Попова открывал по таблетке и пил по очереди. Удивительно, но уголь сейчас был таким приятным на вкус. Будто всасывал в себя всё плохое, что было внутри, очищал сразу же, как только оказывался во рту. Легче пока не становилось, но теперь он чувствовал себя не таким грязным. Униженным только и немного глупым. Слёзы иногда стекали по лицу сами собой. Прямо по впалым зелёным щекам и к почти сине-фиолетовым губам, вбирающим чёрные таблетки. — Знаешь, я какое-то время был уверен, что мозги у тебя есть, но, видимо, ошибся, — начал Попов. — Такую тупость и вообще полное отсутствие тормозов — это же ещё постараться надо найти, блять.       Антон молча слушал, смотря в стакан с водой. Что он мог сказать?       Арсений продолжил: — Ты мало того, что сам опозорился, так ещё и меня опозорил перед всем ебучим баром, ты это понимаешь? — он развернулся, держа руки сложенными на груди, прошёлся по комнате. — На кой хрен ты вообще припёрся?! — Антон впервые видел, как Попов кричит. С горящим пламенем в глазах и готовый подчинить себе всё, что не готово подчиниться ему по доброй воле. — Что тебе нужно было? На что ты рассчитывал? — Простите, — только и смог из себя выдавить Антон. Не скажет же, что просто хотел увидеть его. — «Простите»? — вскинул брови Попов. — Ты, на хрен, издеваешься? — Если вы хотите, чтобы я как-то вину искупил… — Шастун тут же себе язык прикусил, но слова назад не воротишь. О том, как противно и тупо звучала эта фраза, он не хотел думать, но всё равно думал.       Арсений на него смотрел как на барана. На тупого подростка, который слова совсем не понимает и не понимает, что сам говорит. Сделал пару медленных задумчивых шагов в сторону выхода. — Никогда таких вещей людям не говори, ты меня понял? — он строго взглянул на Антона, спрятав руки в карманы. — Искупление мне твоё на хуй не сдалось, ты и так готов мне жопу подставить без всякого искупления. Если я захочу, ты хоть прямо сейчас на колени мне тут встанешь, поэтому держи свой язык за зубами, ясно? Искупить он хочет, — снова злость и раздражение. — Сиди и никуда не шляйся. Туалет тут есть, — он стукнул ладонью по двери справа от себя и ушёл.       Оставил после себя тишину, приятный запах одеколона и много разочарования. Как легко, оказывается, было найти свою бездну, стоило просто сделать один шаг, не испугаться. Не пожалеть себя и своей души, не пожалеть того, что Антон выстраивал годами из того самого «ничего», из которого он состоял. Ни о какой самодостаточности и речи не шло. Можно было обманывать себя и людей вокруг, но Арсения ему обмануть не получилось. Нутро просило назвать это заботой. Оно хотело, чтобы Антон попросил, чтобы он стал мягким, податливым, отдал контроль. Нутро ликовало от этих мыслей. От эмоций, которые показывали в его сторону. Он действительно опозорился сам и опозорил Арсения, и за это было стыдно. Было стыдно за то, о чём ни разу не говорил, за то, о чём он просто думал. Его голову взломали, раскрошили молотком и достали всё, что пряталось там. Все желания и мысли. Оголили, выставили напоказ и оставили, даже не прикрыв ничем.       «На, любуйся тем, что у тебя есть, и я тоже полюбуюсь».       Щёки начали потихонечку гореть, когда в голове повторялись сказанные фразы. Не было в них вожделения за обличённый факт. Сейчас его и не должно быть.       Антон продолжал пить свой уголь и наблюдать, как поток сознания играет с ним в странную игру, где жестокое обращение даёт толчок в пропасть, в которую он бежал, расправив руки, как крылья.       Пару раз зашёл бармен, и один раз девочка-официантка. Девочка как-то с опаской на него глянула, но поздоровалась, а бармена зовут Саша, и он даже спросил Антона, как тот себя чувствует. Задал пару простых дежурных вопросов, улыбнулся и ушёл. Арсений больше не заходил, но Антон вздрагивал каждый раз, когда хлопала дальняя дверь, и надеялся зачем-то. Когда Саша зашёл в очередной раз, он протянул Антону маленькую бумажку и ручку, сказав, что Арсений попросил написать здесь свой адрес. Парень криво накалякал улицу, дом, номер подъезда и номер квартиры. — Квартиру не надо было, но ладно, — снова улыбнулся бармен и тут же ушёл, ничего не объяснив.       Время медленно текло в тишине и под мерное капание крана. Шаст себе ещё два стакана воды налил, потому что, как обычно, сушило во рту. Вскоре начало и в туалет гонять, и остановить этот процесс никак, потому что сухость была совсем нешуточная, игнорировать такое невозможно.       Антон не знал, сколько прошло времени и сколько он сидел в этой комнате. Иногда его вырубало на пару минут, но он вспоминал, где находится, и тут же дёргался, приходя в себя. Пил воду, держал кружащуюся голову за стену и пытался игнорировать недомогание. Могло бы быть и хуже. Впервые кто-то видел его в таком состоянии и что-то предпринял насчёт этого. Почти впервые. Один раз только, когда под маркой Антон словил бэд-трип и чуть не выбросился из окна, Димка его спас. Им было по пятнадцать. Дверь хлопнула, и явился Попов. Уставший, раздражённый, с синяками под глазами. Но уже не такой агрессивный: видимо, сил на это не осталось. Тут Антону стало по-настоящему стыдно, как никогда не было. В груди защемило ко всему прочему. Гадко было как телом, так и душой. — Собирайся, — сказал он коротко, но потом подумал и добавил: — Встать можешь?       Антон кивнул. Дотянулся до стола, поставил стакан и медленно встал, придерживаясь за подлокотник. Ноги ватные, но передвигать ими можно, да и руки он уже чувствует достаточно хорошо. Прихватил свою куртку, которую Арсений взял, когда они из туалета выходили. — А куда мы? — чисто из интереса. — Пошли, — Попов пошёл в сторону выхода, придерживая дверь для Антона, и вопрос проигнорировал.       Мужчина тоже взял свою куртку с вешалки в коридоре и стал одеваться. Антон не понял, что происходит, и глянул на часы. Время всего двенадцать, начало первого. — А вы куда? Время же мало, вы говорили, что до двух работаете. — Слишком много вопросов задаёшь.       Больше Антон ничего не спрашивал. Наблюдал, как Арсений делает какие-то записи в журнале, лежащем на коробке с пожарным шлангом. Потом они вышли, Арсений попрощался со всеми, отдал ключи Саше и поблагодарил его, пожелав хорошего закрытия.       «Из-за меня, кажется».       Антон и Арсений вышли на улицу. Парень куртку надевать не стал: хотел, чтобы свежий воздух его обдул и помог научиться дышать. Свежо было и приятно, даже несмотря на то, что холодно.       Прямо у входа стояло такси. Арсений подумал пару секунд, засунув руку в карман, но потом высунул обратно и подошёл к задней двери автомобиля, открыл дверь. — Залезай. — Куда? — спросил Антон, надеясь, что ему точку назначения всё же назовут. — Залезай, кому говорю.       Страшно стало ужасно, до паники. Казалось бы, ничего сложного в том, чтобы ответить на такой вопрос. Арсений вредничал. — Просто скажите, куда меня повезут, и всё, — в стеклянных бесцветных глазах читалось сожаление и немая искренняя просьба. — Домой. Адрес я по-твоему зачем спрашивал? Лезь давай, холодно, — Попов отвернулся, будто бы пытаясь что-то разглядеть, не намереваясь больше объясняться, но и этого хватило.       Антон залез на заднее сидение, поздоровался с таксистом. На его удивление, Арсений открыл дверь переднего пассажирского сидения рядом с водителем и тоже сел. Машина тронулась с места.       Шастун больше не стал ничего спрашивать. Откинулся назад, тихо сопел и смотрел в окно на проплывающие мимо палатки, табачки и аптеки. Обида в груди нудела, как ополоумевшая, а кроме желания залезть под одеяло и спрятаться ото всех, ничего и не было. Пусто внутри. Во всех смыслах. Потрепал его собственный организм, не оставив сил. Антон смотрел на чёрные волосы впереди, на торчащие из-за сидения плечи. Видел в них сейчас единственную опору. Сильную, серьёзную, ту, которая не сломается. Но и стабильность наличия этой опоры сейчас была очень сомнительной теперь, особенно после случившегося. Антон очень надеялся, что его не бросят.       Вдали мелькали фонари, другие автомобили, редко люди и окна многоэтажек, но вскоре пропали, потому что машина свернула во дворы. Долго петляла, пробираясь, как сквозь дебри, по знакомым улицам. По повреждённому асфальту с вырванными кусочками, с большими камнями, выбоинами и по жухлым опавшим листьям, которые никто никогда не убирает. Вскоре они завернули за угол и остановились у нужного подъезда. Дорога заняла не больше пяти минут.       Арсений расплатился с таксистом, вышел из машины, и Антон — следом за ним.       Автомобиль сорвался с места и оставил двоих наедине с чернотой. Парня начало снова потряхивать. Он посмотрел на Арсения вопросительно, пытался прочесть в глазах его намерения. Не пытался гадать сам, потому что откровенно не понимал этот вечер. — Долго стоять будем? — спросил наконец Попов. — А вы тоже пойдёте? — какая-то непонятная воодушевлённость вместе с нервозностью ворвались в голову. — У меня там мама просто и… А вообще, холодно, конечно, да, ну и такси уехало… — тараторил как дурачок невнятно и чувствовал себя неловко.       Арсений только вздохнул: — Пошли уже. Доведу тебя до кровати, а то свалишься ещё по дороге.       И ни капли раздражения.       Антон пошёл первый, достал из кармана ключи и открыл подъездную дверь. В ночи не так страшно было с кем-то подниматься, а вот в одиночку, как это было обычно, — страшно. В углу около батареи лежал Виталик — тот, который бомж. Антон давно его не видел и, если честно, не чувствовал. Воняло в подъезде нещадно. Где-то крыса пропищала, а пока они ждали лифт, слышали ругань где-то со стороны дверей. Дом встречал нового гостя со всеми своими законными обитателями и их жизнями.       Они поднялись до нужного этажа. Антон, пока они стояли в лифте, всё пытался высмотреть на лице Арсения какие-то эмоции, но анализу оно никак не поддавалось. А ещё он надеялся, что мама спит.       Квартира была тихой и тёмной. Парень впустил Арсения, прикрыл дверь и тут же включил свет. Сразу почувствовал себя как не в родном доме, а в гостях. Ощутил кожей, как темнота вокруг чувствует чужого и принюхивается, приглядывается. Примет или не примет — неизвестно. И как себя поведёт, — тоже. — Вон там моя комната, а дальше родительская, — он указал на дальнюю дверь, — мама, кажется, спит. Не шумите, — парень понимал, что в словах нет смысла, потому что она всё равно не услышит. Её не будили даже самые громкие звуки, что уж говорить о каких-либо звуках от одного постороннего человека.       Арсений всё ещё стоял около двери в своей куртке, неподвижно на него смотрел. Сверлящий, почти убийственный и до невозможности уставший взгляд, как у мёртвых ночных кошмаров, даже свет не помогал. Сам Дьявол во плоти, ей-богу. — Не смотрите так, хуже уже не сделаете, — парень поплёлся в сторону кухни. — Хуже уже некуда. — Ты так в этом уверен? — тихо спросил Арсений и всё-таки снял куртку, пошёл следом за Антоном.       Оттолкнул его от столешницы, одним жестом головы приказывая сесть, когда тот без всяких вопросов достал две чашки. — Тут? — Попов положил пальцы на ручку полки и на утвердительное «Ага» открыл, доставая два пакетика чая. — А вы так хотите, чтобы мне стало хуже? — продолжил тему Антон. Смотрел, как мужчина рыскает по ящикам, и направлял его к нужному. «Выше», «ниже», «правее», «глубже»… Последнее было его собственной мыслью. — Я не хочу таких представлений, как сегодня. — А утреннее представление вам понравилось? — съязвил Антон, потому что и так уже всё понятно всем. Чего душой кривить. — Я всё жду, когда ты начнёшь ко мне на «ты» обращаться, но, видимо, не дождусь. — Вы на вопрос не ответили.       Попов легко улыбнулся, но Антон этого не увидел, потому что чайник уже закипел и мужчина заваривал чай. — А тебе понравилось? — он поставил две чашки на стол, сел напротив, на место, где обычно садился отец. — Сами же знаете ответ, зачем спрашиваете? — мальчишка опять сидел с обиженным кислым лицом. — То есть ты мне цирк из-за этого устроил? — Арсений к своему чаю не притрагивался.       Сел немного боком, сложил ногу на ногу. Интеллигент хренов.       Объяснения в голове были, но говорить их Антон не спешил. Сам для себя все эти вещи никак не мог принять, а тут ещё перед кем-то надо объясняться, поэтому он просто молчал. Лучший выход. — Если опять будем в молчанку играть, я уйду. — Уходите, — приятно было припомнить. Одновременно и горько, и приятно. — Как скажешь, — равнодушно ответил Попов, сделал глоток чая и встал со стула. Даже не обернулся, пошёл прямо по коридору и, кажется, действительно намеревался уйти.       Антон ждал. Ждал и надеялся. Верил, что сможет себя пересилить или что Арсений просто с ним играет, но одной веры было мало, а сила духа осталась в той раковине в баре. Но Арсений действительно играл с ним даже после всего, что случилось, ведь жалость тут ни к чему: ею ничего не добьёшься. Только радикальные методы и манипуляции.       Когда неосязаемая горечь поднялась к самому горлу, а в груди защемило невероятно остро, Антон не выдержал. Сдался в очередной раз. Резко встал, да так, что в глазах всё потемнело. Пошёл за Арсением и на полпути остановил его, смяв пиджак на плече, попытался развернуть. — Не надо, — просьбы он старался вложить как можно меньше и больше — намерений и желаний. Только зачем — не совсем понятно. В голове искрилось и загоралось очень быстро, на обдумывание времени не хватало.       Антон взял пальцами чужие запястья, придержал совсем неуместно и неумело, потому что не знал, как вести себя с мужчинами. Эту роль он пробовал на вкус впервые и ощущал странную власть над собой, похожую на отеческую. Она была лучше, трижды мощнее и дарила больше эмоций, чем за все прошедшие годы. Парень потянулся резко, сам не успев осознать происходящего, и не дал этого сделать Арсению. Стукнулся губами о чужие губы и прикрыл глаза. Получилось немного мимо, смазанно и нелепо, но приятно и эффективно. С капелькой отчаяния. Мужчина отвечал чуть больше секунды, а после остервенело вывернул запястья и стукнул парнишку спиной о стену напротив с глухим звуком, руки, как гвоздями, прибил к стене своими ладонями. Рост почти одинаковый, но силы в мальчишке дай Бог четверть всей силы самого Арсения. В его возрасте у пацанов в этом плане дури должно быть куда больше, по крайней мере, чтобы легко вырваться. Хотя он и не особо пытался. — Пыл умерь свой, — говорил он спокойно, вопреки горячности ситуации, и видел, как Антона потряхивает. Огромные синяки под глазами, полопавшиеся капилляры в глазах, нездорово широкие бегающие зрачки (насколько можно было разглядеть в полутьме), дрожащие пальцы — всё это делало его похожим на сумасшедшего или на загнанного в угол зверя. — Угомонись, я сказал.       Антон часто дышал, сопя носом. Сначала озлобленно, остервенело. Гримаса на лице грозила стать истерикой, но что-то её сдерживало. Совсем всё было плохо, а тот пытается что-то из себя строить. Стоял, пришпигованный к стенке, и безумствовал. То тянулся к губам мужчины, то руками дёргал. Головой мотал, скалился. — Просто объясните мне, — еле выговаривал он. Хотел положить голову на плечо, хотел спрятаться. — Антон! — Арсений привлекал к себе внимание, пытался удержать душу в брыкающемся теле. Та хотела вырваться к чёртовой матери и улететь, прихватив с собой здравомыслие. К ним, видимо, придётся быть осторожнее. — Антон, посмотри на меня… Антон, успокойся.       Попов всё повторял эти фразы, пытался поймать взгляд. Приближался плавно, переходя на шёпот, и это помогало. Редким случаем, когда удавалось поймать зелёные глаза, в них проскакивало что-то от ребёнка, кричащего внутри. Парня медленно отпускала та чернь, что сидела в его голове, и чем ближе они были друг к другу, тем меньше Антон брыкался. Когда шёпот стал совсем тихим, Арсений нежно коснулся губ и утопил последнее из десятка «успокойся» в поцелуе.       У Антона плыли стены, в которых кричали лица. Плыло его собственное тело и единственное живое лицо перед ним. Он боялся, что это лицо перестанет быть живым, что оно исчезнет, что пропадёт тепло, исходящее от него, потому что ночь не могла быть такой реальной. Ночь прятала сюрпризы для него, она таила в себе страх и полубессознательные бредни, и кто знает, каким станет следующий такой подарок от неё? Он не спал больше суток, почти не ел и получил интоксикацию. Организм перестал его слушаться, обмякли все конечности, нервная система измотана донельзя, и, казалось, малейшее дуновение сквозняка — и всё, что связывало его с реальным миром, рассыплется в пыль. Он уплывёт в вакуум и там же задохнётся.       Он отвечал слабо, потому что сил не было на большее, а Арсений ничего и не просил. Был абсолютно не тем человеком, который грубил ему в баре. Эти два образа слабо стыковались между собой, как две разные противоположные маски.       Самое странное и, наверное, страшное, что Антон нуждался в обеих.       Спокойствие начало приходить с шёпотом и губами. С несколькими мягкими прикосновениями, которые творили чудо, как травка. Как укол с успокоительным, которые давно кололи маме врачи, приезжающие на скорой. Здравомыслие к нему вернулось на какой-то нещадно маленький процент, но и этого хватило, чтобы прийти в себя, понять всю реальность происходящего и вспомнить себя самого. — Вот и хорошо.

***

      Антон безжизненной жижей лежал на своей кровати. Смотрел в потолок, рассматривал подробнее любимую трещину в углу. Арсений стоял у стола рядом с его кроватью и смотрел в окно, думал о чём-то. Его пиджак валялся на спинке стула, там же, где и толстовка Антона, прямо на ней. Укрывал собой белую старую тряпку. На столе горела лампа. Антон её тут же включил, как только они вошли. Арсений понял, что эта лампа могла бы быть для мальчишки Богом. Спасающим, защищающим. Как часто он отворачивался от своего Бога? От того, что дарило ему чистый разум и умиротворение, что позволяло ему находиться наедине с самим собой. Нетерпение просило попробовать, провести эксперименты, но здравый смысл был против, потому что сейчас это совершенно неэффективно. Потому что так можно сломать то хрупкое, что оставалось в нём.       За окном первые часы ноября. — Я вам нравлюсь?       Арсений думал. Не о любви, не о симпатии. О чём-то другом. — Ты меня раздражаешь, — пожал он плечами. — Бесишь. Я тобой увлечён и заинтригован. В тебе столько грязи, столько непонимания, отчаяния. Твоя деструктивность и твои страхи не дают мне покоя. — Хотите сказать, что боитесь за меня? — Антон повернулся на бок, смотрел снизу вверх на высокую фигуру в белой рубашке. Сначала блуждал взглядом по лицу, а после — по тонкой руке, находящейся на уровне его собственных глаз. — Я боюсь, что в погоне за ощущениями ты растеряешь то, что меня в тебе так привлекает, — Арсений опустил взгляд ровно в тот момент, когда Антон осторожно коснулся его пальцев, — то, что заставляет меня каждый раз хотеть перейти черту. Твою. — И что это? Та самая тьма? — хохотнул парень, припомнив недавний разговор. Оказался прямо в том разговоре, будто нырнул в него и через секунду снова вернулся в момент настоящего. — То, что ты сам когда-нибудь мне покажешь.       Оба зачарованно смотрели на движения Антона. Он гладил чужие пальцы, переплетал со своими, поглаживал красивое запястье в лёгком обрамлении чёрных волос. Это было красиво, элегантно, притягательно. — Почему «когда-нибудь»? — он вновь перевернулся на спину, потянул руку на себя и положил ладонь на свою грудь в чёрной футболке. — Потому что сейчас ты почти сломался.       Тишина и ощущение неравномерно и ускоренно бьющегося сердца под рукой накрывали с головой. Желания просыпались, копились в голове и внизу живота, но сила и самообладание не давали сорваться, потому что это было правильно. Потому что это как инвестиция в своё же будущее удовольствие. — Так давайте до конца. Я хочу.       Попов присел на кровать. Рука гуляла по юношеской груди, очерчивая нечто слабо похожее на мышцы. Спускалась на живот и медленно оглаживала бока. Его тело, обессиленное и полумёртвое, слабо трепыхалось, как умирающий мотылёк, который по привычке, увидев свет, тянется к нему. Только откуда такое желание тянуться к свету, если всё в нём говорило о полном отсутствии этого самого света в его жизни?       Антон прикрыл глаза, потому что смотреть на свет было чертовски больно.       Арсений пальцем подцепил край футболки и провёл ладонью по коже на животе. Та моментально покрылась мурашками. Вся в просвечивающихся красно-фиолетовых капиллярах и кое-где — сине-зелёных венах, как рисунки на коже. Такая горячая, будто у него температура, а конечности — ледяные. Всё его тело, вся его фигура будто наглядный пример пост-мортем* — так и хотелось запечатлеть в своей памяти. Но по артериям его текла кровь, и грудь поднималась и опускалась от вздохов. Живая иллюзия сна во плоти. Имитация живого человека.       Ответа мальчик не дождался и продолжил сам: — Она всегда со мной. Она никуда и никогда не уходит. От неё спасает свет. — Я знаю.       Ласки продолжались. Горячие, но при этом нежные и невинные. Антон наконец-то захотел уснуть. — Я готов повторять это снова и снова, — шептал Антон. — Ценой своей жизни, потому что это не имеет никакого значения. Потому что вы сами даёте мне все эти ощущения. — Я — не причина твоей деструктивности. — Вы её кормите. — Она тебе не понадобится. Я заберу её. Свет станет ненужной обузой. — Тогда забирайте. И контроль можете забирать. — Я его уже забрал.       Рука коснулась горячей костлявой груди. Антон ушёл в пустоту.