Под кожей наших панелек

      Иногда момент просто не приходит. Ты будешь тянуть, ждать, когда он явит себя, но он всё молчит и скрывается. Заставляет тебя сгорать от нетерпения, доводить до состояния одержимости. Ты будешь оттягивать сладостные чувства ради этого момента, будешь мучить себя, хныкать, а потом сорвёшься. С головой утонешь, потому что помнишь то ощущение, которое дарило тебе Оно в нужный Момент. Потому что терпеть будет уже невозможно.       Комната меняла свои очертания и свой цвет. Переливы пурпурного, синего, зелёного и ярко-алого меняли лица по щелчку пальцев. Можно было смотреть в глаза родному человеку и видеть странного незнакомца, черты которого сменяли друг друга, особенно на алом. Электронная музыка звучала громко и плавно. Тела лежали, стояли, плыли. Антон развалился звёздочкой на разложенном диване Димы и смотрел, как переливы люстры отражаются на потолке. — Хорошо? — Серёга шлёпнулся рядом, чуть не нырнув носом в диван. — Огонь, да? — он глупо смеялся и шлёпал Антона по плечу. Его довольная лыба и зрачки по пять копеек выглядели подозрительно гармонично с ним самим. — Ага, — у Антона сил не было на адекватный ответ, потому что его мутило после того, как они все сходили покурить на балкон. — Вот так бы почаще, да? — Ага. — Тох, а сходим на подкоп? Поз кое-что годное надыбал, — Серый улёгся рядом. — А он сам с тобой чего не сходит? — Антон едва языком перебирал. — Я уже был один раз, как-то не понравилось. — Тох, ну чего ты опять как крыса? Тебе сложно, что ли?       Антон закатил глаза и вздохнул. Матвиенко этого не увидел. — Я же тебя не прошу одного идти ночью в лес. Мы вдвоём пойдём, я лисичку* с собой возьму, всё будет нормально, — продолжил он и снова стукнул по плечу. — Когда? — идти не хотелось от слова совсем, но спорить с Серёгой себе дороже. — Пока не знаю, через неделю где-то. Дима маякнет, как будет инфа. — Ладно. — Круто, забились, — очередной удар по плечу. Антон подумал, что Матвиенко свалил, потому что тактильные ощущения притупились и непонятно было, покачнулся ли диван от потери второго тела или это в голове у Антона что-то покачнулось.       Но тот всё ещё сопел над ухом. — Хватит меня крысой называть, — спустя пару битов молчания попросил Шастун. Сейчас это очень нужно сказать. — Заслужил. — С чего это вдруг? — удивился Антон. — Ведёшь себя так. — Это как? — Ну сливаешься постоянно куда-то и ничего не говоришь. Особенно в последнее время, — абсолютно обыденно проговорил Серый, разве что немного с наездом, — вообще на нас забил. Отстранённый какой-то, будто мы вообще не друзья.       Антон помолчал немного. — У меня что, не может быть своих дел по-твоему? — обида была и на нетактичного Серёжу, и на факт того, что нельзя ему ничего рассказать. Можно, конечно, но последствия у этого непредсказуемые. — Ну так ты расскажи, в чём проблема-то? — для него это была какая-то очевидная истина. — Чего у тебя там такого, что ты даже не рассказываешь?       В голове у Антона пустота абсолютная. И рассказать нельзя, и промолчать будет странно. Безвыходность какая-то. Потолок такой красивый. — Это не так важно.       Тот засопел громче. Злиться начинал. — Мы с начальной школы дружили с тобой, — в его голосе появилась обида, а Антон сразу подумал о Диме, с которым они знакомы меньше, но дружат намного теснее. — Серёг, и сейчас дружим. И будем дружить.       Антон чувствовал, что на них кто-то смотрит, но не слышит из-за музыки. Скорее всего, это был Позов. Чувствовал ли он вину за то, что знает? Наверное, понимал, что им заменили другого человека. Частично заменили, но всё же. Не бывает, что для каждого в жизни найдётся одинаково места, — кем-то приходится жертвовать. В конце-то концов, Серый сам виноват. — Достал ты со своими тайнами, Шаст, — Серый стал громче и приподнялся, чуть пошатнувшись. Дима, до этого наблюдавший исподтишка, насторожился. — Виталик тоже перестал с нами общаться, — Шастун всё на потолок смотрел, говорил монотонно и почти не реагировал эмоционально. Матвиенко это выбесило окончательно. — Да хорош стрелки переводить! Мы сейчас про тебя говорим! Чё ты там, в порнухе снимаешься? Героин колешь? — Серый, угомонись, — встрял Дима, пока Антон мечтал раствориться и не появляться. Сил не было. — Чего ты к нему прицепился? Не твоё дело, чем он занимается. — А ты вообще завались! Нашёлся тут, — рявкнул на него Матвиенко и продолжил: — Чё ты, сука, — крикнул он на Шастуна, — говори!       Серёжа вскочил с дивана, встал в позу. Агрессивный, глаза краснющие и челюсть гуляет. Напоминал сейчас тех самых бугаев, которые всем подряд морды бьют. Дима даже музыку выключил, но от этого стало ещё хуже: нависло напряжение. Марина, которая до этого сидела рядом с Серёжей, вышла, потому что испугалась. А тот даже не заметил: настолько был поглощён своей злостью. — Смотри на меня!       Матвиенко дёрнулся и схватил Антона за плечи: хотел заставить его встать и наконец вести нормальный диалог, хотя такие методы совсем не попадали под определение «нормальных». Антон сначала зажмурился, потому что не успел сообразить, и, только когда напряжение стало плотным настолько, что грозило лопнуть, начал вырываться, едва контролируя свои руки.       Дима рванул с места и попытался отцепить руки Серёжи от рубашки Антона, но тот крепко держал его. — На кого ты, крыса, друзей променял?! — он кричал так, будто давно уже всё знал, кричал, и из его рта вылетали брызги слюней. — Говори! — Отъебись от меня!       Шастун толкнул Матвиенко с такой силой, что тот с грохотом врезался поясницей в рабочий стол, чуть не повалив компьютер. Дима, который держал друга всё это время, успел отстраниться и теперь шокированно переводил взгляд с Серёжи на Антона. — Не твоё собачье дело, понял? — сам Антон — безмолвная буря, невидимый смерч, а глаза его холодом горели. Руку поднеси — тут же почернеет и отвалится.       Серый громко пытался восстановить дыхание и не мог себя удержать, воздуха ему не хватало, потому что тело требовало выпустить это. Смотрел на Антона, будто давал ему смачного тумака в нос одним взглядом. Они смотрели друг на друга пару секунд, потом Серый едва заметно закивал и произнёс: — Променял всё-таки.       Антон не помнил и не слышал, как выбежал из комнаты, громко приложив дверью о стену. Не подумал о том, что может остаться вмятина. Он сейчас вообще ни о чём не думал, а только злился на Серого и на себя. Потом пытался всё понять, что же его злит больше: то, что Матвиенко такой идиот, или то, что сам факт наличия у него маленькой тайны вдруг выставили на обозрение.       Как назло, природа решила разгуляться: с неба не то дождь лил, не то снег. Всё это мерзкое месиво сыпало прямо в лицо, кололо его неприятно мелкими иголками, заставляя морщиться.       Антон шёл, куда ноги ведут, а вели они не к какому-то конкретному месту, а петляли вокруг домов по знакомым улицам района. Парень минул школу, прошёлся до конца длинного парка, всматриваясь сквозь решётку, ограждающую его от проезжей части. На большой поляне и по дорожкам кое-где бегали несколько детей. По краям дорожек, как воробьи, собрались их родители под грибками-зонтиками и по очереди звали своих чад к себе, потому что холодно и поздно. Спокойно гуляли только одиночки с собаками.       Антон чувствовал себя кинутым.       На улице темно, а в солнечном сплетении так тепло и мягко, несмотря на произошедшее. Момент был в это время. Он пришёл в такое отвратительное состояние, но оттого и был ещё более приятным. Драматизм придавал ситуации ещё большего кайфа, пока вместо музыки в замёрзших ушах не послышался звонок телефона. Звонил Арсений. — Здрасьте, — выпалил Антон тут же, стоило собеседнику открыть рот для приветствия. Обезоружил его и подставил самого себя. — Занят? — голос на том конце провода вытачивал резные красивые слова из камня — чётко, красиво, лаконично. Антон был рад его снова услышать. — Ну если шатание по дворам под дождём это «занят», то да, — Шастун нервно хохотнул. — Ясно, — холодно проговорил мужчина. — Слушай, мы тут с Аней сидим у меня, не хочешь зайти?       Такое предложение могло бы показаться подозрительным, но не в том состоянии, в котором сейчас был Шастун. Сердце забилось ещё быстрей, будто влили адреналина в кровь по самые края. — Очень хочу, — Антон шмыгнул носом. Холод чувствовался отдалённо, словно не в своём, а в чужом еле, которое он ощущал по какой-то причине. — Чудно. Ждём.       Арсений сбросил вызов, не дождавшись ответа.       Дыхание стало глубже и чище. В голове просветлело резко, и парень направился прямиком в противоположную от парка сторону, к дому Попова.       Дошёл быстро. За пятнадцать минут. Через двадцать уже звонил в звонок, потому что ещё пять минут ему понадобилось на то, чтобы более-менее успокоить дыхание и немного обсохнуть от пота.       Попов встретил его с серьёзным лицом. Долго смотрел в глаза всё ещё тяжело дышащего парня, похожего на облезлого дворового пса, и не пускал в дом. Таким местные мальчишки подпаливают хвосты и кидаются камнями, а те, в свою очередь, становятся шуганными и на каждое движение рычат в ответ. Таких сдают в питомники. Таких ведут к ветеринарам, лечат, а потом усыпляют, не найдя хозяев. — Проходи.       Антон испугался поначалу, но потом стало всё равно. Хуже уже не будет. Хуже для него и быть не могло. Он зашёл и заглянул в кухню: та пустовала. Во всей квартире тишина, будто никого больше и не было. Свет тоже горел только на кухне. — А Аня где? — девушки нигде не было. — Ушла недавно, — как и следов её присутствия.       Он всё думал, стоит ли Арсению верить насчёт Ани. Ведь у него не было особой надобности врать.       Антон стоял посреди коридора, нервно потирал кисти рук и непонимающе-выжидающе смотрел на Арсения. Было немного стыдно увидеть его снова, в глаза смотреть.       Последняя их встреча началась тошнотворно во всех смыслах, а закончилась волнительно. Какой спектр эмоций… Может, повторить? — Пойдём, чего стоишь? — лицо Попова было странным и выдавало какие-то нечитаемые эмоции на стыке ярости и исключительного спокойствия. Антон ждал каждого последующего момента, потому что был уверен, что что-то случится, но ничего не случалось.       Игра в сапёра, только ходы совершались сами собой.       Арсений молчал. Налил чаю, предложил ужин, но Шастун отказался, соврал, что дома поел. Руки у него немного тряслись после стычки с Серёжей. А может, и не от этого. — Как чувствуешь себя? — Нормально. — Как в школе дела? — Тоже нормально… — вопросы были из ряда вон странные. Арсений таких никогда не задавал, — вы меня зачем позвали? — А что, не стоило? — двинул бровью Попов и положил ногу на ногу. Сидел полубоком за столом напротив Антона с ровной спиной, выглядел так, будто на совещание какое-то пришёл. Помимо одежды. Она была домашняя. Весь в чёрном, волосы чёрные и только грёбаные глаза голубые. Сейчас на фоне всей этой темени они смотрелись как линзы. — Не знаю. Вы мне скажите.       Попов шумно вдохнул: — Мне казалось, ты поумнел после того, как проблевался у меня на руках.       Очень тактично. Парень отвёл взгляд, но нашёлся ума не закатить глаза. Посчитал, что это действие может иметь нехороший исход. — У меня этот момент в памяти как-то не очень отложился, — врал. Сморщился показушно, осмелел и на секунду всё-таки в глаза взглянул, — зато, как вы у меня дома были, помню очень хорошо. — Смелый стал? — Арсений улыбнулся краем губ, встал с места, отчего у Антона сердце ухнуло в пятки. Мужчина сложил руки на груди и принялся мерить кухню шагами, поглядывая на балкон. — Опять допрос? — Шастун почувствовал, что оба они приближаются к невидимой точке, и подумал, что нужно бы ускорить этот процесс. — На хрен я вообще пришёл…       После этих слов Антон встал со стула, ощущая, как вокруг него воздух плывёт, как в голове Попова закипает злоба, неверие. Он ожидал покорности и слепой ведомости прямо сейчас, но Антон не так прост, ему мало. Оба сраные манипуляторы. В груди что-то просилось наружу, похожее на крик и на стон одновременно, оно просило продолжать. Это что-то он блаженно выдохнул вместе с воздухом, который выбил из лёгких Арсений, схватив за руку и больно приложив о стену. Спина заныла и будто закостенела. — Ещё одна подобная выходка — и разговаривать я буду по-другому, ты меня услышал?       Лёгкая улыбка и стеклянные зелёные глаза. Лезло из него это и не останавливалось. Второй раз за день быть почти избитым — определённо успех. Антон засмеялся.       Выбешивал окончательно.       Арсений крепко сжал пальцы на его предплечье и дал хорошую затрещину по лицу. Думал, что это парня угомонит, но Антон засмеялся ещё громче. — Вы знаете, у меня прямо дежавю! — крикнул он в лицо Попову. — Смотрите, история повторяется, ха!       Та же рука, что дала затрещину, начала шариться по карманам. Передние карманы, задние, карман рубашки — всё пусто. — Ты мне никто, — прошептал Антон, широко улыбаясь, радовался тому, что выплюнул ему это мерзкое «ты». Усиливал намеренно свои эмоции, потому что в нём они уже не помещались. Их было много, и все они не находили выхода. Никто не помогал достать их и разложить по полочкам, никто не помогал вытащить его самого. — Ты мне никто, ты мне никто, ты мне никто! — повторял он как мантру, пока руки Попова гуляли по его телу.       Рука коснулась самого маленького кармашка на джинсах, который едва заметно выступал бугорком. Антон почувствовал, как Арсений с трудом суёт туда два пальца, и задвигал бёдрами, пытался вырваться, отстраниться, но всё впустую. В руке у Арсения были два грамма фена, которые ему Дима дал. — Вот эту дрянь ты нюхаешь, да? — Оставь меня в покое… — Шастун бесился, выплёвывая слова в лицо. Его сейчас как без воздуха оставляли. — Надолго хватает, м? — мужчина тряс зип-локом перед лицом Антона издевательски, как приманкой. — На пару дней? — Оставь меня в покое! — снова крикнул Антон, кривил и вырывал одну руку, второй пытаясь отнять зип-лок. Подумал, что мог бы ударить ногой, отнять и убежать.       Движения происходили странные, ломаные и отрывистые. Попов пытался одновременно и Антона держать, и открыть дверь в туалет. Сто раз получил локтём в бок, в живот и вообще куда приходилось. Неудобно было из-за того, что они одинакового роста, хоть пацан и был очень слабым и неуклюжим.       Антон сразу понял, к чему идёт дело. — Отдай, пусти меня! — он тянул пальцы, пытался отнять пакетик, кричал, захваченный истерическим состоянием. — Отдай и пусти меня, я больше никогда не приду, отдай! — в ход шло всё, даже откровенное враньё, но кто знает…       Когда белый как снег порошок посыпался вниз, прямо в дыру унитаза, Шастун замер. Только что вместе с дерьмом смешали то, что он когда-то заработал.       Попов воспользовался его секундным шоком и отпихнул. Грубо. Парень обессиленно вывалился из узкого туалета, больно ударился боком о ручку двери и упал на пол в коридоре, прислонился к стене. Спина и руки всё ещё саднили. Сто раз уже пожалел, что пришёл. Лучше бы его Серый избил.       Он сейчас ненавидел Арсения больше всех на свете.       Мужчина высыпал остатки, чтоб уж наверняка, вышел из туалета. Посмотрел на распластавшееся на полу скрюченное в неверии и истерике тело с таким презрением, что хоть вешайся. — Мы когда с тобой познакомились… — Антон шмыгал носом, — ты меня спросил, зачем я с тем мужиком в туалет ходил.       Антон демонстративно выдержал паузу, ждал, когда Попов сам догадается, впадёт в состояние шока, но тот спокойно слушал, потому что давно уже обо всём знал: не идиот. — Я сосал ему. За деньги. Чтобы потом ты выкинул эти деньги в унитаз, — по щекам текли слёзы. Было больно и обидно, хотелось наговорить как можно больше гадостей. — Я сосал грязный вонючий член, а ты всё с дерьмом смешал! — голос Антона сорвался.       Арсений молчал. Его зрачки почти не двигались. Потом он посмотрел в сторону, будто вспомнил о чём-то, подошёл к вешалке в прихожей, достал бумажник из кармана куртки и вернулся к Антону, чтобы вновь над ним нависнуть непоколебимой статуей.       На пол упала пятитысячная купюра. — Приступай.       Шастун замер. Руки вместе с ногами закоченели. Он смотрел на суровое лицо и не видел в нём ни шутки, ни какого-либо намёка на несерьёзность. В груди закололо сильнее, чем когда-либо. Это то, о чём он думал и чего хотел, но только не так, как рассчитывал. Унижение, которого был достоин только он. — А тот мужик мне десятку заплатил, — горько, как после тошноты, и в горле ком.       Без единой эмоции Арсений снова залез в бумажник и кинул ещё две купюры по пять. Плата за рот исключительного куска дерьма, до которого снизошла аристократично-извращённая злоба. Ниже уже некуда, ниже только дно пробить и прямиком в ад.       Антон попытался успокоиться, потому что спазмы заставляли хныкать. Потому что не получится ничего сделать в таком состоянии. Потому что ему нужна была всего минута, чтобы понять, хочет ли он так или по-нормальному, как у всех людей. Он сидел и завороженно смотрел на валяющиеся на полу деньги.       Но голос сверху поторопил: — Мне долго ждать?       Времени на подумать ему не дали, а собственная рука уже жадно убирала приличную сумму в карман. Последний шанс на то, чтобы остановиться, был потерян. Он сам себя загнал в эту клетку, а ключ выкинул в пропасть. Плакать от этого хотелось только сильнее.       Антон выпрямился на коленях перед промежностью Арсения, а тот упёрся руками об обе стены по бокам, внимательно наблюдал свысока, как на зверушку в цирке. Парень посмотрел в ответ щенячьими глазами, будто ждал, что его пожалеют, но не тут-то было. — Я думал, ты лучше, — сказал мужчина. — Я тоже так думал, — голос у Антона хрипел, пришлось прокашляться. Он всё тянул, потому что не хотел рушить то, что сейчас было у них с Арсением. Невинная, но горячая, с налётом безумия прелюдия, которую можно продолжать вечно: не надоела бы.       Мальчишка судорожно пытался понять, что держит его за собственную адекватность. Копался в своих мозгах, как в земле, пока рука его медленно тянулась к паху. Простые домашние треники достаточно плотно облегали, очерчивая форму члена, а его собственному члену хватило одной мысли, чтобы пустить в мозг свой природный наркотик, который кружил голову вкупе с амфетамином в крови, умножая ощущения в десятикратном размере.       Низко, мерзко, желанно.       Тёплая плоть под штанами набухала, и Антон это чувствовал, поглаживая её ладонью. Вверх он смотреть боялся, но вместе с тем желал этого. Знал, что на него смотрят. В голове проносились сценарии, отключая зрение, кружились, в них мелькали чёрные тени и звучали страшные кричащие звуки.       Антон был рад, что его больше не торопили. Он хотел прочувствовать вступающее в силу блаженство, он хотел ощутить своё и чужое тело. Возбуждала мысль, что у него нет путей отхода. Ему заплатили деньги, как шлюхе, и он обязан эти деньги отработать. В штанах стало чертовски тесно. Голова гудела от противоречий в ней.       Мальчик стянул треники и услышал вверху тихий выдох. Провёл дрожащими руками по бёдрам, чуть не царапая, просто потому, что хотел этого. Потянулся вперёд, едва коснулся губами члена через чёрные боксеры. Изучал очертания форм — как слепой, на ощупь. Яйца, выпирающая длина, крупная головка, которую уже можно обхватить губами, если постараться. Мальчик заскулил едва слышно, внезапно даже для себя, ожидая услышать ответной реакции. — Чёрт бы тебя побрал, — зарычал Арсений.       Антон начал помогать рукой. Всё тянул и никак не снимал последнюю преграду на своём пути. Проводил ладонью по бёдрам, по их внутренней стороне, почти касаясь паха, а губами касался члена, выводя непонятные узоры, заставляя ткань становиться влажной. Касался носом резинки боксеров, проводил наискось, чуть вверх, чувствуя кожу и полоску волос на животе.       Плюнул на всё. Гордость идёт к чёрту, самоуважение — туда же. Самодостаточность в помойку, а на её место — зависимость и желание.       Не выдержав, мальчик приподнял чёрную футболку, оголяя подтянутый живот. Нежно целовал кожу, тазовые косточки, и плевать, что выглядит сейчас жалко и чувствует себя какой-то ублажающей своего хозяина прислугой. Посмотрел вверх, а там сквозь туман едва ли виднеются глаза. Смотрят со страстью, нетерпением, животным вожделением. Силуэт сверху очерчивает свет из прихожей.       Ногти Арсения впились в его ладони. Он не хотел торопить. Он хотел смотреть, быть зрителем. Изучить. Хрипло постанывал от несмелых прикосновений. Уголок губ неосознанно приподнялся, придавая лицу ещё большей лукавости. Сущий Дьявол с комплексом Бога.       Антон, насладившись прикосновениями к коже, наконец спустил боксеры. Красивый член с крупной головкой он тут же обхватил рукой, внимательно наблюдал за своими движениями. Один этот вид заставлял низ живота болезненно ныть. Не удержался в ту же минуту и взял головку в рот.       Хриплый стон, как символ наслаждения, звучал в голове, и это заставляло быть ещё старательнее, ещё усерднее. Он чувствовал, как его желания постепенно осуществляются, как всё, что внутри зрело и кипело, получает выход, а сам он получает удовлетворение.       Плоть во рту такая приятная на вкус, такая желанная и тёплая. Эмоции горячие, обжигающие изнутри.       Антон брал глубже, закашливался, не успевал опомниться и снова брал в рот, помогая себе рукой. Особое внимание уделял головке, посасывал губами, обводил языком и снова вниз, к основанию, по всей длине. — Какое рвение, — Арсений сам едва ли стоял на ногах и с трудом разговаривал. — С твоими способностями в какой-нибудь притон для проституток.       Каждое слово, которое он говорил, било под дых, душило, заставляло собственный член течь смазкой и судорожно сжимать ноги плотнее. Все они клеймом отпечатывались в голове, но каждый раз хотелось больше и больше. Сильнее, обиднее. Больше мерзких фраз, больше оскорблений и унижений. Антон хотел принадлежности, Антон хотел чувствовать себя вещью.       В глазах муть, в желудке тошнота, но это не заставит его остановиться.       Мужская рука легла на затылок, сжала волосы и надавила. Глаза снова заслезились, а член прошёлся по нёбу и больно упёрся в глотку, вызывая рвотный рефлекс. — Только попробуй, — одной интонацией пригрозил Арсений, и Антон терпел со слезящимися глазами. Часто дышал, вцепившись пальцами в бёдра, давился с отвратными звуками, инстинктивно пытался отстраниться, но ему не позволяли. Он сглатывал, чувствовал боль и снова давился, пока Арсений наконец не отпустил его. Не до конца, только чтобы глотку освободить. Та теперь неприятно саднила. Его чудом не вывернуло, и теперь боль чувствовалась ещё и в пищеводе.       Парень ощущал, как слабеет. Сил осталось совсем мало, но он должен закончить.       Всё ещё чувствуя руку на затылке, которая не давала ему отстраниться, он сосал медленно, но старательно, держал руку у основания, слушая тихие стоны и вздохи. На последнем, самом красивом стоне на язык капнула сначала пара капель, а потом обильное количество спермы залило весь рот, потекло по горлу. Пальцы на затылке больно сжали волосы, заставив заскулить и сморщиться.       Прошло секунд десять. Арсений, отойдя от оргазма, отстранил парня и коснулся рукой его челюсти, сжал её с силой, больно надавил на щёки. — Открой рот, — прошептал он, а Антон заскулил, смотря вверх слезящимися глазами. — Открой рот, открой, открой… — на выдохе приговаривал он.       Антон чуть приоткрыл мокрые от слюней и спермы губы, смотрел вверх с восхищением, преданностью. Арсений провёл по нижней губе большим пальцем, запустил его внутрь, коснулся горячего языка, покрытого белой жижей, игрался с ним. Смотрел высокомерно, наслаждался видом. — И только попробуй мне сказать, что тебе это не нравится, — улыбнулся он, вынул палец и следующим движением несильно, но достаточно грубо отпихнул мальчишку.       Тот упал навзничь. Не хватило сил даже на локти опереться, чтобы головой не удариться. Он лежал с закрытыми глазами. Его сознание находило себя на грани этого мира и процесса очищения, перерождения, который он теперь готов был повторять до потери пульса. До изнеможения и белых искр в глазах. До того момента, пока реальность не смешается с чем-то потусторонним, чем-то неизведанным и далёким.       Антон валялся на полу в коридоре и ни о чём не думал. Чувствовал Момент, его и свою чистоту. Это помогло расслабиться и отпустить себя, вручить себя кому-то. Собственное возбуждение всё ещё ощущалось, и его больно сдавливали джинсы. Боль была везде: внутри и снаружи. Она была физической, и она давала о себе знать во всех частях тела. Казалось бы, ещё немного приложить усилий — и можно стать самой болью, самой её сутью, сосредоточить в себе её, став живым подобием её квинтэссенции.       Арсений встал над Антоном. Держал руки в карманах. Выглядел так, будто ничего и не произошло. — Вы мучаете меня? — прохрипел Антон. — Ты правда так думаешь? — Нет.       Арсений хмыкнул. — Я вас ненавижу, — Антон попытался встать, приподнялся. Арсений же, будучи намного сильнее, снова схватил за руку и поднял на ноги, поставив перед собой, как какую-то куклу. — Неправда, — прошептал Попов. — Я же вижу, — он опустил взгляд на пах Антона, — что это не так. Я спасаю тебя от падения. Дарю тебе свободу и наслаждение действительно важными вещами. — Мне плохо из-за вас, — шумно сопел Шастун, почти касаясь губами губ Арсения, но тот не позволял двигаться, держал на расстоянии. — Тогда делай то, что я говорю, и будет хорошо, — руки Арсения оказались на его талии. Забрались под рубашку, коснулись боков.       Дыхание выровнялось. Антон прикрыл глаза, положил невероятно тяжёлую голову на плечо Арсения, а руки обессиленно оставил на его груди.       Чувствовал, как пальцы оглаживают саднящие рёбра, чуть надавливают на поясницу, заставляя быть ближе. Контраст сводил с ума. Так к нему ещё ни разу не прикасались. Всего лишь руки, всего лишь нежные движения пальцев, которые дарили телу умиротворение и лёгкую слабость. Это было так правильно. Это была игра, и они оба играли в неё. Теперь Антон понял. Антону нужно так мало. — Вы уже в моих снах. Мне… Мне кажется, это вы, — прошептал мальчик в плечо. Мозг плавно терял свои мысли, пока чужие пальцы блуждали по коже, едва забравшись под резинку его трусов. — В моих кошмарах. Я вижу. Оно делает там страшные вещи. Со мной, с моей жизнью.       Антон чувствовал опьянение. Он обхватил шею Арсения руками, почти повис на нём, наслаждаясь ласками. Руки дразнили. Приспустили немного джинсы вместе с бельём, продолжали пошло касаться и затем поднимались на костлявую спину. — Тебе нравится то, что я делаю там? — Я не знаю, вы ли это… — Антон снова задышал чаще. Ещё немного — и он сойдёт с ума.       Арсений приглушил свет в кухне, дотянувшись до выключателя. Сплюнул на пальцы. — А ты хочешь, чтобы это был я? — резкое движение — и парень громко застонал, не слыша себя. В глазах посыпались искры, в солнечном сплетении истома, выгрызающая путь наружу. Оно вырывалось. — Хочешь?       Ничего сейчас не было. Антон ослеп, потому что перед глазами только чёртовы искры и чернота.       И сценарии тех ночей. — Ответь на вопрос, — прорычал Арсений, надавливая пальцем на анус.       Только в кистях сейчас была сила, чтобы иметь возможность цепляться за одежду Попова. В остальном — похоть и покорность. То, что Арсений делал с ним, было выше его сил. — Да, — заскулил мальчик.       Влажный палец осторожно двигался внутри. Плавно и совсем неглубоко под сладкие стоны. Арсений вновь играл с выдержкой и чувствительностью, вынимал палец, проводил между ягодиц всей ладонью и снова вводил внутрь.       Антон двигал бёдрами вслед за движениями, тёрся пахом о бедро мужчины. А Арсений на любое подобное движение прекращал что-либо делать. Учил, как верного пса, учил послушанию и, только лишь когда Антон был неподвижен, продолжал.       Всё категорически плыло. Пальцы и те уже слушались с трудом. Хотелось упасть и никогда не вставать. Инстинкт самосохранения закончил своё существование в этом теле, его заменила икона, образ, далеко не собирательный.       Арсений терпеливо ждал, слушая отчаянный скулёж и продолжая стимулировать чувствительное место. Не проникал глубже, а совсем на поверхности. Хотел выучить, хотел заставить покорного парня научиться самому испытывать то, что ему нужно. Доводить себя самостоятельно.       Оргазм накрывал головокружительной волной. Обволакивал, плавно увеличивая свою силу, заставляя чувствовать себя каждый следующий момент. Достиг своего пика и пронзил острым лезвием, как шипы и рога, которые протыкали его плоть тёмными безумными ночами.       Мальчик напрягся в чужих руках, сжался и кончил, почти что не издав ни звука, кроме слабого хрипа напополам с выдохом оставшегося воздуха из горящих лёгких. Арсений отстранился и остался доволен.       Перед ним стояла живая кукла. Мальчишка пошатывался, ничего не соображая, чувствуя промокшее от спермы бельё.       Кончил, даже не прикоснувшись к себе. Даже сам Арсений к нему толком не прикасался. — А теперь, — он ненавязчиво указал пальцем в сторону двери, — проваливай.       Антон не стал сопротивляться. Держась за стенку, пытался прийти в себя, кое-как надевая кроссовки. С трудом обулся. Попов за ним наблюдал, но помогать не стал. Уже выходя, Антон залез рукой в карман, достал мятые купюры из кармана протянул Арсению.       Тот засмеялся. — Оставь себе. Заработал.

***

      Стыд. Жгучий. Изучение собственного тела под действием чужих манипуляций как целое открытие для сознания, которое всё знает и всё испробовало, всё ощутило. Антон едва передвигался на подкашивающихся ногах. За это время успело прилично насыпать снега. Он остановился, чтобы отдышаться, у лавочки, взял небольшую навалившую пелену снега, стал, как безумный, растирать им лицо, царапая кожу. То же повторил с руками, просто чтобы отвлечься, просто чтобы не думать сразу обо всём, а поглощать дозами. Теперь этого хватит надолго, и это ещё не конец.       Дома заначка. Несколько таблеток, две марки. Этого хватит, чтобы они вернулись. Он уже видел их, и он перенаправил свой страх в наслаждение, в ожидание и вожделение, а боль и катарсис стали единым целым. Сиамским близнецом, если угодно, субстанцией одной нечеловеческой сути, сути вне мира. Механизм деструктивности сделал полный круг вокруг себя и теперь будет стремительно набирать обороты.       Фонари гасли друг за другом. Люди шарахались от него, как от дикаря. Зато монстры облепляли. Свет от окон уплывал далеко в небо, в космос, а взамен давал нечеловеческую энергию. — Уходи, ты мне не нужен больше, — улыбнулся Антон, смотря в небо. Это было действительно так.       Дороги не было, дорогу покрыла чернь. Сама несла его к дому, даже ногами не нужно было перебирать. Она ждала столько лет его освобождения, чтобы сейчас вознести его и помочь ему. Она знала, что он собирается делать.       Теперь они все насладятся.       Теперь они возьмут его и захватят.       Разорвут на части.       Человек им помог, человек сделал это.       С ним надо делиться, но это не страшно, они готовы делиться.

***

      Отец что-то сказал ему. Антон не помнил что. Он ничего не помнил. Только запомнил, как закрылась входная дверь. Помнил, как судорожно побежал в душ, потому что терпения никакого уже не было, как закрыл дверь в свою комнату на замок. Не хотел потерять чувствительность, поэтому таблетки выбирать не стал.       Прошло десять минут. Он лежал с закрытыми глазами. А когда открыл, посмотрел на потолок. Протекающее пятно меняло свою форму и цвет. Внутри появлялось пространство, уходя куда-то вглубь. Он вожделел, чтобы оттуда поползли они. Углы становились шире и уже, коллапсировали сами в себя. Антон снял всю свою одежду, лёг обратно на кровать.       Антон выключил свет.       «Они были бы рады Вам».       «А ты?»       «Они рады Вам благодаря мне».       «Они сейчас рядом?»       «Они сейчас везде. Далеко, рядом и внутри».       «Ты снова потерял себя. Что на этот раз?»       «Пожалуйста, прошу, давайте не об этом сейчас. Пожалуйста».       Кажется, он был милостив на этот раз, он пожалел и отпустил грехи. Антон искупит их любыми способами.       «Расскажи мне. Расскажи, что они делают».       «Я бы хотел, чтобы Вы увидели».       «Я увижу».