Под кожей наших панелек

      Нужда глушилась таблетками слабо, и теперь Антон не был уверен, отчего именно его так сильно трясёт. Он жил среди оголённых нервов, бессознательных, заторможенных или слишком дёрганных действий и абсолютной пустоты.       Его не было в школе три дня. Вставал утром, собирался, уходил, встретившись с отцом на пороге. Тот спрашивал, всё ли с ним в порядке, просил остаться дома, предлагал вызвать врача, потому что шмыганье носом, красные глаза и серый цвет кожи его пугали, но Антон отказывался и говорил, что к экзаменам надо готовиться. Отец больше не протестовал. Антон выходил из дома, но до школы так и не доходил. Димка звонил, писал, спрашивал, что с ним, а Шастун говорил, что приболел, врал, что температура держится и сопли мучают. Позов был уверен, что это из-за Серого и их стычки. Антон решил, что пусть и дальше так думает.       Свежий воздух и музыка в наушниках помогали немного прийти в себя и не надумывать лишнего. А точнее сказать, помогали с этим лишним справиться. Остужать мысли, успокаивать их и не давать захватить себя полностью: с головой, без остатка.       Маршрут не был заранее продуман. Каждый день он был непредсказуем, как и время и точное место нахождения. Антон гулял по району несколько часов, забредал в совсем отдалённые его части с косыми низенькими домами, рыскал кругом, как зверь, вынюхивал что-то, гладил обкоптившиеся стенки кривых деревянных сараев. Потом заходил погреться в какую-нибудь забегаловку метр на метр площадью, где делали вонючий кофе в старой ржавой кофемашине, проводил там некоторое время и снова продолжал путь, чувствуя себя старым жрецом. Единственным местом, куда он обязательно забредал, был овраг: будто место силы. Тихо, спокойно. Из людей — едва ли пару-тройку человек можно встретить в час. Там тело и голова расслаблялись, а глаза всё вверх стремились и искали рыжие пугающие облака.       Ветви больно царапали лицо, когда он пробирался через кусты, но Антон даже не убирал их руками, а просто прикрывал глаза, чтобы не выколоть. Бродил по хрустящей от мороза пожухлой траве, слегка припорошённой ноябрьским снегом, искал спасения в холоде, в пасмурном небе и наступающем мраке.       С каждым днём он подходил к лесу всё ближе, а уходил всё позже. Страха с каждым разом становилось меньше, потому что после произошедшего у Арсения дома в голове что-то отключилось. Перестало иметь значение или вовсе существовать как факт. Теперь Антон испытывал себя на прочность ради интереса. Знал, что переломится в любой момент, потому что сил не оставалось, а его сопротивление и страх перед неизведанным и опасным попросту пропадал.       Арсений больше не писал и не давал о себе знать. Антон тоже. Было желание снова обдолбаться до потери памяти и стать причиной очередного приступа злости. Валяться в ногах, терпеть удары и унижения, лишь бы чувствовать что-то и быть центром внимания.       Кто бы подумал, что когда-нибудь он будет нуждаться в этом.       Вечерело. На лес, по краю которого осторожно, как по краю пропасти, прогуливался Антон, опустились сумерки.       Звонка он не ожидал, поэтому вздрогнул, когда почувствовал вибрацию в кармане. — Привет, это Аня, — весёлый голос девушки вырвал из состояния транса и заставил вернуться к реальности. Странно, потому что на этот раз Антон почувствовал от голоса не умиротворение, а тревогу. — Ты же придёшь сегодня? — Куда? — будучи вырванным из своих размышлений и потерявшим всякую связь с собственным подсознанием, парень направился в сторону от манящих безлюдных территорий. — Тебе Арс не рассказал? Мы собрались в баре, тебя ждём, — на заднем фоне Антон услышал уже явно нетрезвый голос Арсения: «Кому ты там названиваешь?» А время всего-то шесть. — А, да… Да, точно, — Антон выдавил из себя лёгкий смешок. — Слушай, у меня по домашке такая запара, я пока не знаю, приду ли… — Приходи! Не давлю ни в коем случае, — Аня улыбнулась, и это было слышно. — В общем, если вдруг надумаешь, заходи, будем рады! Целую!       Антон пообещал, что постарается, и сбросил вызов.       Сейчас нельзя, но очень хотелось. Теперь их некогда большой и общий для всех мир стал их личным миром, в него никого нельзя было пускать, потому что они увидят. Всё увидят и узнают. Даже Ане нельзя говорить. Наверное, когда они говорили, она имела в виду именно это.       Проблема в том, что ломка начала гнуть кости и выворачивать органы. Его хотелось видеть и чувствовать рядом. Назвать это симпатией или уж тем более любовью не позволял больной рассудок. Любовь для мёртвых, любовь для ненастоящих. Слишком плоско и глупо, слишком обыденно. Антон повторял это в своей голове раз за разом. Созависимость — вот это подходило куда больше.       В кармане снова лежали честно заработанные деньги, и от этого было мерзко и невероятно сладко. Арсений делал это специально. Он являлся в жизнь, оставлял после себя что-то в голове и пропадал на несколько дней, а ощущения оставлял. Заставлял справляться с ними и чувствовать их. Проживать. Антон такие игры очень любил.       Парень шёл в сторону живой части района. Шёл тем путём, который сам ещё не знал, куда он может привести человека, потому что Антон ещё думал. Думал, но подсознательно понимал, куда в итоге придёт. Сопротивлялся только внутренне. Думал о том, можно ли по-простому, без всего того, что есть в его голове. Но его собственная голова — это не выбор, как и Арсений, и то, какой он есть. Выбор — это самоликвидация из привычного понимания жизни. Сложно определиться до сих пор, а страх мучил, потому что привычный уклад жизни менялся. Это всегда пугает, всегда выводит на панику, но только лишь в моменты возвращения этого привычного уклада или на обратной к нему дороге с просветлением в голове. В момент же, когда эмоции берут верх, когда голову кружит их личным безумием, всё донельзя правильно, так, как должно быть. И никто не может знать, так ли это на самом деле.       Нахождение рядом с Поповым помогало. Что-то странное, ненормальное между ними было, но каждому их состояние и влияние друг на друга доставляло неимоверное удовольствие. Кому-то некогда неведомые эмоции и нездоровый кайф, кому-то самоудовлетворение и возвышение. Знать бы над чем. Или над кем? Над простым мальчишкой? Слишком мелко. Над Богом? Над самим собой?       Побродив пару часов по холоду, парень вошёл в помещение с большим удовольствием. Бар весь в дымке и полутьме, как и обычно. Свет размыто прыгал в глазах, люди вертелись кругом, и лишь у редких были лица. Найти нужный стол не составило труда, потому что он был самый многолюдный и самый шумный.       Антона встретили несколько радостных возгласов. Кто-то похлопал по плечу, кто-то улыбнулся или махнул в приветственном жесте стопкой с алкоголем; и всё так медленно, так заторможенно, что даже цветастые следы были отчётливо видны. Это свет с пространством шутили над ним: тоже здоровались. Прохор докондылял к нему на своих троих, если считать палочку, и поцеловал в обе щеки, неприятно царапая густой бородой. Воняло от него старостью и перегаром, как от алкаша со стажем. Так обрадовался, хлопал по спине, отбивая лёгкие, а Антон лишь искренне улыбался и смеялся, уже теряя голову от спирта, которым он дышал и который ему тут же сунули в маленькой рюмке. Сел Антон рядом с Аней. На Арсения не смотрел.       Тот сидел по другую сторону от девушки и теперь то и дело напряжённо поглядывал на Шастуна мутным взглядом, хотя до этого веселился, как и все остальные. Присутствие мальчишки заставляло его забыть об отдыхе, отложить в сторону свою маску, потому что приходилось сдерживать внутреннюю силу и обилие желаний, просившихся наружу. Одно его нахождение рядом — и глаза тут же загорались, срабатывал рефлекс, неумолимо просящий касаться, изучать и экспериментировать. Ломать, рвать на части, но оставлять в живых. Чёртов малолетний катализатор.       Спокойная Аня, сидящая между ними будто бы специально нерушимой преградой, только поглядывала на обоих периодически и тяжко вздыхала. С Арсением о чём-то перешёптывалась и гладила его по плечу, а Антону задавала бессмысленные глупые вопросы и улыбалась. Из всей компании напряжение чувствовала только она — остальные беззаботно пили и болтали.       Необычайно и несвойственно лёгкий Игнат заливисто хохотал, хотя обычно вёл себя сдержанно. Видимо, потому, что сегодня вместо привычного пива он тоже хлестал коньяк. — Выглядишь так, будто тебя собака погрызла, — криво улыбнулся он, глядя расфокусированным взглядом на Антона. Тихо сказал, но именно в тот момент за столом нежданно повисла чуть ли не гробовая тишина, разнёсшая его слова по всему столу. — Ну спасибо, — с шуткой в голосе ответил Антон, а сам допил коньяк на дне рюмки, чувствуя горечь и подступающую тошноту. Фраза была грубой и чересчур честной. Это разозлило. — Оставь его, — к месту засмеялся Прохор, поглаживая свою бороду, как хвост кота, — он только в начале своего пути. А имя собаки мы все прекрасно знаем! — Прохор снова засмеялся, а к лицу Шастуна прилил жар. Паника накатила так быстро и так внезапно, будто облили раскалённым железом. — Имя ей — жизнь, сынок! — Твою мать, блять… — послышалась тихая ругань где-то сбоку. Арсений тоже успел перепугаться. Аня совсем недвусмысленно на него глянула краем глаза. — Главное на пути — не остановиться в самом начале и не свернуть чёрт знает куда, — Игнат откинул голову на спинку большого деревянного стула. — А что там такого, в начале в этом? — спросил Антон. — В начале ведь проще всего. — В начале — всегда темнота, — ответил Прохор. — Соблазнительная сучка! Так и тянет свои лапы и манит за собой, просит остаться. Ноги только не раздвигает. — И как ей сопротивляться? — А вот никак! — хлопнул бородач по столу. — Ты либо есть новый индивид, либо нет. Пройдёшь начало — значит, система на тебя заработает. Нет — темнота сожрёт! — Хватит ребёнка пугать, Прохор! — заступилась Аня, обняв Антона за плечи. — Я не пугаю, я наставляю… и вообще, пойду-ка я курну, — добавил мужчина и, кряхтя, начал подниматься со стула. — Назад бы ещё не повернуть, — добавил Игнат и последовал за Прохором, — не зассать.       Кто-то пошёл курить, включая Арсения, кто-то плавно потёк по залу в поисках непонятно чего. Аня с Ольгой остались и заливисто хохотали, как две дурочки, непонятно с чего, а Паша лёг головой на стол, уткнувшись лбом в свои руки.       От каждого, кто тут находился, шла нить. Вполне себе видимая и осязаемая, как паутина. Она тянулась от чего-то большого, как из общего сердца к пуповинам каждого составляющего, и это было похоже на организм. Единый сюрреалистичный организм, личность, если угодно, которая существовала, только когда они все вместе собирались. Кто-то по паре, как пара почек или лёгких, кто-то один, а кто-то важнее, чем все остальные. Антон считал, что сердцем был либо Прохор, либо Аня, а вот мозгом считал Арсения. Если бы вырезали, например, селезёнку — пусть это будет Паша, — это могло стать проблемой, но спустя какое-то время организм научился бы справляться и выживать без него. Игната он тоже важным не считал, хотя Прохор с ним обращался как с сыном родным. Всегда на отдалении и немного высокомерный, хоть и получает поддержку. Возможно, он мог бы быть желчным пузырём.       Такой же организм был у его школьных друзей. Самым ненужным был, конечно, Виталик. Он рудимент. Аппендикс, скорее всего. Воспалится, удалить его — и делов-то. В остальном судить тяжко. Слабый ещё организм, маленький, несформировавшийся.       И вот Антон бежал, перетекал, как паразит, из одного в другой. Хотел притвориться кем-то, чтобы почувствовать себя важным, значимым. Если бы можно было придумать новый орган этому большому мощному существу, Антон им бы стал. Или он мог встать на место вырезанного. Кого он заменил бы, интересно?       Сейчас мальчик, как никогда, чувствовал своё внедрение в это большое нечто, и вторым после него это ощущал Арсений, вернувшийся вместе с остальными с улицы. Его внутреннее сопротивление ощущалось кожей, температура подскакивала вокруг, и, очевидно, адреналин он выделял вместе с дыханием, как яд.       Существовало сейчас два мира: внешний и внутренний. Внутренний был один на двоих, а внешний образовал собою вакуум из алкогольного и табачного дыма, сквозь который ничто не проходило, кроме отдалённых приглушённых звуков знакомых голосов, хаотичных и таких гармоничных среди полюбившихся лиц и сущностей, идеально друг другу подходивших.       Антона затягивало внутрь. Его облепляло со всех сторон, и, хоть это состояние было далеко от приятного, тепло, которое окутывало его при погружении, манило и помогало расслабиться. Всех близких и знакомых, кроме присутствующих, хотелось из своей жизни чем-то выжечь и испепелить, будто они были заразой, инфекцией, неподходящим сосудом. И даже будущее чувство вины и лёгкого волнения не заставило Антона сопротивляться погружению. Погружение было блаженно, и внедрение теперь ощущалось в полной мере.       После выпитого всё внутри колотилось, зудело, будто что-то прорастало сквозь некогда каменное, а теперь податливое существо, как сквозь мягкость разлагающегося трупа — грибы. Дело ли было в алкоголе или в сопротивляющемся этому разложению теле — безразлично и неважно. Нужно было почувствовать, нужно было больше, сильнее, чтобы пробивало, чтобы било. Головой о стену, выбивая воздух, причиняя боль и блаженство. Нужно было больше.       Большой организм оказался совсем пьян к восьми вечера, и все его части начали разбредаться очень быстро — кто куда. Как маленькие муравьи бегали вокруг да около, и в итоге никого не осталось. Только Арсений остался и Аня, едва стоявшая на ногах, когда уходила в туалет, чтобы проблеваться.       Антон сел к стенке на место Прохора, потому что там было уютнее и надёжнее. Поставил пятки на стул и обхватил руками коленки. Арсений сидел на своём месте. — Не хотел меня видеть? — дерзко начал Антон. От края до края через пропасть между ними теперь тоже была натянута тоненькая ниточка, да вот толку в ней никакого. — С чего ты взял? — Попов не отбивался ото всех, тоже глушил коньяк.       Спокойный донельзя. А ещё раздражённый, да. Ничто не могло этого скрыть. Антон смотрел на его красивое лицо, любовался и видел эту злость, и ни капли она не мешала. — Не пригласил. — А должен был?       Антон вздохнул. Склонил голову вбок и ловил вертолёты. Блаженно… В мозгах сладостное опьянение, внизу живота вдруг — тоже. А головокружение только придавало пикантности состоянию и угомонившемуся веянию, хотя атмосфера к ночи лишь гуще становилась. — Нет. Но мог бы написать, — Антон снова повёл мутным взглядом в сторону. — Для чего?       Эти показушные безучастность и безразличность заставляли Антона сжимать зубы. — Используй дальше, начал ведь уже. В чём проблема? — повысил он голос нетерпеливо и потряс рукой, чтобы полностью спрятать ладонь в длинном рукаве толстовки. Прикрыл рот, потирая горящие от алкоголя губы ребристым манжетом.       Арсений только сейчас, казалось, обратил на него своё внимание. Чуял то самое состояние, лицезрение которого смешивало в его голове здравый смысл с истинностью, направляя всю силу и кровь в член. Но сила была совершенно не в этом, а суть не в стоящем пенисе. Суть была в голове, в воздухе и в состоянии. Она витала неосязаемой, её можно было только почувствовать. — Я тебе сто раз говорил, в чём проблема, — Арсений выпил последнюю рюмку и громко стукнул ею по столу. — Как дед старый гундишь, — по-детски пробубнил мальчишка и краем глаза ловил движение. Чёрное, мутное. Страшное. — Иди домой.       Грань, по которой гулял Арсений, устраивала его самого. Она давала возможность свернуть в нужную сторону, если вдруг что-то пойдёт не так. — Мальчики, всё хорошо? — Аня смазанно провела рукой по плечу Арсения и, шатаясь, села рядом с ним, положила голову на плечо. — Арс, поедем… — она не довела свою мысль до конца, будто сам мыслительный процесс давался ей с диким трудом. — Куда ты собралась? — Арсений наклонился к девушке, почти касаясь губами её носа, и эти двое, не знай Антон их, выглядели как очень милая и очень пьяная пара. — К тебе поехали. — Поехали, — улыбнулся мужчина.       Антон сидел, как неприкаянный, но внимательно наблюдал, как призрак какой-то или невидимка.       Арсений достал телефон и принялся, периодически сильно моргая и морщась, тыкать пальцами в экран. — А Антона возьмём? — у Шастуна в груди загорелось, стоило ему услышать своё имя. — Пусть к себе домой идёт. — Ну, Арс… — канючила рыжеволосая, тоже будто ребёнок. — Не вредничай. Антон, с нами поедешь? — Аня повернула голову и почти не смотрела на Антона, а у того хватило наглости только кивнуть, даже не обращая внимания на раздражение Попова. — Всё, Антон с нами поедет, — заключила без лишних вопросов девушка.       Арсений, естественно, такому исходу рад не был, но количество коньяка подуменьшило его раздражение в несколько раз, которое в ином случае, скорее всего, закончилось бы пинком под зад или новым представлением в туалете. Сейчас же он только недовольно и шумно встал, нелепо пытаясь засунуть руку в рукав своего пальто, и предупредил, что такси будет через три минуты.       На улице холодно и ветрено, а такси ждало недалеко от бара. Антон плёлся за двумя пьяными взрослыми людьми на выход, и его чуть подёргивало от кайфа в мозгах. Арсений открыл дверь, помог Ане сесть и кивнул Антону без слов, даже не глянув на него. Шастун втиснулся следом, пытаясь не задеть распластавшуюся девушку, а сам мужчина занял место рядом с таксистом, как и в прошлый раз. Антон думал, что всё в этом человеке презирает его. Презирает, но даёт сущие крупицы, сам же довольствуется ими и не позволяет большего.       Девушка рядом хоть и с трудом, но держалась. Было очень непривычно видеть её такую: не улыбчивую и солнечную, а развязную и почти не думающую. Рыжие волосы её растрепались, лёгкий макияж размылся под глазами, синее пальто застёгнуто кое-как через одну пуговицу, а лицо выражает лишь полное безразличие к реальному миру и его насущным проблемам. Она, вертя головой по спинке сидения, пошатнулась и теперь уткнулась носом в плечо Антона. Поудобнее устроилась, покопошилась ещё совсем немного, а потом положила свою руку ему на колено, провела выше, казалось бы, совсем без намёка, но Антон дёрнулся и уставился на тонкие пальцы, совсем слабо сжавшие бедро. Щёки тут же залились румянцем, а по телу пробежали мурашки.       Юноша наконец поднял взгляд и инстинктивно глянул на Арсения, вопрошая. Будто тот был спасительным маяком, неотложной помощью, советником, наставником, учителем, хозяином, господином. Голова мужчины была повёрнута чуть вбок. При всём желании в темноте затхлого салона такси он бы ничего не смог увидеть, но Антону показалось, что он знает и всё-всё видит.       Когда такси остановилось у подъезда Попова, тот вышел первый. Антон пытался, аккуратно потрепав за плечо Аню, разбудить её, но та только ниже падала, совсем не держа голову.       Тут резко распахнулась дверь, и Арсений, перегнувшись через Шастуна к Ане, тоже начал тормошить девушку по плечу. Будто специально не подошёл с её стороны. — Солнышко, доброе утро, — будил он её громче, чем Антон, и не так осторожно. Шастун вжался в сидение, ощущая близость двух тел и глотал удары колотящегося со всей силы сердца. — Ань, просыпайся, выходим.       Когда Аню всё-таки удалось растормошить, Попов, отпрянув назад, без слов сжал плечо Антона, вытащил его из машины, хотя помощь ему в этом была не нужна. Следом вытащил на холодный воздух девушку, держа её как можно ближе к себе, потому что она едва ногами перебирала. Пока они поднимались, он держал её за талию, помогая не завалиться в сторону и не прочертить смятым, но чистым синим пальто грязные разрисованные стены подъезда. Та уже вдруг стала бодрее ко второму этажу, несла какую-то околесицу, спотыкалась, едва держась за плечо Арсения и заливалась пьяным визгливым смехом, когда мужчина рядом с ней и сам спотыкался, едва успевая схватиться за перила. Антон шёл впереди. Хоть и чувствуя себя отстранённо, но всё же довольно и немного странно. — Антон! — М-м? — Шастун обернулся на громкий женский возглас, который сам говорил о своей сомнительной серьёзности. — Подкачался бы хоть немного… — казалось бы, даже разочарованно говорила Аня, — такой плоский… Ты ешь вообще? Ужас… Арс, вот у тебя задница супер.       Антон не нашёлся, что ответить, и проигнорировал комментарий своей плоской заднице, которая вдруг так заинтересовала девушку. Глянул на Арсения, снова ища ответы у него. Тот хмыкнул, встал на площадку рядом с Антоном и поставил с ним же Аню, пока сам дверь открывал, чтобы та в случае чего падала на парня, а не на лестницу.       Все трое ввалились в знакомую квартиру, погружённую в мертвецкий холод и темноту, и Шастун как-то неосознанно глянул налево, в сторону кухни. С этим коротким узким коридорчиком с двумя дверями у него теперь были связаны особенные воспоминания, и картинка перед глазами представала потрясающая, даже глаза не нужно закрывать. Особенно сейчас, пока проходили секунды перед тем, как Попов стукнет пальцами по выключателю, Антон вспоминал туман в своей голове, резь на коленках от жесткого пола и вкус во рту. Вкус чувствовался особенно отчётливо — да так, что слюна выделялась, а вот прикосновения хоть и помнились хорошо, но чувствовать их не получалось. Антон пытался, концентрировался. Закрыл глаза, прислонившись к стене. Быть в темноте с кем-то — совершенно иное, нежели быть в ней одному. Темнота слишком интимна, но, забывшись, можно дать себе волю, отпустить себя и потом об этом пожалеть. Антон не успел, потому что Попов включил свет. Смотрел на Антона внимательно, пока Аня пыталась снять свои длинные чёрные сапоги на каблуке.       Шастун хорошо понимал: останься они вдвоём — от него и мокрого места бы не осталось. — Арс, помоги…       Оборванные просьбой переглядки Антон не вынес и, разувшись и повесив куртку на крючок, проскользнул в ванную, прикрыв дверь. Там умылся, оглядел глубоко пролёгшие синяки под глазами, медленно спускавшиеся к щекам вниз и к центру черепа вглубь, осмотрел полностью осунувшееся лицо, в котором ни хрена живого не осталось, ни кровинки. Смотрел в него долго-долго, пока то не начало преображаться, меняться, уплывать, пока части его не стали кривиться, будто эпилепсия скручивает, пока собственная кожа не превратилось в уродливое месиво. Что-то сильно стукнуло по двери, и Антон дёрнулся, а когда открыл дверь, никого уже не было.       Попов где-то в глубине квартиры — кажется, в большой комнате, — смеялся и шептался с Аней. Что-то у них там всё гремело, шебуршало, бухало. Антон достал из кармана своей куртки сигареты, свернул на кухню, прошёл на балкон, взял оттуда пепельницу, закурил блаженно, постоял немного в темноте и даже не боялся, потому что из прихожей лился жёлтый свет, а в большой комнате двое человек что-то очень-очень тихо обсуждали. Глубоко вдыхая воздух и дым вместе с ним, прошёл в большую комнату, откуда всё ещё доносились звуки. — В доме курить нельзя, — сказал Попов, даже не обернувшись. Они сидели с Аней на диване и, кажется, оба приходили в себя, смотря куда-то в потолок, — я же говорил. Или словами не понимаешь? — Какой же ты зануда, — заметила девушка. — Тош, иди сюда. — Зачем? — Ну иди, — заканючила она.       Шастун постоял секунду у проёма, держа плечом дверной косяк, стряхнул пепел в пепельницу, подошёл к дивану. Неуклюжая Аня повисла на нём и каким-то невообразимым образом сумела усадить в центр, между собой и Арсением. Обвила шею одной рукой и уткнулась в неё носом, как в такси. Антон только замер и боялся, что пепельницу уронит, но в целом чувствовал себя хорошо. Пожалуй, лучше, чем когда-либо до этого. Внутри зудело и жгло очень мерно, ласково, а не как обычно — агрессивно и больно. Он не противился пьяной девушке, потому что та была даже в таком отвратительном состоянии притягательна.       Аня тёрлась носом о его серую толстовку, пропахшую сигаретным дымом, мычала что-то неразборчивое, вертелась и иногда заваливалась, но Антону удавалось вовремя руку подставить, чтобы она к нему на коленки не упала.       С левой стороны сидел Арсений. Положил руку рядом с аниной прямо у шеи Антона, но не касался ни девушки, ни самого парня. Смотрел как тогда, в тот день, уставший после работы и читавший свои никому не нужные нотации, только сейчас ничего не читал и не говорил — смотрел. Пьяный вусмерть, но соображал лучше своей подруги, и было отчётливо видно, как алкоголь притупляет его самообладание: это в глазах читалось. Ещё там читалось безумное количество мглы, свойственной его состоянию. Наверное, если бы не Аня, сотворил бы что-то дикое, но Антон понял, что и это могло перестать быть проблемой, потому что Аня начала опасно двигать своей рукой по его бедру вверх и на этот раз явно не собиралась прекращать.       В ушах зазвенело, загудело и заухало сердце. Шастун с испугу схватил запястье Ани, которая всё ещё лежала с закрытыми глазами на его плече и водила носом по шее, но та даже не воспротивилась и не отпрянула. Легко повернула руку и ласково погладила его ладонь своими тоненькими пальцами. — Ань, — тихонько прошептал Шастун, пытаясь не уронить во второй руке пепельницу и сигарету между пальцев, — ты чего? — смотрел он чуть вбок.       Девушка не ответила.       Парень повернул голову к Арсению, который неподвижно сидел и смотрел на его лицо. Мёртво смотрел, испытующе и очень-очень жестоко. От этого взгляда в душе становилось холодно, а в штанах жарко, так что Шастун попросту не знал, как себя вести. Не отводил взгляда, надеясь, что тот хотя бы как-то намекнёт, что ему делать или как быть с Аней. Сейчас даже те сумерки, которые Арсений создал чёртовой лампой на столе, не казались такими неестественными, как всё происходящее. Антон подумал, что они об этом и договаривались, пока его не было или даже задолго до этого.       Шастун всё ещё держал руку девушки и смотрел испуганными глазами на Попова. Тот, кажется, ждал, пока он заплачет от потерянности или вскочит и убежит. А может, добивался чего-то своего. — Она бухая в стельку, — тихо, хрипло и очень грубо произнёс он и забрал у Антона пепельницу вместе с сигаретой. Потушил, поставил на стол справа.       Стало ужасно противно, потому что Попов был уверен, что это именно то, что Шастуну нужно услышать. И тот, назло себе и повинуясь какой-то мерзкой иронии, отпуская себя в никуда, руку девушки отпустил тоже. Дал событию течь так, как ему вздумается, а Попов продолжил: — Наутро даже не вспомнит, что делает у меня дома, — двинулся он чуть ближе и едва заметно провёл пальцами по шее парня, вызывая мурашки. — Будет спрашивать, трахались ли мы.       Аня с каждым новым движением вперёд-назад поднимала руку всё выше по бедру, успокаивая и распаляя одновременно. — А вы трахались? — просипел Антон, потому что голос у него неожиданно сел. — Конечно.       Это высокомерное «конечно» вдарило по мозгам и отразилось звонким эхом от пустой черепной коробки, когда рука принялась поглаживать член через джинсы, и Шастун откинул голову, так и не перестав пялиться на Арсения. Шумно, часто засопел, запаниковав и чувствуя, что эта ситуация полностью вне его контроля и влияния. Тут он кукла, манекен, и полная открытость могла бы значить абсолютное падение.       Проблема была только в том, что упасть хотелось очень сильно.       Аня не церемонилась и не тушевалась. Грела тёплым дыханием шею и немного ключицу. Расстегнула ширинку и пуговицу очень быстро, легко и уже начала сжимать набухающий член через трусы. Действовала словно под гипнозом, как будто это совсем не она.       Попову нравилось наблюдать. Он то опускал взгляд вниз, следуя глазами за женскими пальцами, очерчивающими изгибы члена, то снова смотрел в лицо, и его едва заметная ухмылка и полное, абсолютное спокойствие выбивали из колеи, как делали это обычно. Только обычно он был не наблюдателем, а действующим лицом, и почему-то сейчас это смущало до цветастых кругов перед глазами. От коньяка страшно тошнило, а ещё от всей ситуации тошнило, как и от себя самого, и лучшим вариантом сейчас показалось просто отпустить всё насовсем.       Антон коротко застонал, сдерживая себя, когда Аня приспустила боксеры, оголяя вставший член. Заставила обескровленные щёки покраснеть. Она молчала и, кажется, даже глаза не открывала. То ли совсем не соображала, делая всё в полубессознательном состоянии, то ли и ей было стыдно, как и Антону. Но учитывая, что сказал Попов, — очевиднее, что первое.       Среди мути полуприкрытых век и холода ещё не до конца согревшейся женской руки, большой палец которой оглаживал красную головку, не хватало чего-то жаркого настолько, чтобы крыша совсем поехала. Рука Арсения совсем слабо касалась загривка, перебирая короткие волосы, и этого не хватало, этого было категорически мало, а его взгляд только хуже делал. Он иногда вожделенно поглядывал на приоткрытые в немом стоне губы мальчишки и ничего не делал.       Когда голова девушки опустилась, Антон был готов всё прекратить. Хотел убежать от мягких движений и пьяного взгляда, ухватившего его будто острыми зубами за горло.       Антону было стыдно, потому что он не раз и не два думал об этом. Наверное, за ним следят. Наверное, кто-то читает его мысли и видит его сны, забирается и тормошит его постыдные полуночные фантазии.       Всё случилось одновременно: кульминация эмоций парня, медленное движение Арсения вперёд, тёплые губы в ярко-красной помаде на головке, а на собственных губах — тонкие и суховатые Попова. Если бы не поцелуй, в который утянул мужчина, и его рука на животе, прижавшая к дивану, не позволившая дёрнуться слишком сильно, эта кульминация звучала бы и выглядела намного ярче.       Мозги выжгло возбуждением и стыдом. Шастун стонал сдавленно, пока Арсений сминал его губы ужасно медлительно и развязно, подливая масла в огонь. Перестав удерживать рукой, приподнял толстовку, оголяя живот, гладил широкой сухой ладонью подрагивающие от любого касания мышцы. Рыжеволосая голова тем временем плавно двигалась вверх и вниз, плотно обхватывала губами, пару раз широко проходилась языком по всей длине, а у основания члена сжимала пальцы кольцом.       Антон подумал, что это была какая-то изощрённая фантазия Попова, что тот, как Дьявол, весь вечер нашёптывал своей подруге всякое, чтобы та в конце концов напилась и реализовала его собственные планы. Чтобы сам он, оставаясь сторонним наблюдателем, причастен не был. Слишком низко, но так в его духе.       Антон сжал одной рукой обивку дивана где-то около бедра девушки, а второй вцепился в плотную тёмно-синюю рубашку Арсения на груди. Тянул её, царапая короткими ногтями, когда горячий язык проезжался по уздечке, и Попов, специально отстранившись от губ, смотрел вниз, зная, что Антона от этого трясёт сильнее.       Когда мыслей не осталось, когда Шастун был готов на что угодно, он сам потянулся к Арсению. Тот гладил его тело, не опускаясь ниже живота, сжимал и щипал соски, а взгляд свой держал твёрдо, не менял выражения лица, только дыша тяжело в лицо. Изо рта у него воняло перегаром, а кожа источала свой собственный парализующий запах. Это не останавливало, хотя должно было, потому что желудок крутило болью от этой мешанины. Антон готовился терпеть сколько угодно, потому что это было слишком близко к краю, чтобы позорно отказаться.       И слова сейчас были ни к чему, потому что это нечто большее и совсем не то, чем казалось. Антон застонал громче в губы Арсения. Аня ускорилась и иногда брала чертовски глубоко. Так, как ни одна девчонка до этого. Антон, повинуясь порыву, развёл ноги шире и был уверен, что всё безумие и весь кайф ощущается именно из-за мужчины, сидящего рядом, которого он хотел сейчас, как никогда раньше.       Арсений напористо двинулся вперёд и почти навис над Антоном, целуя его глубже, вытворяя своим языком такие непотребства в жаре чужого рта, что это напоминало какой-то извращённый ритуал, как и все его исследования пальцами клеточек бледной, почти серой кожи. Антон уже готов был стать жертвой этого ритуала, и, если Арсений вдруг сейчас предложит пойти на кладбище, в тёмный лес или подставиться под нож, совершить таинства, которые будут включать в себя сатанинские круги, оргию с незнакомыми людьми или любые другие самые страшные вещи — он согласится, не раздумывая.       Насмешливое лицо мужчины темнело с каждой секундой, даже несмотря на то, что настольная лампа всё ещё горела и дарила бледный свет. Его лицо менялось порой едва заметно, а порой так сильно, что черты искажались до пугающего, до трясущихся пальцев, которые судорожно хватались за ткань его рубашки. Глаза темнели первыми, превращаясь в две глубокие тёмные впадины, потом эта темнота распространялась по всему лицу, ползла к шее, а дальше не было видно почти ничего, и даже руки, сжимающие рёбра, оказались полностью окутаны тьмой — парень чувствовал это. Она распространялась вокруг него ореолом, мельтешащими чёрными мухами, линиями, проникала внутрь самого мальчишки, завязывала внутренности узлом, хотела вырвать их к чёртовой матери.       Аня ускорилась, помогая себе рукой, и кончилось всё так же быстро, как и началось. Под громкий жалобный стон Попов коснулся шершавой от неровной мальчишеской щетины щеки своей ладонью, опустил её на шею и прикусил нижнюю губу напоследок, а Аня отстранилась и поднялась. Вытерла большим пальцем уголок губ и откинулась на спинку дивана, ничего не сказав.       Тьма расступилась, и показалось, что её и не было вовсе. Попов вдруг тоже уже сидел подозрительно далеко от Антона, почти на другом краю дивана, прикрыв глаза.       Парень проморгался, чувствуя головокружение. Если бы не член, опавший и повисший наружу из джинсов, и вытянувшаяся капля спермы на бедре, он бы подумал, что всё это ему приснилось.       В одно мгновение затошнило с ужасной силой. Шастун вскочил, на ходу натягивая трусы и застёгивая ширинку. Не оборачиваясь, побежал в туалет, приложив ладонь ко рту.       Вывернуло ожидаемым ничем и, наверное, некоторым количеством коньяка, который он успел выпить в баре. Нутро отторгало само себя, и воспоминания облегчению совсем не способствовали. Голова гудела, а по краям глаз темнело сильнее.       Шастун обнял унитаз, обессиленно положил на него голову, держа рот над дыркой, чтобы в случае чего не обблевать чужой пол. Тут ведь недавно его последний запас оказался, и Антону чудилось, что пахнет из этой дырки совсем не дерьмом и мочой, а привычной химозностью, от которой в голове жгло.       Шастун прикрыл глаза и просто ждал. Может, десять минут или двадцать, а может — почти всю ночь. Когда трясущиеся ноги стали слушаться, а позывы прекратились, он поднялся, подержался ещё в согнувшемся состоянии за фаянсового друга и в конце концов выпрямился, тут же словив вертолёты. По стенке дойти до ванной смог и умыться и прополоскать рот — тоже.       Обида и ощущение фантасмагоричности происходящего впились в сердце в тот момент, когда он вернулся и заглянул из коридора в большую комнату: там был выключен свет, а на диване спала Аня, укрытая одеялом и с подушкой под головой. Арсения не было, а во всей квартире — темнота и тишина. Темнее некуда, но гуща всё ещё ползала по краям и двигалась в центр. Шастун почувствовал себя призраком посреди сонного дома. Он повернул голову в сторону двери закрытой соседней комнаты. Знал, что Арсений там и что он слышит его. А ещё знал и чувствовал, что за спиной что-то стоит. Дышит в затылок, водит длинным противным языком по шее, а острыми когтями царапает спину. Что-то большое, незнакомое; от чего страшно стало не на шутку, а на висках проступила холодная испарина. Он обернулся. За спиной никого не было — только сгустившееся одной туманной фигурой что-то плотное, всего лишь остаточное.       Нечто, пропавшее всего секунду назад.