17. Решение
6 апреля 2023 г., 00:17
Если бы Антон знал, что так выйдет, то он, впрочем, поступил бы точно так же. Какими бы ни были последствия, он чувствовал, что движется к истине. Та реальность, которая когда-то лишь мельком просачивалась в мнимую нынешнюю, вдруг показалась куда более живой, чем всё его окружавшее «настоящее». Умные люди называют такое состояние дереалом или чем-то подобным, но Антон прекрасно знал, что это всё фарс, притворство, ложь и бессмысленная напыщенная спесь, не имеющая внутри себя никакой силы и правды. Вся сила была там: в захватывающей разум и тело волне, тепле в грудной клетке, расфокусированном взгляде при всматривании в ночь, когда тени обнажаются и выползают из своих трещин в стенах. Это было страшно только отчасти, но Шастун знал, что идёт правильной дорогой, открывает нечто невероятное, движется в пропасть и вместе с тем к самому Началу. Уверенность в том, что Начало его не погубит, была стопроцентной, потому что он не преследовал корыстных целей, он ни от кого ничего не хотел. Он мечтал витать, исследовать, изучать и поддаваться искусному шантажу, который и помогал ему прийти к Началу.
Крик нервировал спутанное сознание, как и озлобленное, взбешённое лицо и почти что брызжущий слюнями рот, но совсем отдалённо, через пелену и вполне видимую границу, которая окутывала, как тонкая, но плотная вторая кожа. До слуха доносилось нечто суровое и очень обидное, но, если это не волновало раньше, разве могло бы обидеть сейчас? Тем более первоочерёдными и первопричинными составляющими такой отстранённости сейчас были тошнота, головокружение и постоянное чёрное движение в уголках глаз. Оно отвлекало.
Кто-то выл, как дикий, сорвавшись в отчаянный гнев. Кто-то толкал в плечо, хватал за руку, пока Антон пытался стянуть с себя куртку с необъятно длинными и узкими рукавами. Он, не чувствуя совсем ничего, почти не слышал слов и звуков, только следовал за чужой рукой податливо, едва в силах устоять на ногах. Коснулся щекой мягкости, сжал нечто ещё более мягкое так, будто это была чья-то желанная и живая человеческая плоть.
Мыльная пелена с глаз опустилась, когда на стол с оглушительным стуком встал стакан воды, а к носу поднесли вонючую таблетку. Что это было — чёрт его знает, но то, что её протягивал отец с красными от злости глазами и от неё же напряжёнными руками, было теперь ясно видно. Его ярость гуляла по его организму, как ополоумевшая белка: туда и сюда хаотично и очень быстро, и Антон отдаленно понимал, что ему самое неприятное ещё предстоит.
Всё вокруг кружилось и качалось, и не то кровать куда-то ехала, не то саму Землю кто-то наклонил, но, чтобы сесть и выпить протянутую дрянь, помощь отца понадобилась снова.
Следующие скомканные часы разнообразием не обиловали. Антон постоянно проваливался, и там, на самом краю, далеко за пределами всякой мысли, вспоминались образы и картины, но только без лиц. Иногда в эти картины вклинивалось чужеродное нечто и портило всё своим криком, сопением, топотом, стуком и ударами о железо, а потом утихало, и Антон со сладостным вздохом досматривал эти картины со всех сторон. Когда картины кончались, он оказывался уже не на краю того места, куда проваливался, а на окраине родного района, и за ним вместо оврага и леса — блаженная пустота. Там не было черно. Там был обрыв, но внизу ничего не было, как и вверху, и вдали, но, как это и бывает во сне, туманная рябь как сбитые на компьютере пиксели: сквозь неё увидеть ничего нельзя. Пожалуй, даже не пустота там была, а Ничто.
Сознание возвращалось обратно нехотя и очень лениво, со скрипом, с больным отлипанием от забвения, как если бы ребёнку срочно нужно было содрать с огромной глубокой болячки толстую корку. Антон открыл глаза и ощущал боль по всему телу, в пальцах иголки кололи, а к голове и желудку будто кто-то канализацию подключил и взболтал хорошенько. За окном уже стоял поздний вечер, а по полочкам начало всё вставать только сейчас. Он не помнил, как дошёл до дома, но помнил лестницу, улицу, помнил, что в один момент было очень больно и мокро, а потом уже на отдалении вспоминал звон ключей собственного дома, пошарпанную дверь и дальше — крик.
Шастун оглядывался, совершал беспорядочные короткие и несмелые действия, теряясь в собственной комнате и не находя связи конечностей и мозга. Отогнул немного одеяло, посмотрел на чистые трусы и футболку, думал о том, что не помнит, как переодевался или, скорее уж, его переодевал отец.
Думал о том, были ли видны следы минувшей ночи — его маленького греховного ритуала с чертями из самых тёмных уголков ада. Что мог подумать отец в этот момент? О том, что его сын — уже взрослый человек? О том, что у него есть личная жизнь? Такая бытовая унылость не совпадала с самоощущением и реальным рисунком на ткани произошедшего и даже до сих пор происходящего. Впрочем, Антон все эти мысли отмёл. Наверное, Аня хороша и вылизала всё до последней капли, не оставив ни одной улики. Антон был уверен, что сам он и вполовину не так хорош, как она. Ему бы сто раз хотелось быть на её месте, и совсем не потому, что Арсений уже ебал её, совсем нет.
Встать сложно, но возможно: покачиваясь, валясь набок и хватаясь за яркие плавающие стенки в рваный цветок. Съезжающие наискосок двери указывали ему дорогу, а ржавый свет с кухни служил верным маяком.
Отец повернул голову — он сидел за столом и курил Винстон, хотя бросил два года назад. Прямо так, бесцеремонно, на кухне. Это показалось притворным жестом, который совершают только ради дискомфорта другого человека. Такой глупый и неловкий, но всегда работающий и приносящий ту порцию мерзости в груди, из-за которой хочется сразу всё бросить, будь ты хоть курягой, хоть заядлым морфинистом, хоть героинщиком. Но не в случае Антона, естественно. Его такие вещи не брали — только вызывали тошноту.
— Очухался? — отец затянулся и на середине сигарету потушил в пепельнице. Та квадратная, тёмно-зелёная, ужасно тяжёлая и с отколотым углом. Они в неё кнопки складывали эти два года, пока он не курил.
— Угу, — ответил Шастун, почти не открывая рта и не смотря в глаза. Видел сейчас перед собой только стакан и графин с водой. Прошагал босыми ступнями по холодному полу. Все крошки прилипали, кололись и заставляли чувствовать себя грязным и вонючим от и до, а холодная плитка к общему месиву добавляла мерзости и желания наплевать на сушняк с помойным вкусом во рту и вернуться в мягкую, тёплую и чистую постель.
— Что ж за праздник такой был? — отец сложил руки в замок, как дипломат. Совсем ему не шло. Он притворялся, потому что злился, и пытался иронизировать, пытался быть строгим, небезучастным, но на деле проблема была лишь в том, что его привычный уклад менялся, и это приносило ему массу дискомфорта — как заноза. А ему неважно, насколько плохо всё было уже столько лет, главное — стабильно. В остальном ему было бы, пожалуй, глубоко насрать.
Антон заглотил воды целый стакан, налил себе ещё один и сел на стул напротив отца боком, как бы примиряясь с ним, но всё же отдалённо. Помотал головой отрицательно и неопределённо, потому что тот вопрос, который задавал отец, совсем не подходил. Антон и сам себе ответить бы не смог, что это вообще было. Праздник его канувших в бездну морали и самоопределения? Белый флаг перед лицом бездны, которая несмотря на его отсутствующее сопротивление всё равно продолжала наносить болезненные удары.
Шастун-старший смотрел на сына, ожидая ответ, но всё же не рассчитывая на него, и, когда прошло допустимое для этого время, продолжил:
— Долгий праздник: почти неделю, да? В школу некогда было ходить.
Антон поднял вопрошающий взгляд, а отец с долей высокомерия объяснил:
— Дима Позов звонил на наш домашний, — на строгий тон хотелось только глаза закатить, но Шастун не стал усугублять своё положение. — Сказал, что ты не отвечаешь ему уже несколько дней.
Антон снова опустил голову и чувствовал, как всё плохое, что было кругом, валится на него огромной, необъятной массой. Вязкой, липкой, густой, как на дне болота. Его руки похолодели, а сердце участило свой ритм, но не от речей отца, а от того, что мнимое настоящее снова выказало свою претензию на главенство и только убеждало в том, что таковым оно быть не может. Мерзко яркое, слепящее глаза, резкое настолько, что голова от него саднила, как от гнойного нарыва.
— В понедельник пойду.
— Ты мне одолжение делаешь? Антон, что с тобой происходит? Ты наркотики принимаешь или что? Колешься? С кем ты связался? — волшебная проницательность лучшего в мире отца за последние несколько лет.
На удивление, в душе было спокойно. Он сморщился, умело имитируя смехотворное отношение к правдивому заявлению. Это умение спасало не раз.
— Ага, конечно, — криво улыбнулся он. — Всё нормально, — фыркнул носом, зная, что это сработает, что это покажет его лживую оценку и мгновенно отведёт подозрения.
Папу он теперь тоже ненавидел, как и маму. Теперь он хотел, чтобы умерли они оба. Ему никто не был нужен, он утопал в зависимости от ощущений и всего одного, ну, может, двух — после недавнего отсоса — человек.
— А что тогда? Я отведу тебя к врачу, — отец сложил руки на груди, сам сделав Антону одолжение и сменив гнев и иронию на беспокойство. Злился всё равно, но будто договорился сам с собой, пообещал, что решит всё мирно. — Мне не нравится то, что с тобой происходит.
— Не надо, — Антон вздохнул и встал с места, пошёл прямиком из кухни вместе со стаканом воды в руке. — Ничего со мной не происходит.
— Как «не надо»? — вслед возмутился отец. — Шастун Антон Андреевич, объяснитесь! — он на это дерьмо переходил только когда по-настоящему злился. Сначала это, а потом и ругательства в ход шли, скандалы какие-то, жалость. — Антон, ты меня подставляешь! Неужели тебе мать не жалко?!
Всё по одной и той же схеме, всё по-старому. Всегда одно и то же, и всё это вообще ему не всралось. Мог бы он убить свою мать? Каково это было бы? Мысль быстрая, почти неощутимая, как сквозняк по полу.
— Сиделку найми, — отозвался Антон, развернувшись и посмотрев отцу в глаза безразлично, но очень осмысленно. — Я пойду завтра в школу, а вечером вернусь, — добавил он, не отводя взгляда, и после скрылся за углом.
Телефон оказался в режиме полёта и на последнем издыхании заряда, а Антон даже не помнил точно, когда включил его. Стоило вернуть средству связи возможность снова коммуницировать с миром, как тут же посыпались оповещения о том, что вокруг него самого ещё что-то существует и что-то происходит.
«Братан, ну ты меня подставил, конечно», — отправил он Диме, но, впрочем, не винил. Просмотрел все оповещения, но желанного так и не увидел. Нежеланного тоже.
Воспоминания иногда пикировали на него резко и пугающе. Очень было страшно, что Аня всё запомнит, и переживал об этом почему-то сам Антон, хотя переживать должна Аня. Зато они оба точно знают, кто переживать по этому поводу не будет от слова совсем.
Аня была хорошая, Антон Аню уважал. Даже после всего этого её лицо было для него почти что ликом непорочной святой, чуть не самой Девой Марией. Пусть даже она вчера отменно заглатывала его член, пока Арсений за всем этим наблюдал.
«Ты вообще читал, что я тебе писал?», — пришёл ответ от Позова.
А там и вправду всё очень красноречиво. Расплывчато, но смысл улавливался чётко: в школе ему будет пиздец. Проблема в том, что слухи должны были со временем утихать, но они не утихали, а распалялись. Отсутствие Шастуна в школе их только подогревало, а о его проблемах с семьёй и постоянном околачивании вокруг бара недалеко от метро вдруг прознали все кому не лень. Это всё Димка написал. А ещё написал, что все его теперь настоящим шизофреником считают и наркоманом. Никто ничего толком не знает, конечно, кроме их компании, но и учителя теперь относятся как-то пренебрежительно к приближённым, даже к Маринке. Раньше такого не было, раньше всем было насрать. А ещё Позов написал, что Маринка со Светкой жёстко поссорилась. И это, думал Антон, может быть важно.
Он был рад, что о его связи с каким-то мужиком из бара Дима не упомянул. Либо ему так повезло, либо Позов решил не расстраивать окончательно. Шастун надеялся, что первое. Не зря же он Светке тогда в классе отлизал. Хоть какое-то алиби. Пидор, не пидор — какая, к чёрту, разница? Антон сам-то это знал, но побоялся на мгновение, что людям будет не всё равно, а потом подумал, что и это неважно. Подумал, что стоит продолжать, стоит закинуться и написать Попову.
Стены поплыли быстро от последних таблеток. Антон каким-то образом ушёл в ночь, и пару раз в его руках оказывался телефон. Этот засранец начал издавать какие-то звуки, и Шастун не мог понять, что это: будильник, просто вибрация, звонок или смс или что вообще? Прятал трезвонящую коробку под одеяло, едва удерживая в руках, что-то нажимал бессознательно и хотел выключить. Может, звонка и не было, может, он был не таким громким, но в какой-то момент некто заговорил, и поначалу Антон растерялся.
— У тебя всё нормально? Антон?.. — говорил кто-то на ухо. Тихо, приглушённо, на отдалении. Шастун поднял голову к окну и щурился от слепящего глаза фонаря. Там же что-то налипало на стекло: не то снег, не то дождь, не то всё сразу. Било громко и очень ритмично. — Антон?
Сладостная нега разлилась по всему телу, как тёплый чай после мороза, и от неё хотелось тихонечко постанывать. Руки не слушались, ноги тоже, а постель была такой мягкой, и хотелось ёрзать по ней, ощущать эту мягкую ткань. Хотелось, чтобы кто-то касался и трогал, чтобы вокруг были звуки, и они были: чей-то голос.
— Мгм, — кивнул Антон кому-то, и его ответ вполне сошёл за положительный. Потом Шастун услышал шаги и испугался. Оставил лампу как есть, едва ли легко схватил одеяло и накрылся почти с головой, закрыл глаза.
Дверь скрипнула, произошла короткая пауза — и затем снова скрип.
— Антон? — снова послышалось отдалённо.
Дима, Аня, Серый, Арсений, в конце концов? Кто это? Не разобрать. Но голос приятный. Не наговорить бы лишнего, потому что ему казалось, что когда он думает, то говорит, но он молчал всё это время. Вскоре негромко хлопнула входная дверь.
— Да? — нашёл в себе силы Антон, длинно протянув «д».
— Мне прийти? Где ты?
— Дома, — опять эта чёртова «д» не желала выговариваться. Наверное, потому, что дома не было. Не было ничего, что начиналось бы на «д»: дом, девушка, душа. «Д» тянулась, утопала в мягком языке, а не чеканила. Неожиданно несвойственно такой твёрдой букве.
— Ты в порядке? — спросили снова.
— Мгм, — что угодно, лишь бы не «д». А вообще хотелось бы «А», «р», «с» и «н». «Й» тоже была красивой до невозможности, и если произнести всё это вместе, не забыв ещё парочку букв, то можно получить новую дозу кайфа.
Вскоре голос начал меняться: искажаться, гудеть, пропадать, а глаза — закрываться. Одеяло упало на пол, а конечности стали тяжёлые настолько, что они только бесцельно волочились за телом, с которым ещё кое-как можно было справляться.
— Антон, я начинаю переживать, — говорил голос. — Это уже переходит все границы, Антон.
Голосом стала говорить сгустившаяся тень в углу. Тихо, слабо, имитируя движения рта где-то на уровне головы, перемежая это раздражающей цветастой рябью. Антон отвернул лампу от тени, чтобы ей было проще говорить и дышать.
— Всё же идёт правильно, — Антон ловил движения глазами и старался меньше фокусировать зрение. Ему было одиноко, и он очень хотел, чтобы рядом кто-то был. — Правильно же? Всё идёт так, как ты хочешь.
— Как я хочу, Антон? Ты что? — тень продолжала говорить голосом из динамика телефона. Очень хотелось подрочить на голос, но чувствительность сейчас была на нуле.
Он так говорил, потому что знал, чего оно хотело. Знал двадцать четыре на семь. Даже сейчас, когда его глаза закрывались, а тень стремительно разрасталась венозными чёрными следами и красными воспалёнными пятнами сифилиса по стенам, но Антону было всё равно, потому что голос всё ещё что-то говорил.
Будильник сработал как полагается: в восемь. Утро встретило очень быстро, да ещё и дождём со снегом, одеялом на грязном полу, ледяными пятками, пустыней в горле и ужасной головной болью. Антон чудом не наступил на телефон. В голове очень чётко отложился ночной разговор. Важно было знать, с кем же он говорил. Антон едва разлепил глаза в утренних сумерках, сощурился от яркого света экрана и попытался не обращать внимания на тошнотворное головокружение и так и не прошедшую за ночь цветастую рябь.
Список входящих вызовов был пуст. Исходящих — тоже.
***
Мерзотное месиво, льющееся с небес, промочило насквозь всю куртку, капюшон толстовки и кроссовки. Шастун чувствовал себя отвратительно, а выглядел настолько убого, что даже утренний душ и какая-то мамина дрянь, которой она пару лет назад замазывала свои синяки и морщины, не помогла ему. Он позавтракал, стёр всё к чертовой матери и ушёл раньше, чем пришёл отец. Когда отходил от дома, видел его фигуру, приближающуюся к подъезду. Тот был настолько уставший и измотанный, что даже не заметил сына. Либо сам Шастун-младший превратился в настолько серую и прозрачную тень, что и заметить его нельзя — только если напомнит о себе. Написал сообщение вроде как для успокоения совести, но всё-таки чтобы совсем не наглеть: «Только что ушёл». Ответа, конечно же, не получил. Шастун не понимал, что это было за безразличие. Его собственное, его отца, матери — хотя её безразличие списывалось на болезнь, — Арсения. Безразличие было таким большим, что цепляло поверхностно, как множество крохотных крючков размером в пару миллиметров, проходилось по коже, поддевая только верхние слои, вспарывало, но глубже не проникало. Уродовало наружность, да и только. Безразличие ждало его и через полчаса — в школе. Там оно было особенно уродливым, жестоким и страшным. Страшнее, чем любой монстр из его головы. Впрочем, с монстрами он уживаться уже научился. «Ты где?», — прислал сообщение Позов. «К воротам подхожу», — набрал Антон, морозя пальцы. «Меня подожди». Пятью минутами больше или меньше под зимним месивом — какая уже разница. Позов тоже выглядел уставшим. Но он-то не просто так: готовился, оказывается, к пробникам в конце декабря, да ещё и активно — прямо на себя не похож. Он, как Шастуна увидел, обомлел. — Тох, тебе помощь нужна, — начал он с ходу и двинулся в сторону крыльца, не сводя взгляда с полумёртвого вида своего друга. — Ну хоть ты-то отъебись, а? — Дима посмотрел взглядом, полным жалости и сочувствия, прекрасно понимая, что Шастун это терпеть не может, но не пытался себя контролировать. — Что там? — спросил Антон, а сам понимал, что ответ слышать вообще не хочет. — Не будем мы больше собираться, ладно? — Серый? — Да там… — Позов сморщился. — Всё, Шаст. Мне кажется, это Виталик слухи пустил. Там просто жесть какая-то. Все жужжали. Миллион голосов жужжали в голове, как навозные мухи. Откуда они, эти мухи? — Жиртрес вонючий, — помахав рукой вокруг головы, будто вокруг него действительно летали мухи, ответил Шастун и не стал разбираться: Виталик — значит, Виталик. Утром было темно и немноголюдно. Антон шёл рядом с Позовым на две алгебры, как на ленивый эшафот. У кабинета только группа из четырёх человек. Тихони все, так что, кроме взглядов, Антон ничего больше не получил, но чувствовал все эти веяния, которые скоро всё изменят. Он примостился к батарее, грея промокшие ноги, и смотрел в окно. Наверное, все думали, что он боялся или стыдился, но стыдно ему не было. Ему было тошно. — У тебя будет два? — Антон протянул последние деньги, которые мёртвым грузом так долго лежали в кармане измятые. Дима стоял рядом и тоже молча смотрел в окно. Думал о своём. — Я тебе не дам, — покачал головой Дима, да так уверенно, будто и правда собирался отказать. — Мне похуй. Мне нужно два, — Шастун сунул бумажку Позову за пазуху не глядя, да так агрессивно, что тот даже перепугался. — Сдачу себе можешь оставить. А сдача-то была бы нехилая. Ещё на половину, наверное, но Шастун знал, что Позов себе такого не позволит и сверху накинет чего-нибудь. Он был бесхребетный, как и пару лет назад. Вокруг стали собираться и мельтешить школьники. Затылком можно было почувствовать взгляды и краем уха уловить шёпот и бесстыжий громкий говор, но Антон не оборачивался даже тогда, когда слышал своё имя чётко и ясно. Просто надеялся, что этот день закончится быстро. Реальность отказывалась от него, а он отказывался от реальности. Всё шло по плану. — Доиграешься, Шаст, — предостерёг друг так тупо по-отечески. — Без тебя знаю. — Без тебя знаю, — повторил голос Димы, но как-то искажённо. — Что? — Антон повернулся к Диме, а тот на него глянул, как на идиота. — Что? — Что ты сейчас сказал? — Я ничего не говорил, — ответил он и опять отвернулся. Антон глубоко вдохнул, собрался с силами и повернулся лицом к кабинету, к людям, и люди смотрели на него. Все до единого вперились в него своими жестокими глазами и жадно смотрели. Глаза жестокие, но и нечеловеческие тоже: они были сплошь чёрные дыры осуждения. Это было страшно, потому что люди расплывались сами по себе. Были только их глаза-дыры, которыми они даже не моргали, которые жрали своей внимательностью. Все молчали, но будто кричали, потому что и в ушах стоял крик, и всё то же жужжание навозных мух. А сбоку дёргал за рукав Позов. — Шаст… Шаст, Шаст! — звал он всё громче и громче, выныривая из толщи воды. Антон выдохнул резко, будто упал, и раскрыл глаза. Все они были совсем на других местах, чем секундой ранее, и дверь класса оказалась открытой. Они действительно на него смотрели, но только те, кто не зашёл ещё внутрь. Преподавательница глазела на него со своего места и делала всё медленно, настороженно, будто готовая вот-вот сорваться и кого-нибудь позвать или защищаться. Все смотрели на него и ждали чего-то. — Шаст, пошли, ты чего… Антон кивнул, очухавшись. Они с Димой вошли в класс. Жар пёк нутро так сильно, что становилось невыносимо больно. Голова тоже горела изнутри, и всё, о чём сейчас мог мечтать Антон, — сбежать. Ему несли полную чушь про интегралы на ухо, а уши отторгали всё это свистом. — Шаст… — продолжал шептать Дима каждый раз, когда Антон замирал, как оцепеневший. Он отмирал, чуть вздрогнув, моргал много раз, потирал глаза, но даже не пытался слушать, что говорят. Только оглядывался по сторонам, чувствуя нутром, насколько сейчас мир враждебен к нему, и ощущая, что всё сосредоточилось вокруг него. Затхлый воздух давил со всех сторон. Хотелось на улицу, хотелось к спокойствию, к дисциплине в уединении. Хотелось только туда, где лучше всего, потому что здесь, среди них всех, было только давление, да такое сильное, что не давало вспорхнуть или отпустить свою душу на волю. Тут не было покоя или расслабленного хаоса, который мог бы подойти, нет, — только бесконечный ком из бесполезных нужд и блевотных идей, которыми они забивают свою голову только для того, чтобы пусто не было. — Шастун, с тобой всё хорошо? — голос преподавательницы только увеличил давление, и сердце стало колотиться с ещё большим ритмом. Ещё немного, ещё чуть-чуть. — Тебе позвать медсестру? — Нет, нет, — помотал он головой и пытался сделать не страдающее лицо. — Всё в порядке. Потребность горела в голове. Она горела в животе, в груди — там, где находится средоточие человеческой души в солнечном сплетении, — в паху тоже. Потребность горела в ногах, стоило лишь пальцами шевельнуть — от их кончиков и до самых бёдер пронзали такие сильные и болезненные судороги, что хоть на стенку лезь, хоть вой во всю глотку. Он изо всех сил терпел не потому, что боялся побеспокоить всех вокруг, или потому, что могли позвонить его отцу. Он это делал потому, что такая боль не желала быть понимаемой. Антон при всём желании не смог бы объяснить причину своего состояния. Это как если бы попытаться объяснить что-то тупой мартышке. Позов поглядывал на Шастуна через каждые пару секунд. Переживал, наверное, или боялся. Антон, едва находя в себе силы сосредоточиться, написал в тетрадке Позова карандашом: «Мне сегодня надо». Тот глянул на него снова, как все те сердобольные женщины, которые сообщали другим женщинам о смерти их детей. Помотал головой и одними губами произнёс: — У меня нет. На Антона это никакого эффекта не возымело. Его глаза, полные чего-то серого, туманного, местами желтоватого, будто гнойного, были застланы безразличием ко всему и настойчивостью в каких-то своих выводах и стремлениях, если они, конечно, были. Но на самом деле стремлениями это не было. Эфемерным, мрачным скоплением — это нечто росло в его внутренностях, расширялось, захватывая всё больше его тела. Он снова криво начеркал карандашом, но более агрессивно: «Найди». Позов вылупил глаза. Да, теперь он понял. Это всегда звучало одинаково, и он боялся этого больше всего. Дима молодец, он сдержал себя, хоть и запаниковал, но Антон видел, как у него руки затряслись и глаза забегали. Последствия пришли, а он не хотел последствий. Было видно, как Диме мало воздуха от его редких вздохов, которые он всё пытался задавить, чтобы не сопеть слишком громко. — Надо с человеком встретиться, — едва слышно, чуть дрожащим голосом прошептал он. — Встреться сегодня, — настаивал Антон. — Я с тобой пойду. Дима опять замотал головой, но судорожно, и сказал громче, чем ожидал: — Нет. Все обернулись. Преподавательница тоже. — Молодые люди, у вас всё в порядке? — спросила Елена Анатольевна. — Да, всё хорошо, — снова подал голос Антон, — извините. Ситуация грозила выйти из-под контроля. Антон снова перешёл на письменную форму. «Пиши ему. Можем после алгебры». Дима насчёт своих дел чаще всего переписывался, и Антон это знал. Он знал, что его человек время обычно не тянул. — Я тебя не возьму, — снова зашептал Позов. — Нельзя. «Я в стороне постою». Позов не ответил. Достал телефон, положил на стол, начал переписываться с кем-то. Долго, напряжённо. Все оставшиеся двадцать минут казались вечностью, а Дима всё молчал. Даже когда перерыв начался и почти все покинули класс, тот всё молчал. У Антона кончалось терпение. — Ну чего? — Вечером. — Что «вечером»? — Встретимся с ним вечером, — объяснил Дима и огляделся, чтобы удостовериться, что их никто не слушает. Все адекватные ушли есть или курить. Остались только одиночки в наушниках да они с Антоном. — До вечера далеко. — Шаст, он может либо сейчас, либо вечером. Угомонись, а? — начал злиться друг. — Пошли сейчас, — Антон, не промедлив ни секунды, начал собирать рюкзак. — Ты ебанулся? — Поз, погнали сейчас, — Шастун чувствовал план в своей голове. Он был ровный, гладкий, немного расплывчатый, как и Позов в его глазах сейчас, и окна за ним, но правильный — это точно. — Твою мать, Шаст… — начал собираться и он и делать это как можно быстрее, но продолжил тихо приговаривать: — Мы с половины сбежим, нам влетит, понимаешь? Шаст, сегодня биология, мне нельзя уходить! — Вернёшься. — А ты? — А я — нет. — Шаст, тебе помощь нужна… Это пиздец, — всё не унимался он, когда оба схватили рюкзаки и двинулись к выходу из кабинета. Антон выглянул, чтобы убедиться в отсутствии ненужных на этаже глаз, и вышел, схватив Диму за лямку его рюкзака, потащив за собой. — Тох, ты подсел, ты понимаешь это? — Антон не ответил, а Позов трясся. Это чувствовалось. — Тох… Позов зассал. Да так, что побелел весь лицом. Антону было противно от этого. Надо же, только когда последствия дают о себе знать, привычный мир с такими же привычными, казалось бы, вещами, начинает давать трещину. Спокойствие подводит, голова начинает гудеть, и руки вдруг не слушаются. Но Антон думал об этом не с оглядкой на своё состояние. Он знал, чего хотел, и тело своё рассматривал теперь как-то дистанцированно, в паре сантиметрах от самого себя, а значит, Дима говорил не про него, а про кого-то другого. Антон не подсел, Антону просто нужно. Это разные вещи. Школьные коридоры пустые, потому что всех людей вместила в себя столовка, а ещё — серые и вонючие. Это как параллельная Вселенная. Забавно, но именно это состояние мира казалось правильным. В нём было больше искреннего и мёртвого. Шастуну казалось правильным именно это, да. За ворота вышли без приключений, но никто не был уверен, потому что Антон не смотрел по сторонам, а у Димы началась паранойя. Двое — и оба слишком нервно, — дошагали до угла, где их уже точно никто не смог бы увидеть, и остановились. — Куда? — У оврага. Недалеко от Серого, за последним домом, — Дима закурил дрожащей рукой и смотрел на Шастуна, как злая, но испуганная собака. — Откуда бабло? — Оттуда. Антон говорил отстранённо. Сквозь границу между мирами. Не смотрел на Позова и тоже закурил, неподвижными глазами следуя за проезжающими мимо машинами, от которых ещё секунд пять или даже десять оставался длинный след. — Где достал? — Отсосал. Теперь всё было намного проще, а Дима подумал, что тот пошутил. Хохотнул, но увидел безразличное лицо Шастуна без намёка на весёлость и теперь не был так уверен. Антон ломал его мир, Антон ломал его тихую бесполезную Вселенную. До точки шли молча. Дима курил одну за одной: боялся. — Ты только подальше стой, ладно? Он не любит, чтобы на встречах было больше двух человек. — Ладно-ладно, понял. — За углом постоишь… Пустырь виднелся. Уже вовсю засыпанный снегом, и только редкие высокие травинки торчали, приподнимая его, как воспаления на нездоровой коже. Антон и Дима остановились у второго с краю дома. Позов в очередной раз настоял на том, чтобы Антон не высовывался. Антон кивнул. Дима глубоко вдохнул, как перед глубоким погружением, и пошёл на встречу. За угол задувал сильный ветер. Такое обычно бывает между многоэтажками и на открытых пространствах. Ветер гуляет среди них, как призрак, как дух конкретного места: завываниями и прочими призрачными пугалками он дарит месту, в котором обитает, особую атмосферу, что никогда не рассеивается даже в весенние и летние дни. Шастун поднимал плечи, чтобы за шиворот не задувало, но это не помогало. Сигарета, которую он курил, никак не кончалась, а время всё шло и шло… Он стоял целую вечность, он успел пересчитать окна многоэтажек, количество светлых полосок из кирпичей дома и углядеть парня, который, кажется, искал закладку под окнами. Ему ужасно не терпелось и хотелось уйти из этого ветреного места. Шастун вынырнул из-за угла и кинул бычок одним резким движением. Стояли у торца дома Позов и какой-то высокий парень в чуть не бомжатских шмотках. — А ты ещё кто, бля, такой? Дима обернулся и поменялся в лице. Сложилось ощущение, что всю кровь из него выкачали. — Братан, всё окей, не парься, это мой друг, — поспешил он оправдаться. Антон слышал страх. — Поз, ты же знаешь… — глаза барыги стали бешеные и, несмотря на все стереотипы о том, что сами они ни хрена не торчат, этот товарищ был явно с нехилым стажем за плечами. — Ты охуел, Поз? Это чё? — он чуть ссутулился, сделал шаг назад и полез в карман именно тем движением, какого боятся все, кто с подобным сталкивался хоть раз. Тут щёлкнуло даже у Шастуна. — Бро, спокойно, я ж ничего… — вытянул руку Антон и подошёл чуть ближе к Позову, сжав его за плечо и чуть отодвинув назад. А тот, в свою очередь, поддавшись, попятился назад к Антону. — Слыш, кто такой, бля? — спросил барыга с быдловатым лицом и достал нож, выкатив дикие глаза с краснющими синяками под глазами. Лезвие сверкнуло ярко и ничего больше не делало, но в мозгах у школьников уже успело остро резануть. — Я его друг. Сам торчу. Это мне, — сказал он спокойно и указал на едва видимый зип-лок, который успел заметить в руке Димы. Воодушевление загорелось в мозгах. Успел. — Хотел убедиться, что всё идёт как надо. — Ты мне хули лапшу вешаешь, сопля? — Слушай, ну всё ж нормально, — добавил Дима, и голос его подводил ужасно. Блеял, как баран. — Ты меня сколько знаешь-то уже, я тебя не подвожу. Тот всё держал нож перед собой. Он покачивался вперёд-назад и вправо-влево едва заметно, как обычно подбородок ходит ходуном у стариков, который они не контролируют. Рука с ножом у него тоже плавно двигалась. Голова сейчас работала очень быстро, и каждый момент был сопряжён со страхом. Страхом смерти, получается. Смерть оказалась так близко: можно ощутить её острые когти, соблазнительно проезжающиеся по позвоночнику. — Поз, я предупреждал. У меня такое говно не катит, бля, понял? — быковал он, шмыгая носом через слово. — Слушай, нам проблем не надо, — голос Антон старался делать спокойный, мирный, а плечо Димы он сжимал всё сильнее. — Давай мы сейчас мирно разойдёмся? Договор? — Да? Разойдёмся мирно? — барыга, не убирая ножа, принялся ходить туда-сюда, всё вертя его в руке. — А потом ко мне все ваши малолетки припрутся? А потом и менты, да? Так, что ли? — он сплюнул на землю, шмыгнул носом ещё смачней и смотрел себе под ноги с широко распахнутыми глазами бешеной собаки. — Бро, ты меня знаешь… За него ручаюсь, — Дима указал на Антона за его спиной. — Я его знаю, как себя, клянусь. Не кипятись. — Поз, ну не дело это, понимаешь? — он улыбнулся криво, лицо его немного передёрнуло, и тут Антон подумал, что он, скорее всего, обдолбан прямо сейчас. Тот снова шмыгнул носом и утёр его рукавом. — Я ж тебе сто раз говорил никого не водить… Сто раз повторял… Сто раз… Он загнался, и загнался жёстко, а хорошим это обычно не заканчивалось, поэтому, мгновенно сообразив, Антон дёрнул за рукав Диму и сорвался вместе с ним с места, пока барыга стоял и повторял всё одно и крутил в руке нож. — Куда, блять! Стоять, суки! — завопил он и бросился следом. — Прирежу нахуй! — продолжал он орать на всю округу посреди непривычно тихих улиц. Сердце колотилось, ноги подкашивались, но Антон бежал, как мог, и, крепко сцепив пальцы на куртке Позова, тянул его за собой. — Тебя, сука, и всю твою семью прирежу! Жди в гости, сука! Кажется, Дима почти плакал, но бежал так же быстро, как и Антон. Бежали долго. Не смотрели на лица вокруг и уже не понимали, в какой конкретно момент от них оторвался барыга. Бежали, пока ноги ещё двигались, пока дыхалка была жива, а вокруг не появилось огромное количество людей и метро неподалёку. У Позова началась истерика прямо на месте сразу после того, как они остановились, а Антона это ни капли не трогало. Он чувствовал безумие произошедшего, но оно не доходило до него. Билось сквозь непробиваемое и звуконепроницаемое стекло. Он не чувствовал, он ни хрена не чувствовал, он просто продолжал хотеть. — Шаст… Шаст, ты охуел, что ли, мать твою, Шаст, ты охуел… — то ли спрашивал Дима, то ли утверждал, скалясь, кривя лицо и сипя. Прислонил рукав к носу, а глаза его были полны слёз. Ходил туда-сюда, делая едва ли один шаг. Они встали чуть поодаль, за углом злосчастной табачки. Антон ни разу не видел такого перепуганного Позова, но его это не трогало, его вообще ни хуя не трогало сейчас, кроме того, что у его друга два грамма, которые он всё ещё держал в кулаке. — Шаст, это пиздец… Шаст, он прирежет меня нахуй! Я его знаю! — вопил Позов, и на него оборачивались люди. — Иди домой и запрись, — Антон говорил всякий бред, какой в голову приходил, потому что ему было плевать. Он разжимал кулак Димы, а тот, в свою очередь, не особо-то понимал, что происходит, но, когда до него всё-таки дошло, не верил своим ушам и глазам и его осознание было самым обречённым и полным безнадёги на свете. — Не открывай нахуй никому. Я тебе позвоню. Не парься, он не заявится, он же не тупой. Тем более он обдолбанный был, ничего не вспомнит, — говорил Антон. Говорил, а у самого руки тряслись. Он сам хотел заплакать, но только не от обречённости, а от нехватки. Внутри всё зудело. — Тох… — Дима смотрел неверующе, и ничего красноречивее его взгляда сейчас не было. — Да ты чего творишь?.. Антон не смотрел ему в глаза. Сжатую в аффекте ладонь разжать всё-таки удалось. — Дим, я напишу тебе… — говорил он. — Я позвоню, Дим… — пространно и безжизненно. Антона Дима уже не мог увидеть. Антона не было. Во взгляде Шастуна виднелась копия взгляда барыги, и огромным вопросом было лишь то, кто же из них пугал сильнее. Антон почувствовал себя легче. Выбежал из-за угла и едва сдерживался, чтобы не закинуть в себя прямо тут, прямо на улице. Он знал, что времени ещё совсем мало, но решил проверить и дёрнул ручку бара. Та не поддалась. — Блять… Блять… — ругался Антон. Не видел ничего вокруг себя, только бесконечную рябь и смазанные фигуры людей вокруг. Он не знал, смотрели ли они на него или нет. Не видя вообще больше ничего, побежал по выученной дороге. Больше бежать ему было некуда.***
В кулаках оказалось силы больше, чем он предполагал. Он долбил по двери так, будто вот-вот умрёт. — Ты ебанулся, блять? Арсений открыл резко и был злой, как сам Дьявол. Его лицо выражало столько ненависти и отвращения, сколько Антон не видел, наверное, за всю свою жизнь. — Пусти меня… Пусти, — блеял Антон, шмыгая, сглатывая вязкие сопли в горле, которые дышать-то давали с трудом. Он корчился, он кривил руками и пытался прорваться через тело, вставшее перед ним непоколебимой стеной и не дающее пройти в единственное место, где он почувствует себя человеком, который может дышать. Арсений пихал его и что-то говорил, но схватил за шкирку и тут же затащил внутрь, когда услышал отдалённый мерзкий голос и открывающуюся входную дверь напротив. Закрыл так же быстро, а Антон, впечатавшись в стену, царапал её и пытался отдышаться. Наконец-то отдышаться, наконец-то дышать. Рука на глотке оказалась быстро, а вторая так же быстро и почти не больно влепила пощёчину. Антон услышал только звук, но почти ничего не почувствовал, кроме сотрясшихся от силы удара мозгов. Наверное, приложи его сейчас к стенке пару раз — он и это не почувствует. — Я тебя спрашиваю… — абсолютно спокойно проговорил Попов в лицо, и от его притворного спокойствия веяло холодом острого, режущего сонную артерию ножа. — Ты ебанулся? Антон смотрел ему в глаза. Ничего не видел, кроме его глаз, и держал руку, сжимающую его горло. Держал, пытаясь отнять, но самому ему казалось, что он её гладит почти ласково. — Можно я у тебя побуду? — Шастун спросил почти по-детски невинно. Ни на секунду не отводил взгляда от глаз напротив, тонул там вроде даже с намёком на романтику, но, по факту-то, он захлёбывался совсем неромантично. Арсений вздохнул измученно и горло отпустил. Весь был взъерошенный, помятый, с ужасно опухшим лицом. Кажется, он спал и был с бодуна. Ещё бы, в бар ему к трём, а время едва ли за двенадцать перевалило. — Побудь, — коротко ответил он и, почти смирившись с таким утренним подарком судьбы, пошёл на кухню, — шалава обдолбанная. Антон пошёл следом, как во сне. На кухне на полу две пустые бутылки из-под вина, а на столе — недопитая водка, какие-то нарезки из сыра, колбасы и овощей. Много маленьких луж по округе, пятен. Антон прошаркал до стола и сел напротив Арсения, который устроился около открытой двери балкона, подпирал рукой голову и в этой же руке держал стакан с водой, прислонив его ко лбу. — Хороший вечер? — спросил Шастун ни к чему, шмыгал носом и подтирал его рукавом. Текло сильно и крайне неприятно, а он пытался непонятно зачем и почему начать бессмысленный диалог. Хоть что-то, хоть малая капля. Ему это было так нужно, жизненно необходимо, а Арсений не давал этого. — Прохор с Игнатом приходили… И Аня, — проговорил едва ли разборчиво Арсений. От произнесённого вслух имени у Антона жар к лицу прилил. В руки он взял себя быстро, но воспоминания всё равно лезли к нему в голову, и ему хотелось бы, чтобы на Арсения минувшая ночь влияла так же. Но тот сидел и мучился, скорее всего, от страшной головной боли, тошноты и раздражения, которое у него вызывал сейчас Антон. Шастун тут же постарался отвлечься на детали, которые его окружали: пустая плошка на столе, вилка около раковины, царапина на столешнице, стык линолеума на полу, щетина Арсения. — Этот хрыч — алкаш за всех нас будет. Очевидно, что Арсений говорил про Прохора, а эти его излияния казались ужасно рутинными, но Антона волновало не это. — А остальные? — Не смогли… — А меня чего не позвали? Арсений глянул на него так, будто придушит прямо сейчас. Подобрался, выпрямился, развернулся лицом, хотя до этого боком сидел. — Больше всех надо? Антон не ответил. Он смотрел, вглядывался. Где-то далеко промелькнуло желание остановиться, но поток саморазрушения, в котором он увяз, нёс его с такой головокружительной скоростью, что отвлекаться на всякие мелочи было бы глупо. А в Арсении была сила. В нём была злость, суровость, опасность его недетских намерений и пускающий страх по вене опыт прожитого. Антон не знал, что конкретно он прожил, что знал и в чём именно была его сила, но теперь все ощущения были ясны, как никогда. Всё вокруг стало ясным. Ясность щекотала внутренности, трогала в самых грязных местах. Антон резко почувствовал себя хорошо, Антон испытал кайф. Антон знал, что ему нужно. Осталось потерпеть совсем недолго, он это знал.
