Под кожей наших панелек

      Его окутала сладостная дымка. Не чёрная, как от горящего на хвойных ветках костра, но светло-серая, как туман из старого советского мультика. Она его не пугала, потому что в дымке плавали фигуры и все были родные ему: он каждую знал, хоть и не ведал их имён. Даже та, что казалась ему менее знакомой, чем все остальные, уже проникала в его естество; она впитывалась в него, как радиация сквозь кожные поры, изучала внутри, но не прикасалась, а иногда брезгливо кривилась и отступала. Никто не прикасался, и это было огромным упущением в пустом сером пространстве, которое не подпускало к себе Мир. В нём можно было творить что угодно и сам Антон мог бы сделать всё, что ему захочется, и он был готов попросить ту незнакомую ему фигуру о самых непристойных вещах, что возникали зудом мыслей внутри, оседали на стенках его тела плесенью и оставались в уголках его разума в последнее время. Он успел подумать об этом, представить в общих чертах, как его терзает что-то большое, вечное, страшное, он был готов начать подставляться, как шлюха, но тут фигура начала кричать. Всё завертелось, забегало, тени закружились, как в сломанной карусели, забесновались, как души в адовом котле. Стало ужасно холодно. Холод потёк по телу, а потом прилил к лицу, и стало сложно дышать. Он раскрыл глаза, и в этот момент Арсений убрал ледяную струю от его лица. Шастун закашлялся. Он сидел в чужой ванной в футболке и в джинсах — теперь насквозь мокрых, неприятно прилипших к телу. — Чего? Что? — проговорил он медленно, едва ворочая языком, чувствуя, как тот заполнил полностью весь его рот, разбух, превратился в вату. Он совсем не слушался, безвольно распластался по нижнему нёбу и зубам и был очень слаб, как и всё безвольное тело. Глаза не смотрели и не фокусировались — но на Арсении фокусироваться было легче, чем на всём остальном, хотя черты его лица были расплывчаты и ужасно искажены, как если бы на него смотрело какое-то чужое отражение в чужом кривом зеркале: рот, глаза и нос передвигались по лицу, то увеличиваясь, то уменьшаясь, то переплывали на другие, неположенные им места.       Попов судорожно и рвано выдохнул так, будто только что чуть не произошло что-то непоправимое или как будто он отпахал две смены подряд и устал так, что его гнуло к земле. Всё ещё не выпуская лейку душа, он опёрся руками на бортик ванной, в которой криво распластался Шастун. Зажмурившись, мужчина ливанул струёй и себе в лицо, обрызгав свою одежду и всё вокруг, потом закинул лейку в раковину, провёл по лицу и волосам ладонью, смахивая тревожно-мятое наваждение, какого ещё ни разу в его глазах видно не было, и наконец-то посмотрел на Антона.       Шастун только после этого почувствовал дрожь во всём теле и абсолютную дезориентацию в происходящем. До этого всё было правильно, а сейчас чужой свет бледной лампы слепил глаза своей болезненно-мертвецкой белизной, голова раскалывалась: в ней точно кто-то крутил отвёрткой. В конечностях знакомые иголки кололи изнутри, а в желудке поселилась теперь ни на минуту не проходящая тошнота.       Всё было чересчур резкое, яркое; у предметов, стоило повертеть головой, появлялся длинный шлейф и десятки вариаций ответвлений в разные стороны. Всё кружилось, а дрожь теперь не то что всё тело пронимала — Антон сам стал ею, он чувствовал, что такое быть дрожью. Дрожало абсолютно всё: каждый внутренний орган, каждый сосуд. — Я думал, — произнёс Арсений на выдохе, — ты откинешься нахуй. — Меня сейчас стошнит.       Попов не успел перевести дух и зашевелился, когда лицо Антона снова позеленело. Тот был уверен, что сидит ровно, но его шатало из стороны в сторону, как аэромена: позвоночник гнулся сам по себе. Арсений попытался подхватить и потащить парня так же, как сделал до этого, когда тот свалился со стула в обморок, но было поздно. Его вывернуло наизнанку с такими страшными спазмами и утробными звуками, что Арсений ещё с десяток раз успел перепугаться и усадил его обратно в ванную, когда белая футболка того пожелтела, а собственные руки окропило кислотной жижей чужого желудка. Нести полуживую тушу до туалета или хотя бы попытаться усадить её по-другому уже не было никакого смысла. Главное — придерживать его, чтобы не завалился назад и не захлебнулся.       Шастун сидел, согнувшись, в ванной в собственной желчи, перемешанной местами с кровью и кое-какими остатками еды. Он блевал на собственную мокрую футболку, пачкал джинсы. Его гнуло долго, ему обжигало глотку ещё минут десять, а когда даже желчи в нём не осталось, он только трясся, как припадочный, при каждом новом позыве и издавал такие звуки, как если бы из него бес вылезал. В определённый момент Арсению показалось, что мальчишка заплакал, но нет: он просто не мог контролировать своё лицо и кривился. Просветления в его глазах тоже никакого не было, на это не стоило надеяться. А кому оно было нужно, это просветление?       Попов чувствовал страх внутри — и не за наркомана, а за собственную шкуру. Обдолбанный малолетка в его доме — идеальное стечение обстоятельств для красивой статьи, нескольких лет срока и звания педофила, — срать все хотели на возраст согласия и совершенное отсутствие мозгов. Антон запросто мог умереть прямо здесь и прямо сейчас, так что отчаянное желание избить недоноска уживалось внутри с мольбами неизвестно кому о том, чтобы ему всё-таки не пришлось вызывать скорую. Хоть прижизненно, хоть посмертно.       Антон дышал рвано, глубоко и очень шумно. Он тужился и надрывно стонал, когда выдыхал, ведь его собственные лёгкие не давали ему свободно выпустить воздух. Они были засорены, заполнены бесчисленными порошками, на его трахее и бронхах уже давно образовались чёрные-чёрные язвы, и они разъедали его молодой организм, как соль разъедает кровоточащую рану, — Арсений запросто мог себе всё это представить.       Шастун содрогался, жалобно кряхтел и скулил, а его скрючившаяся тощая фигура выглядела если не совсем уродливо, то пугающе нездорово, хоть и — Попов не кривил душой, он был честен с собой — всё ещё привлекательно. Когда спазмы почти оставили парня в покое, а в лице не осталось и кровинки, он согнулся ещё сильнее и уложил голову на подогнутую грязную коленку.       Арсений глянул в его лицо: под глазами синяки почти фиолетовые, щёки впалые, кожа серая настолько, что сливалась с посеревшим от времени белым кафелем, а сама её фактура напоминала отслаивающуюся дешёвую краску на древних стенах. В едва приоткрытых глазах радужек не было. Были только две чёрные огромные дырки посреди испещрённой красными сосудами склеры. Куда смотрит его отец? Пацан — наглядное пособие по тому, как определить наркомана с многолетним стажем. Это было страшно, это было очень страшно.       Вместе со страхом была и святая благоговейность. Арсений смотрел на Антона как на хрупкую куклу — самую хрупкую, какая была в его коллекции. Ни одной из них ещё не удалось побывать там, где удалось побывать Антону. Даже Игнату, с которым они ебались пару раз под дозами всякой низкосортной дешёвой дряни. Тот умный парень, невероятно умный для своих лет, и у него есть тормоза, в отличие от Антона, но всё это было не то. Это было слишком естественно и материально, слишком обыденно и рутинно. Оно входило в нормы принятого всеобщего закона жизни, в рамки реального мира — пусть и по грани его краёв. А от Антона веяло трансцендентным, потусторонним, неправильным до мозга костей; немой страх оживал в его глазах, когда он видел, как кто-то собирается выключить свет. Его трепет перед собственным разумом доводил его до исступления, и он становился тем, что Арсения привлекало больше всего. Семнадцатилетний торчок путём замысловатых телесных, сознательных и духовных преображений вырастал вдруг выше себя самого, выше всех обывателей, их обоих окружавших.       Считал ли Арсений себя ещё выше? Думал ли, что это тело готовится специально для него, как Жертва Божеству? Пожалуй, он мыслил себя профессиональным вором, который случайно пробрался в магический сад, а в том саду стоит древо, и на том древе самый вкусный, самый сладкий, невероятный плод — чуть не Пятый элемент, — путь к вечной жизни и бесконечному блаженству. Он считал себя трикстером, какой умнее всех, который всех надует, наебёт, облапошит. Выебет ваших жён, нассыт на ваших детей и, выйдя сухим из воды, получит то, что ему нужно.       Антон не мог не привлекать своим непостижимым букетом скверны, а Попов не мог и не хотел остановиться. Даже сейчас, видя это уродливое тело, он чувствовал возбуждение, какое не поднималось от члена, а спускалось из дебрей похмельной головы. Антон был эстетикой, таинством, Болезнью, он был лицом того, к чему Арсения так тянуло. Не он сам, конечно, — его тайна, а тело служило лишь дополнением. Чтобы превратить самого мальчишку в тайну, измазать его в этой грязи, чтобы он наглотался собственного страха до удушья, должно было пройти намного больше времени, чем жалкие несколько месяцев, но и этого хватило, чтобы разглядеть и породить в нём Нечто.       Арсений хотел играть им, он хотел быть ему Богом, хотел самолично распять на кресте. Сам же чувствовал, как его заносит из стороны в сторону — и тоже вполне себе по-библейски: от альтруистичных порывов и перемирия с живым миром, где нужно платить за квартиру и ходить на работу, с тем миром, в котором Антону ещё предстоит жить, — к собственным желаниям и стремлениям познать то, что познавать простому человеку не положено, не нужно и, более того, опасно. Мужчину влекло, как под гипнозом, он видел в Антоне портал, своеобразный радиопередатчик, он считал его ритуальной жертвой, которую нужно уничтожить, чтобы и адепт, и сама жертва пришли к Абсолюту. В такие моменты в нём просыпалось его Дьявольское начало, но он его контролировал, он очень хорошо его контролировал.       Его методы были как у лучшего тренера: кнут — пряник; мягко — жёстко; горячо — холодно; сладко — горько. Противоположности не давали Антону надолго оставаться на одной из сторон этого или иного мира, но при этом вели его туда, куда он и сам хотел попасть головой: к Запределью, к границе.       Шастун совсем обессилел. Голова его съезжала с коленки, а в кудрявых волосах застряло что-то, что он ел сегодня на завтрак. Весь мокрый, грязный, вонючий — он выглядел истощённым и, кажется, засыпал или опять проваливался в своё небытие. — Антон? — М? — тот, не открывая глаз, чуть приподнял голову, будто его разбудили, но не до конца.       Арсений коснулся его плеча сначала осторожно, потом смелее. Опустил руки на края футболки, измазанной блевотой, потянул наверх. Антон не сопротивлялся, но пришлось повозиться, потому что руки он сам поднять едва ли мог и только сучил ими как кукла, у которой разболтались шарниры.       Тело было таким же бледным, и это выглядело невероятно красиво и страшно. Серо-зелёная кожа, натянутая поверх острых костей, требовала на себе пятен и следов, просила крови и ссадин — хоть какого-то цвета, — но, не получая желаемого, только покрывалась мурашками, а тёмно-коричневые, темневшие от холода соски твердели. Антон вздрагивал от боли, когда Попов «случайно» касался их пальцами. Осталась простая выученная реакция нервной системы, которая каким-то чудом продолжала исправно работать после всего, что с ним произошло.       С джинсами Арсений мучился намного дольше. Те прилипли к тощим ляжкам, а задницу Шастун и вовсе поднимать отказывался. Развалился в ванной и, кажется, даже уснул, пока Арсений, пыхтя, пытался стащить с него мокрую толстую тряпку, то и дело сжимая задницу пальцами.       Джинсы отправились в стиральную машину. Футболка — тоже. Почти нежный вид изгиба в трусах привлекал взгляд. Сознание начало чернеть, когда Арсений, подхватив пальцем резинку, почти кокетливо открыл себе вид спрятанной в сморщенную крайнюю плоть головки, а после и кокетство надоело и он стянул очередную ненужную тряпку совсем. Теперь уродливое умирающее тело лежало в чужой ванне абсолютно голое. Есть в этом своя романтика, разве нет?       Вид небольшого, но красивого висящего члена заставил рот наполниться слюной, а руки затрястись. Арсений стоял над мальчишкой, как его хозяин, навис над ним, как страшный всесильный монстр из его снов. Мрачная чёрная фигура без лица, некогда бывшая человеком, — он и сам чувствовал это, — источала желание, но Антон этого не видел. Антон вообще ничего не видел и не чувствовал сейчас, и, пожалуй, в этом состоянии с ним можно было бы сделать всё, что заблагорассудится.       Попов взял лейку душа из раковины, включил воду. Подставил руку и отрегулировал температуру, чтобы ненароком этот тонкий фарфор с обилием капилляров на поверхности не растрескался от резких перепадов. Антон блаженно застонал, когда тёплая вода окропила его тело. Это было издевательство, это была чёртова проверка на прочность, которую Арсений пока с большим трудом выигрывал.       Мужчина водил руками по коже — шелушащейся, неказистой. Кукла, чистой воды кукла: заставить откинуться, руки вверх над головой, саму голову повернуть, чтобы промыть светлые отросшие волосы, провести по синей губе и заставить приоткрыть рот большим пальцем, ногу согнуть… Нет, её подогнуть сильнее, закинуть на бортик и обе раздвинуть пошире, насколько это позволит ванна, — и трогать, трогать, бесконечно трогать, проникать туда, где он ещё не успел побывать, где не оставил свой грязный след. Он бы достал своим членом до чужой души, разорвал бы её на части через эту узкую дырку, которую Антон так по-блядски сейчас несвоевольно демонстрировал.       Сердце у Арсения бешено колотилось. Пожалуй, это напоминало зависимость в какой-то степени, но это был лучший момент в его собственной жизни, потому что под абсолютной властью была чужая. Он чувствовал, как это неправильно и мерзко, но Дьявольского было в нём всё же больше, чем Божественного, а он уже давно был уверен, что Абсолют находится именно в Дьявольском. Или он выбрал это только что?       Арсений водил мыльной ладонью по чужой груди и животу, смывая остатки желчи, и слушал слабые хрипы. Парень совсем ничего не понимал — или притворялся, — но под руку подставлялся и теперь с большим удовольствием приподнимал таз. Арсений коснулся внутренней стороны бедра, водил по нему то ближе к паху, то к коленке, дразня и самого себя тоже. Антону нравились эти притворно нежные касания, но сейчас его организм вряд ли найдёт силы и кровь, чтобы пустить их к члену, а вот собственный уже колом стоял. Тепло расходилось зудом от солнечного сплетения и по всему телу, и всё, чего Арсений хотел, — воспользоваться. Он так хотел грязно воспользоваться.       Заметит ли кто-то, если эта жалкая туша пропадёт? Кто будет искать конченного наркомана по подворотням, по помойкам среди валяющихся в грязи и дерьме игл и зип-локов? Пропащая душа не будет найдена, не будет прощена и оправдана, она останется падшей в памяти людей. Отец его погорюет, учителя поохают, друзья поплачут и будут жалеть, что когда-то подсадили на это дерьмо. Одумаются, включат свои мозги размером с горошину и будут сами себя возвращать из бездны. А Антон станет святым мучеником, станет прекрасным примером того, как делать нельзя. Он будет жалобно кричащей пастью в животе огромного раскалённого быка, он будет кричать, и его крик будет преображаться, меняться, и бык будет смеяться его криком, но об этом не никто и никогда не узнает. Это будет ложью, это будет маленьким секретом, а Арсений окончательно потеряет надежду на то, чтобы попасть в рай. Будет подливать масла в огонь, будет уродовать дальше, и об этом никто не узнает. Об этом никто никогда не узнает… Арсений потряс головой, пытаясь выкинуть черноту из головы, но чернота сказала, что останется, и стала ждать своего часа.       На смену пора выходить, а у самого до сих пор мозги гудят и обдолбанное тело валяется в ванной. Их персональный День Гнева. А лучше бы для всего мира, и тогда они бы устроили и ебучий Содом, и блядскую Гоморру.       Какие силы уберегли от греха — непонятно. Может, остудил пыл тот факт, что Антон болезненно сморщился и приоткрыл глаза, когда Арсений, следуя наваждению, попытался на сухую проникнуть в него пальцем, но остановился. Он подхватил мокрое тело, которое потихоньку начинало вспоминать о наличии конечностей. Что-то осознанное выстанывать тоже начало. — Что такое?.. — спросил Шастун, едва открывая рот. Цеплялся рукой за плечо Арсения, когда тот, вытащив его из ванной, попытался вытереть, но в итоге, как смог, обернул полотенцем и потащил чёрт-те как в комнату. — Долбить надо меньше, — проворчал Попов, волоча Антона. Его туша начала подавать осознанные признаки жизни. Туша начала разговаривать, она теперь портила всю магию, — вот что. — Плохо… — поморщился снова Антон и более-менее открыл глаза, когда Арсений уложил его на диван. — Ещё бы тебе было хорошо, — Попов полотенце убрал и свято надеялся, что в голове Шастуна проснётся давно спящий стыд. — Даже проститутки с трассы так не долбят.       Распластавшееся на диване оклимавшееся тело Арсений решил за порог не выпинывать, хотя конкретно сейчас — очень хотелось. Выкинуть его, оставить на площадке и понадеяться, что кучка извращенцев, как стая голодных собак, набросится на него, а сам Арсений, как крыса-вуайеристка, будет смотреть на это терзалово через глазок и игнорировать крики о помощи. — Откуда вы знаете, как долбят проститутки? — опомнился он спустя время и перешёл опять на «вы». Теперь у Арсения складывалось ощущение, что тот только притворялся последние полчаса, хотя блевал вполне себе натурально.       Видимо, ему всё-таки стало лучше, чем десятью минутами ранее, потому что он, поняв, что голый, старался теперь лечь, как самая последняя блядь. Однако старания его имели нулевой эффект, и для Арсения это было делом принципа. Тем более он уже давно успел всё разглядеть, а что не успел — сейчас увидеть было почти нереально, как Луну в полуденный солнечный час. — Рот бы тебе заткнуть, — покачал головой Попов. — Заткните.       Арсений нашёл свои старые трусы, футболку, штаны. Одевать Антона снова пришлось самостоятельно, ведь он, конечно же, адекватно двигаться не мог, хоть и постепенно приходил в себя. И чем более к нему возвращалось сознание и желание говорить и приставать, тем более раздражающим он становился. Может, его зависимость и выглядела мерзко, но ещё более раздражающим был он сам. Хотелось снова накачать его, отправить в коматозное состояние, чтобы больше никогда в жизни не заговорил. Чтобы только скулил, рыдал, отключался, чтобы можно было им вертеть, как угодно. Как ещё можно избавиться от человека и оставить только его святую, чуть не библейскую особенность?       А Антону не хотелось одеваться. Ему хотелось лежать распластанным на этом злосчастном диване, как препарированной лягушке перед вивисектором-извращенцем. Эта мысль заставляла его навязчиво, как ему казалось, а на деле — попросту жалобно в его состоянии, — тянуться ближе к мужчине, нависшем над ним, и никак этому ощущению сопротивляться не удавалось. То было сродни инстинкту. По крайней мере, Шастун воспринимал это ощущение именно так.       Арсений не очень агрессивно сопротивлялся близости, почти не отталкивал, но и инициативы не проявлял, только одевал постепенно. Тепла от него никакого не исходило, однако — Шастун удивился сам себе, что не заметил этого раньше, — стоящий в штанах член был виден очень хорошо. Он сомневался, что, помимо влечения, желания и нездоровой увлечённости, в этом странном человеке было что-то ещё, но Антону большего и не нужно. Антон большего не хочет, он это всегда знал.       Этот день казался неимоверно важным. Будучи таким обычным (лишь с малой долей вероятности летального исхода), он таил в себе запах перемен, запах новой жизни, просветления. Старая кожа чесалась на всех участках тела, готовая обновиться, а сам Антон через боль готов был её содрать собственными руками, даже несмотря на то, что новая была ещё не совсем готова. Внутренности жаждали выпустить скопившуюся гниль, которая питала и органы, и мышцы, и даже до костей доставала. Расстаться с ней — как расстаться с чем-то родным и привычным, но сейчас нужно эту гниль сконцентрировать в себе, превысить дозволенную дозу, чтобы после — очиститься. А что будет после очищения — одному Богу известно. — Хочешь чего-нибудь? — спросил Попов, имея в виду воду, еду, туалет или что-то подобное — человеческое.       Антонова оболочка на кусочки разваливалась, и он сейчас ничего не хотел. — Вас, если честно, — промямлил он, выглядя при этом вымотанным и измождённым. — А что-то более адекватное?       «Кто я для Вас? Никто. Пыль под ногами. Используйте меня, в чём Ваша проблема? Просто используйте, используйте, используйте, будьте отвратительным человеком, будьте куском дерьма, в чём Ваша проблема…» — так он говорил про себя, кричал, выл, готов был в грудь бить кулаками.       Но сил не было, и Антон просто покачал головой. А одним сморщенным видом отказался от штанов, предпочитая остаться в растянутой футболке и слишком больших для его плоского зада трусах.       Попов был, кажется, ужасно растерян из-за произошедшего и из-за похмелья. Он совершенно не знал, как ему поступить. Глядел на Шастуна, как на забарахлившую некстати машину, и растерянно чесал затылок. Но нашёлся быстро. Даже выходить никуда не стал — просто взял телефон, набрал номер и после нескольких фраз о непредвиденных семейных обстоятельствах (хотя все прекрасно знали, что у Арсения не было никакой семьи), сказанных дежурно-виноватым, но всё ещё начальническим тоном, произнёс: — Ну вы без меня сегодня справитесь?       Когда Антон услышал это, то только едва улыбнулся и тут же провалился сознанием в какую-то странную чёрную жижу.

***

      Когда Антон вернулся в некое подобие сознания, за окном было уже темно, а в комнате горел только свет настольной лампы. Просыпаться с головной болью стало событием обыденным, но сейчас что-то изменилось. Что-то было не так, и Антон это чувствовал. Шум в уголках его глаз стал теперь острым, он физически больно колол глаза, как если бы в них поместили шипы.       Тело чувствовалось ватным, и его постоянно тянуло куда-то вниз. Антон едва поднял свою ватную руку, прикусил её ватными зубами, немного поскрёб ими по коже и не почувствовал абсолютно ничего, кроме ощущения набитости собственного организма чем угодно, но только не костями, мясом, органами и кровью, среди которых должны быть чувствующие нервы. Хотелось провалиться сквозь землю и падать в самую бездну — и чтобы конца и края ей не было. Как в захватывающем дух падении во сне.       Глаза иной раз закрывались сами собой, бегали взглядом по должному быть чёрным окружению и каким-то образом продолжали видеть комнату вокруг. Теперь с этой комнатой было связано слишком много всего.       Сначала никого долго не было — казалось, что часы, — а потом, когда давящее одиночество начало разрывать Антона на части, кто-то появился посреди грязной желтизны, которую рождал бледный свет. Фигура была очень размыта и среди всей этой реальности была странно похожа на тот рябящий образ, который столько раз являлся Антону во снах или полуснах. При всей своей похожести это было нечто другое — полуреальный образ полуреальности — отличающееся, как это обычно бывает, от представлений больного мозга. — Ты как? — Антон видеть не мог, потому что у неизвестного не было лица, не было его самости. Он состоял из силы, из страха, ужаса, скверны, болезни. Его голос — и тот, как сквозь толщу воды, звучал и с каким-то надрывом, сдерживающий свою силу и звучащий неестественно ласково. Он старался скрыть свою сущность, но у него ничего не получалось.       Антон шумно дышал и не мог по какой-то неясной причине ничего сказать: слова не говорились. Его снова мутило, а в груди нарастал страх. У страха не было фактической причины. Его страх был предупреждением извне. — Скорую? — очень спокойной спросил некто, будто чаю предложил. Тут Антон всё-таки смог покачать головой. — Пройдёт? — Антон кивнул. — Ты уверен? — он кивнул снова.       Антон не мог понять, с кем он говорит, и не мог выйти на одну либо другую сторону. Что-то держало его нахождение на грани, его слабо разрывало напополам. Возможно, этот некто не был его другом, может, он не был той фигурой, манящей его столько времени. Он нацепил на себя образ мальчишеского желания и вёл куда-то. Куда-то к себе или туда, куда ему самому было нужно.       После — снова пришло на смену полунормальному ви́дению, — ви́дение какое-то ненормальное, мутное. В горле Антон почувствовал резкий химозный привкус и очень натужное ощущение кайфа. Цвет пространства поменялся, как меняется цвет воздуха перед наступающей бурей. Всё плавно темнело, но не так, как когда Антон выключал свет. Всё темнело по-настоящему, без возможности возвратиться вновь. Сама жизнь темнела, что-то готовилось стать необратимым.       Касания к телу чужих рук воспринимались намного приятнее, чем собственные, они ощущались, они существовали. К голове как будто подключили электричество и шибанули разрядом, и это было больно, но будоражаще. Паника внутри нарастала с каждым новым мгновением, и возбуждение вместе с ним — тоже. Резкий толчок заставил его испугаться по-настоящему, почувствовать колюще-режущее в сердце, от которого вмиг всё вокруг стало ещё острее, раскрутило происходящее. Оказалось, что антоновы глаза всё это время были закрыты. Толчком оказались теперь распахнутые в ужасе веки. — Видишь? — голос был рядом, а перед самыми глазами чёрное-чёрное лицо ада. Тот самый кричаще-визжащий и басящий, многоголосый и касающийся каждого органа чувств, несмотря на свою причастность только к одному; который до этого был сном и не проникал в явь. Теперь он проник и сделал явь кроваво-красной, пепельно-чёрной, местами густой и такой же непроглядно-чёрной, как нефть. — Я спрашиваю, ты видишь? Ты хочешь?       Пространство поехало, когда Антон закачал головой. Было ли это согласием или боль где-то на загривке могла дать понять, что согласие было не его? Было больно и страшно, и ни черта не было понятно. Антона затянуло куда-то, и Антон хотел выбраться, но не мог.       Кипяток окрапливал кожу с периодичностью в часы. Полыхали маленькие участки кожи, плавились, когда кто-то прикасался к ним раскалённым клеймом. Горел живот, рёбра, плечи и шея. Соски горели особенно сильно, больно, невыносимо. Анус будто пронзили чем-то острым, и Антон в тот момент подумал, что умрёт. Кожу жгло и терзало, и, видимо, он кричал от боли и от страха, потому что на своих губах почувствовал вес широкой руки. Она была большой, шершавой, она состояла из щупалец, из пальцев, костей, шерсти, она была всеми знакомыми ощущениями. Она не касалась ватно, она была вполне себе из живой плоти, состоящей из миллиона игл. Если она надавит сильнее, она оставит в коже миллион таких же маленьких дыр. — Заткнись!       Желтизна давно исчезла. Она испарилась в непонятный момент, как утренняя дымка, как вечерний сверхъестественный туман. Вместо неё пространство превратилось в покров ночи, в бездну тьмы и в бесконечные уродливые кричащие лица.       Стало невыносимо страшно. Страшно, как на адовой карусели со смеющимися вокруг голосами. Всё кружилось, плыло, резало и гнало на невероятных тошнотворно-панических скоростях. Это не было похоже на то, что он ощущал раньше, и не походило на его представления о Границе. Всё было иначе — может, потому, что живой мир всё ещё пытался заботиться о нём и вернуть домой. — Закрой рот!       Было темно, и лица вокруг становились всё более страшными и непонятными, но в фокусе было всего одно — то, что нависло над ним и терзало собой его нутро. То самое всесильное Нечто, что обещало забрать у него всё и всех, то, у которого не было лица. Антон помнил эту рябь и не мог забыть этот визг. Что этот Безликий собой олицетворял?       А все эти страшные и пугающие попрятались по углам. Даже сама тьма — мать его монстров, — боялась того, кто сейчас измывался над оболочкой их хозяина. Антон только сейчас понял, что не тьма была их хозяйкой — хозяином был он сам. Все они пугливо скулили и кричали. Они сидели под диваном, в шкафу, под столом, в самых тёмных и пыльных местах. Они забились туда, съёжились в клубки — такие страшные: зубастые, кровавые, с рогами, гнилой кожей и откушенными кусками плоти и шумно, сипло дышали, не смея вмешиваться. Всё это время они были готовы самолично разорвать его, а теперь отступили. Это было предательством с их стороны, но что они могли поделать? Кем они были перед лицом реального монстра?       Безликий, рябящий, он добирал остатки чужого безумия, невозможности и ненормальности, вбирал бесконечный внутренний мир с выродками-обитателями, возможностью разрезать внешний мир и нырять глубже. Монстр чувствовал его; он пил его, он жрал его со всем живым и мёртвым, что было у Антона.       Когда Антона почти не осталось, монстров почти не осталось тоже.