карантин теплица клетка малохольность слабина

Еве снятся высокие своды Собора и чёрные птицы. Люричева видит во сне штрихпунктиры линий, узлы историй, неразрывную связь всего со всем. Сны Стаматиных не похожи друг на друга настолько, что даже сложно поверить, будто такие разные картины могут являться близнецам. О сноведения Андрея можно порезаться — они острые, тонкие, похожие больше на полотна супрематистов, где каждый элемент постоянно в движении, где одна геометрическая форма перетекает в другую. В сновидениях Петра же, зелёных и густых, можно утонуть — и Пётр тонет, бултыхаясь в них, как жук в бутылке твирина. Клара сладко дремлет под двухметровым слоем земли, полном крысиных скелетов, древесных корней и утеряных монет. Она видит себя танцующей посреди площади, из рукавов её сыплются чудеса, и люди протягивают к ней руки, кричат: мы любим тебя, целуй наши лбы! Бураху в эту ночь ничего не снится. Он едет домой под мерный стук колёс, блаженная темнота обнимает его за плечи. Рыжий детина стоит над его матрацом, расстеленым посреди вагона-теплушки, и пристально вглядывается в лицо Артемия, будто книгу читает. Найдя, наконец, что искал, он кивает, тушит фонарь и забирается обратно в деревянный гроб, чтобы через мгновение как бы нечаянно свалиться вместе с ним на пол. Сбежавший из Столицы Бакалавр, скрючившись, дремлет на верхнем этаже Омута и видит степь — чёрную, бескрайнюю. Он бредёт по ней вперёд, без цели, не оглядываясь. В это время на вершине одной из лестниц, судорожно пытающихся дотянуться до неба, Крысиный Пророк по ниточкам собирает плывущие над Городом-на-Горхоне сновидения. Расчёсывает их, будто пряди волос, и заплетает в косы. Каждый из снов сегодня вещий, как в ночь на пятницу.