Смех богов

«Красота и язык тела, что фразы и предложения»

      В учебном зале отодвинули все парты, скамьи к дальней стене, освободив немало места и простора. Выглядело это необычно для заведённого порядка — вещи поставленные, нагромождённые с аккуратностью в одном углу, пустота вокруг. Пространства стало заметно больше, казалось, что и потолок сделался выше, вытянулся, однако Кирса всё равно не потеряла прежнего ощущения размера комнаты, где констебль обучал её наукам не один вечер. Сейчас же он с шорохом что-то искал в шкафу на самой нижней полке, и девушка, стоя у оконной арки, с настороженным любопытством выжидала, когда тот наконец скажет, чем они будут заниматься на сей раз. «Явно что-то новое», заключила она и плавно перевела взгляд в окно. Пока по комнате почти что с эхом разлеталось шуршание, негромкие стуки, снаружи занимался поздний день, что мог незаметно перейти в вечер. И там лесничий ко всем переменам внутри неё и замка могла наглядно видеть ещё и течение времени. С визита в деревушку прошло пять дней, и за них природа начала отходить от ужасающего весеннего паводка. Земля немного подсыхала, светлела, кое-где появились самые первые травинки, солнце светило ярче и дольше. Под его косыми лучами переложенная и обновлённая крыша центральной части замка алела свежепролитой кровью. Законнорожденный Гардог явно любил подчёркивать историю и жестокий нрав своего рода, впрочем его родственнице нравилась такая красочность. Та угрожала врагам, демонстрировала некую силу, но и разукрашивала общий вид яркостью, особой красотой. Девушка чуть улыбнулась, прислушиваясь к своему более радостному ощущению, и в этот момент учитель по звукам наконец отстранился от шкафа и выпрямился. Кирса взглянула на него в безмолвном ожидании. Сухопарый мужчина, одетый сегодня в плотную чёрную рубашку и такие же штаны, отстранённо похмыкал, глядя на желтоватые листы в руках, а потом будто распрямил и без того прямую спину, направился к подопечной. Протянул ей без слов свою находку, и когда лесничий взяла их, грубовато перехватил её ладонь и пальцы. — Всё же, держать оружие не женское дело, — недовольно проворчал Корбл, вовсю щупая мозоли от тетивы.       Рейнард совершенно спокойно дал Кирсе заниматься стрельбой, и она пользовалась возможностью эти дни, с удовольствием разминалась в свободное время.       Периодически одна, иногда с самим маркграфом, порой с Гантрамом, дававшим советы, и другими слугами. Занятие нравилось и расслабляло. Дополняло уроки, задания констебля по замку и прогулки по парку. — Это с непривычки, я не сразу освоилась с разной тетивой, — ответила девушка и на пробу потёрла пальцами, пока мужчина крепко держал их. — Но уже знаю, как нужно держать каждую. — Вот, — Корбл разжал руку и настойчиво постучал по листам, — что ты должна знать. Это — женское занятие.       В голосе звучала убеждённость на пару с сетованием. Кирса наконец взглянула на листы и нахмурилась. В рядах горизонтальных полос и значках, раскиданных между ними она абсолютно ничего не поняла. Ни с первого взора, ни со второго. И от её озадаченности, читавшейся в точёном лице, лысый констебль лишь вымученно и протяжно выдохнул. — Это ноты, Кирса. Ими записывают музыку для инструмента, — начал он кратко и по делу объяснять ученице. — Благородные дамы умеют играть хотя бы на одном. Это тонкое искусство. Лютня или арфа. Умеют и петь. Но я сейчас не буду пытаться сделать заведомо тщетное. — Музыку можно записывать знаками? — спокойно спросила девушка, не веря, что по этим закорючкам можно как-то сохранить звук, но и не сомневаясь в словах опытного наставника. — Разве песни не запоминают на слух? — Так делают в простонародье. Но музыка это тоже наука. С которой ты пока не готова знакомиться, — сухо отозвался Корбл и забрал листы, важно и требовательно сверкнул синими глазами. — Сейчас ноты нужны мне, поскольку ты будешь учиться танцу и такту. Ты должна уметь танцевать на приёмах, чтобы не ударить в грязь лицом. Да и вообще.       Лесничий прищурилась, оценивая именно его постановку задач, и не спешила заявить вслух о своей готовности начать этот урок. Этикету мужчина её учил, манерами за столом в формальной обстановке. То правила, танец же что-то другое. Более сложное, демонстративное и чуждое в такой подаче, может и ограничивающее. Определить разницу внятней девушка не сумела. Но в молчаливых рассуждениях она разумно признала, что всё же навык может пригодиться, ведь Рейнард сказал, что после покушения он не собирается прятать её в замке под семью запорами. И умение танцевать, чтобы как раз не выделяться больше очевидного, было больше полезным. Кирса внимательно взглянула снизу вверх на Корбла в последнем, взвешивающем раздумье. Отметила, что тот, поджав губы, не спешил навязывать ей и убеждать, хотя очевидно хотел и уже распланировал свои требования к ней. Строгое лицо не отражало ничего иного. Надо было иметь в виду. — Можно попробовать. Сам танец это всё же интересно, — наконец легонько, с уважением кивнула она, скрестила руки на груди, — особые движения. Только давай… без спешки, Корбл.       Тот фыркнул, небрежно мотнул головой, показывая ей занять место. И всё же лесничий мысленно настроилась ловить ещё и ту грань увлечённости констебля. Танец — это хорошо, ярая попытка добиться надуманного результата, чтобы кому-то что-то доказать — уже не очень. И для неё, и для него самого.       Мужчина важно и неоспоримо разъяснил ей, что вся музыка без исключения делится на такты. Промежутки времени, уникальные для каждой музыки, и их нужно уметь слышать. И что нужно подлаживать движения именно под них, а не созвучие мелодии и тона. Как само собой разумеющееся сообщил, что есть одиночные танцы, парные и что они пока будут учить один одиночный и один парный для приёмов. Не преминул поворчать о том, что самый простой парный Рейнард должен ещё сносно помнить, если не забыл в гулянках. Только потом начал показывать Кирсе сами движения, связки, пасы. Пока лишь лёгкое знакомство. Он коротко называл название элемента, что тот несёт в танце, служившему своеобразным этикетом, но девушка куда больше следила за движениями мужчины, а не за тем, о чём он заученно толковал. За руками, кистями, туловищем, ногами, ступнями, шеей и головой. И сколько в этом проступало отточенного искусства, лёгкости, элегантности. Она с чуткостью видела чужое мастерство, которое и без всякого сопровождения играло особой музыкой. Могла её видеть и слышать в языке его тела. Это вызвало у лесничего и оживление и интерес, заставивший вновь нахмуриться. Ведь вся жёсткость, его прямота и умение воителя при этом не уходили из констебля. А когда он закончил знакомить девушку с первой одиночной связкой, требовательность и вовсе привычно вышла на передний план. Время текло будто с усилием, когда Кирса честно пыталась сперва запомнить движения, а потом соединить их между собой. Как у мужчины не получалось, и он то и дело поправлял её позу, проговаривая, что она должна всё выучить и не опозориться в выходах в свет. Порой в его правках просачивалась ярая настойчивость, но девушка пока просто старалась справиться. Только после первых сносных результатов, Корбл стал сверяться с нотами и отстукивать пальцем по доске такт, чтобы лесничий могла сама делить движения и начать их кое-как чувствовать.       Дело пошло лучше, и уже через минут сорок, за который солнечный свет начал слабеть, суровый констебль быстро поставил ей вторую часть одиночного танца и свёл все движения по кругу. Проворчал, что для основы сойдёт, а там будут править точность и аккуратность. Потом решил дать лесничему начало парного танца, где вся непростая работа, хоть как-то шедшая с результатами, и застопорилась. Те движения, ещё и с воображаемым партнёром Кирсе давались сложнее, что доводило наставника, стоящего в стороне, уже до холодного исступления. Накопленное, подавляемое раздражение всех минут и недовольство давало о себе знать. Так что в какой-то момент лесничий, осваивающая для себя совершенно новое искусство с искренним, хоть и сдержанным старанием, под такт опустила руки из паса и с выдохом прямо, открыто взглянула на недовольного мужчину, прекратившего стучать. — Ты можешь тут хоть весь изругаться, — неожиданно проговорила она, смотря на него с сочувствием и усталой неизбежностью, — но я не смогу так с наскока и без пары понять это всё. И я думаю, что с начала их точно не разучивают без партнёра. Это же двойной танец. Почему ты не хочешь показать как надо?       Корбл напрягся, застыл, несмотря на то, что и так просто стоял у доски с выпрямленной спиной, и Кирса поняла, что всё правильно заметила в его сегодняшней нервозности. Тот не хотел её касаться лишний раз. Мог поправить руки, ноги. Но это он делал совершенно спокойно, а вот встать на место танцующего мужчины, что уже было сокровенней, не желал. Его лицо на пару секунд перешло в пристальность раздумья. Чёрные густые брови сдвинулись на переносице, губы сжались в прямую, осуждающую линию. А потом он неприязненно передёрнул плечами. — Я не очень доверяю твоему запаху. Я предпочитаю сторониться такого, — медленно изрёк он с прямолинейностью, которая, впрочем, скрывала его опаску. — Женщин, которые могут одурманить. В твоём случае, это благоразумие.       Кирса чётко наблюдала за ним, чувствуя, что тот хочет не выразить своего недоверия к ней, а хочет указать на то, что не доверяет магической особенности. И всё же он… боялся запаха, не зная доподлинно, как тот работает, как влияет. Поэтому так осторожничал. Возможно, в этом скрывалось и тайное желание.       На долю секунды ей удалось это различить, пускай и смутно. Она прикрыла светло-зелёные глаза — ничего нельзя было поделать с этой её особенностью, переданной по крови от матери. И тем не менее захотелось успокоить упрямого Корбла и развеять невежество, рождающее вредные домыслы. Девушка чуть вытянула руку, провела второй ладонью вверх к локтю, плечу, шее, лицу. Заговорила нейтрально с задумчивым спокойствием: — Он не появляется просто так или по моей воле. И это не то, что я могу хотеть или контролировать, — Кирса неотрывно смотрела на молчащего учителя, потом развела руки в открытом жесте. — Ты можешь подойти ближе, чем обычно. Ничего не произойдёт. Совершенного ничего.       Корбл скривил губы, храня молчание. Синие глаза наполнились надменностью, а потом та вдруг ушла, оставив после себя подозрительную осторожность. Ещё несколько секунд тяжёлого молчания. Безрадостного для них обоих. Мужчина наконец скованно сдвинулся, и в этом шаге не осталось ничего от элегантности, изящества танцевальных па. Он шёл, точно пересиливая себя, насторожённый не меньше, чем сама девушка, что разрешила нечто большее и впервые с похожим усилием принимала запах как свою часть. Констебль остановился вплотную к ней, но напряжение в теле выдавало опаску, будто магия могла укусить или прямо сейчас ввергнуть его в неподвластную похоть. Кирса заглянула ему, строгому и жёсткому, от того и ломкому, в глаза. С долей и вины, и общего на них двоих извинения, и спокойствия, и внутренней уверенности. Она медленно и аккуратно потянулась к его рукам, чтобы разместить их для позы танца, но он сам наконец отмер и взял её левую кисть, вытянул их руки, тогда как вторую взял за локоть, как и она его. Расстояние между ними сохранялось в шаг. Констебль повёл в первый элемент, и девушке пришлось довольно быстро подстраиваться и подгонять то, что успела запомнить. Несколько плавных кругов, потом они остановились для одного из элементов, где мужчина направлял, а женщина должна была крутануться по небольшой дуге.       Очень медленно, чутко вслушиваясь в его движения Кирса кое-как исполнила требуемое, и они вновь пошли кругом дальше, ещё один элемент, где партнёры должны были встать спиной и боком друг к другу, исполнить что-то напоминавшее реверанс, и с разворота вернуться в начальную стойку. Это последнее, что он показал ей раньше, поэтому дальше они продолжили, словно просто так, в первой позиции. Корбл вёл уверенно, знающе и даже не ворчал по обыкновению, что ученица где-то не успевает, где-то ошибается. Кирса же ловила его движения, потихоньку понимала и перенимала как надо. С живым партнёром это оказалось проще, особенно с таким умелым. И она чувствовала, что тот в эти минуты больше, чем просто ведёт незамысловатый, обрубленный танец. Это радовало как-то по-взрослому. Они друг другу сейчас помогали. Как люди, а уж потом как мужчина и женщина. Констебль тоже оставался задумчивым, однако незримое напряжение ушло. Как и страх за то, что он потеряет контроль над ситуацией. А лесничий ощущала больше спокойствия и уверенности в самой себе. Целиком. Это умиротворяло наравне с их движением ставшим уже более мерным. Она внезапно негромко заговорила, зная, что угрюмый наставник её услышит и сейчас поговорит без предвзятости. — Он появляется, когда кровь приливает к лону. Как запах пота, только очень особенный, — девушка моргнула, глядя в мужскую грудь, в черноту ткани. — В магическом лесу водятся животные, у которых есть железа. Они тоже пахнут магией. Я думаю, что если бы знать, где они расположены у людей, можно было бы их вырезать. Хотя бы попробовать.       Корбл не сбился с шага танца, продолжал двигаться вместе с девушкой, побуждая её не останавливаться в отработке. Его пальцы у неё на руках не сжались, не дрогнули от этих откровенных слов. Через несколько секунд он ответил. — Я думал о запахе не один год. По-разному. Но если ты говоришь, что ты не контролируешь это, и как лесничий знаешь, что это идёт из какой-то железы, — мужчина покачал головой, смотрел в никуда поверх чужой макушки, — то не стоит так себя изувечивать. В замке ты в безопасности, Кирса. И природа как никак не делает глупостей. Хоть не всё нам нравится.       У неё вместе с судорожным выдохом, комком в горле из облегчения с души скатилось что-то тяжёлое. Стало легче, словно они разрешили какую-то проблему, что висела камнями и мешалась. И от этого освобождения ей захотелось расплакаться.       Оно таилось на душе слишком долго, и теперь суровое и прямолинейное мнение со стороны не унизило её. Помогло. Кирса попыталась успокоиться, чтобы не дать слезам позорного проявления. Иначе констебль примет это за женскую дурость, да и сама она не любила быть слабой. Сосредоточилась на продолжающемся, мерном танце и на том, что может принять слова Рейнарда, когда тот говорил, что запах не важен. В глазах всё же защипало, но она быстро сумела это сморгнуть. — Приливает кровь. Значит, запах появляется, — спросил Корбл голосом чуть отстранённым, равнодушным, — когда девушка сама возбуждается? — Мне кажется, что от самого секса он появляется, чисто по природе. С небольшим притоком крови, но, — Кирса сжала пальцы, покрепче ухватывая надёжное предплечье партнёра, — да, запах становится гораздо сильнее, если я хочу. — И ты его сама не чувствуешь? — мерно продолжил констебль и наконец посмотрел на неё сверху вниз.       Девушка чужой наклон почувствовала и подняла голову к нему, задумалась. Вполне серьёзно как и его взгляд сдержанного, но интереса. На несколько секунд ушла в воспоминания, не боясь, что те как-то расстроят её. — Нет, я даже не могу сказать, чем тот пахнет, — наконец ответила лесничий, чуть прищурилась: — Я чувствую, как тот вырабатывается, но не носом.       Мужчина коротко кивнул, нахмурился. Тоже ушёл в какие-то свои мысли, так что Кирса вновь обратилась к танцу. Движения за это время стали более слаженными. Её тело точно впитывало манеру наставника. Не быстро, но всё же уже лучше, чем в начале. — И он доставляет мужчине удовольствие, — внезапно произнёс констебль, хмыкнул. — Природа весьма затейлива. Знаешь, я давно не получал его, уже забыл как это по-настоящему. Леслая слишком меня выматывает, — он шумно потянул носом, покачивая головой. — Ты можешь поговорить с ней, — девушка улыбнулась краешком губ, аккуратно и без насмешки продолжая их беседу, — но, кажется, ты уже пытался. — Она начинает невыносимо себя вести, когда, — Корбл прервался, видимо, спохватываясь за естественную грубость, что чуть ли не слетела языка, — нету. И с возрастом это не снижается. Она уже подарила мне восемь детей. Я думаю, подарит и ещё пару. Но я хотел бы снова почувствовать желание, а не потребность или необходимость, обязательство хорошего мужа, — взглянул на лесничего более испытующе. — Я умею доставлять женщинам удовольствие, Кирса. По-разному и куда лучше, чем те двое. Это будет честнее, чем если я просто вдохну твой запах, когда с тобой будет Рейнард.       С губ Кирсы слетело хмыкание: и этот же человек ещё возмущался разгульности маркграфа. Но впрочем сейчас её такое предложение не смутило и не столь спугнуло.       Свою честность мужчина действительно сохранял — он не наставлял насилия, как и проявил своеобразное уважение. Как и любовь. В замке эти близкие люди, коих постигла трагедия много лет назад, словно срослись в необычную, но всё же семью. И удивляло, что она могла найти разную гармонию, созвучие с ними. — Давай, с этим немного позже? Мне нужно время, — мягко сказал девушка, не отнимая рук и не делая попыток отодвинуться, — но не так как с танцем. У тебя хорошо получается, когда ты сам танцуешь, а не стоишь у доски. — Это как раз-таки дело не хитрое, — менторским тоном провозгласил Корбл, утаивая своё довольное согласие к затронутой и пока закрытой теме и тому, как ту повела девушка. — Ты должна это понять, Кирса. Это как рукопашная схватка, где надо чувствовать противника вживую и реагировать на его действия. Тебе доводилось так сцепляться, я знаю. Только танец это, — он сам неожиданно и очень коротко улыбнулся, — игра, и второй не твой враг, но твой партнёр. Надо так же чувствовать и играть. Надеюсь, с Рейнардом вы научитесь танцевать всем на зависть. Вы можете делать это превосходно, и я не говорю о точности и техничности исполнения. — Я понимаю, — отозвалась лесничий, продолжая заучивать шаги.       Она это чувствовала, что между ней и Рейнардом, занятому у одной из кладовых в эти минуты, то особое, недавно зародившееся, начинает расти и наполнять её. Именно оно идёт в начале, открывает ей больше к самой себе и даёт ей ощутить себя не просто живой, а собой по-настоящему. Даже в этом заочном принятии Гантрама и Корбла, предлагавших и свою любовь. И она могла принять это. Насладиться и собой в этом, и всем единением, что образовывалось так.